метод пристального взгляда

Целую неделю Сакура хочет ответить только на один вопрос: бежит ли она за призраками или они пытаются её остановить? И целую неделю ей мешают. Вокруг неё клубятся события и люди, а хотелось бы тишины и неподвижности. У правила «не лгать себе» есть обходные пути, позволяющие остыть, но какие тут обходные пути! Точно не тут и точно не после инфаркта. Этому телу хватило бы половинки первого, если бы носительницей оказалась кто-нибудь ещё… Нет ничего удивительного в том, что тишины и неподвижности дефицит. Главы кланов договариваются, так что Чин-сан остается на территории клана Учиха. Как подозревает Сакура, до её частичной дееспособности, а дальше как пойдёт. Сомнительно, что пойдёт хоть как-то. Мадара-доно и Хаширама-доно могли решить друг с другом что угодно, а их люди могли это принять: со скрипом, сквозь зубы и от желания пожить ещё, а не умереть от политического преследования в своём же поселении. Но на сглаживание этого конфликта уйдёт не одно десятилетие, и протягивать хотя бы нити — куда там мосты! — стоит по-другому. Но она падает с истощением, и главы кланов под шумок решают, что жест доброй воли искупит и нападение на детей, и выгорание единственной на клан медицинской работницы. (Аи-сан можно считать только за консультантку — и то в неудачный год). Если так посмотреть, всё идёт по плану: люди скрипят зубами, старательно смотрят в другую сторону, не пытаются убить — или хотя бы покалечить — сразу двух кровников, живущих под боком. Понятия «возмездие» и «справедливость» хороши, но Сакура уверена, что часть Учих предпочла бы и то, и другое местным образом — напрямую. Что там с четырьмя дезертирами, их судьбой и судьбой пятого, ей неясно. Вот как кудахтать вокруг — так столько кандидаток, а как рассказать последние новости… Впрочем, на пятое пробуждение Сакура замечает, что Чин-сан нервозно дёргает бровью, а её напарник следит за передвижениями Учих ещё внимательней. Похоже, мир укрепили жертвами. Чин-сан работает за троих, как обычно делает Сакура, и в этом виден опыт. Хаширама Сенджу так и не появляется, очевидно, что её случай не настолько безнадёжный. Сложно сказать, насколько это её радует, а насколько разочаровывает — и речь не о случае. Хаширама заставляет всплывать и ныть те воспоминания, которые не затрагивались видом Мадары Учихи. С этим проще — он агрессивный, высокомерный, раздражающий и бессмертный в своей самоуверенности сноб. В нём нет Саске, а в Хашираме нет Наруто. Зато у Хаширамы есть преимущество: он не относится к ней как к ресурсу, который можно прижать. Сомнительно, что от доброты душевной, а прижать же не может — не в его клане она окапывается. Сакура выбирает не разочарование. После серьёзного истощения и инфаркта миокарда прощупать границы тела — поступить дальновидно. Слабое тело, естественно, норовит взбрыкнуть. Сакура могла бы с этим смириться и отлежать положенное, но у неё столько терпения просто нет. Старуха Аи больше не появляется — у Сакуры есть подозрение, что к этому прикладывает руку Изуна-сама. Зато Минами, её сына, Куро, Рей, Йоко — сплошные излишки. По шкале от Куро до Аи-сан твёрдую середину занимает Минами; Йоко ближе к Аи-сан, а Рей к Куро. Нара и Ари в шкалу не попадают, потому что надоедают меньше всего. Ари появляется всего несколько раз и ненадолго, потому что не может оставить Рэнджи на Нару. У него как раз начинается трёхлетний кризис, и Сакура сочувствует женщине безмерно. Но каждый раз, когда та приходит и обнимает Сакуру и нежно, и сильно одновременно, это отдаёт сгустком тепла в груди. От неё пахнет домом — очагом, едой, ребёнком. Сакуре это нравится. Один раз заходит Аната, старательно изображающий, что только сопровождает жену. Он смотрит на Сакуру внимательно, а в конце, когда собирается уйти с Ари, прокашлявшись, говорит: — Казнили тех Сенджу, будьте спокойны. А вот и приятные новости. Ари смотрит на него убийственно, во взгляде читается: как можно быть после такого спокойной? Между ними просачивается Нара, пожимает руки Сакуры, успокаивает мерным шёпотом: мы возносим за Вас молитвы. Сакура обнимает и её, чувствуя, как женщина-Учиха коротко вздыхает ей в плечо. — За что же Вам это всё… — сокрушённо спрашивает она. — Вы, Сакура-сан, помолчите в следующий раз. С Вашим-то здоровьем!.. Решив не комментировать, Сакура тоже вздыхает. Нара принимает это за скуку и приходит в гости с го. С икебанами повозиться было бы приятнее, но под руку обязательно кто-нибудь бы влез. А когда Сакура мерно следит за ходом игры в уютной партнерской тишине, даже Йоко предпочитает не вмешиваться, а уж Рей-то ходит на цыпочках. Нара не говорит, она наблюдает, а Сакура предпочитает это активной беседе с её сестрой. Поэтому, когда Чин-сан появляется для вечернего и утреннего осмотра, у Сакуры (у Минами, если быть точной) всегда кто-то есть. Чин-сан каждый осмотр начинает с того, что пытается всех выставить, на что Учихи — как по команде — впиваются в неё немигающими взглядами, как стая летучих мышей, планирующих разделать кролика. Так что напарник Чин-сан, обычно молчащий и похожий на декорацию, дважды в день приобретает грозные черты и излучает предупреждающую дозу опасности. Учихи щетинятся. Приходится вмешиваться: охать, постанывать, кашлять, со вздохом обмякать, бессильно закрывать глаза, вздрагивать… Сакура ещё ни разу не повторяется. В итоге Чин-сан добивается того, что с Сакурой остаётся хозяйка дома и служанка, а все остальные временно удаляются по множеству «очень важных дел». Пока Сакура покорно изображает немощь, Чин-сан занимается регенерацией тканей. Она почти не разговаривает, что обеих устраивает. Сакура сочувствует ей. Никто не говорит об этом вслух, но с появлением в поселении Сенджу градус враждебности к чужим возрастает. Эффект распространяется и на неё. Минами думает, что Сакура не слышит шёпота, ну и пусть считает так дальше. Благодаря этому подслушивается, как Йоко пересказывает последние новости. Минами ругается сдавленно, но очень виртуозно: как они смеют, это же для них; как только язык поворачивается, забыли, кто вытаскивал их детей; её-то чего винить, это же если бы не Мадара-доно… Сакура внезапно обнаруживает, что это её вина, что Сенджу находится среди них, что это всё потому, что она сама Сенджу… Не то чтобы непредсказуемо. Претензии стоит предъявлять Мадаре-доно, который отправляет детей туда, откуда их приносят в таком состоянии, — и все это в глубине души понимают. Но кто же осмелится сообщить главе клана, что он думает о внешней политике? Восстанавливая ситуацию по ключевым событиям, Сакура считает, что понимает. Если речь идет о дезертирах, мирном договоре и пострадавших новичках, то, возможно, они были в патруле, на который никто не должен был напасть. Часть обучения, вписывающаяся в политику главы клана, — дети должны выживать. Но Мадара Учиха идёт по следам Сакуры и не принимает во внимание человеческий фактор. Стоило быть с ним снисходительней при последнем разговоре, но спустя инфаркт миокарда она не жалеет о том, что поставила его на место. Он распадается на плохого и хорошего полицейских: один концентрирует ки до загустевания воздуха, другой тащит в поселение Сенджу и объясняет это заботой и о соклановцах, и о Сакуре. Настолько типично для представителя власти, что даже скучно.

***

В отрывках свободного от людей времени она пытается найти ответ. Так бежит ли она за призраками? Тогда, над отравленным мальчишкой, Сакура чувствует знакомое и почти тянется. Было ли это видением сбоящего от перегрузки мозга? Просто восприятие вовремя успевшего Хаширамы Сенджу? Может, сработала цепочка узнавания, ведь Хаширама — дед её шишоу. …и как, интересно, этот дед вообще успевает? У Сакуры есть версии, но хотелось бы конкретики. Будь она суеверной — замечала бы закономерности в звёздных движениях, чертила бы предзнаменования на воде и смирялась с тем, что что-то выше её понимания. Длинная жизнь каждому даёт разное. Сакуре она даёт уверенность в том, что лучший рок — тот, который она не ищет. Должна ли она была тут умереть? Не это ли её судьба? Жила ли она всё это время, чтобы вернуться в темноту прошлого? Или это просто предупреждение? Столько всего сходится — дорожка из крошек к обрыву, откуда сложно не упасть. Не ей, но многим. Сакура знает свои возможности и может расценивать это только как намёк, если бы верила в намеки от судьбы. Намёк не намёк, а если это и замысел… что может смертная? Смерть не пугает, ведь Сакуре нечего терять. Даже если она умрёт тут, у неё не остаётся сожалений. Она получает достаточно, чтобы не сожалеть об упущенном. Да, не получится увидеть, насколько далеко зайдёт человечество и как однажды люди перерастут свою тягу к разрушению. Но Сакура и не планирует жить вечность, только до момента, когда ей наскучит. Перерождения Наруто и Саске будут двигаться дальше, поколения за поколениями, и ничего не изменится, просто из трёх переменных исчезнет одна. Никто не заметит. Всё, что Сакура накапливает, послужит людям: внушительный капитал разойдётся на благотворительность, на спонсирование, на гранты и премии. В масштабе общественных проблем это крохотный вклад, но она делает, что может. С какой стороны ни посмотри, она оказывается в ситуации ожидания, поэтому предпочитает не множить хаос.

***

Проходит около полутора недель прежде чем Чин-сан, удовлетворённая процессом восстановления (Сакура запускает его, поднакопив чакры), даёт добро на расширение списка посещаемых. Аи-сан появляется с таким видом, будто и не уходила. Всё такая же бесцеремонная, наглая и агрессивная старая ведьма осматривает её, цыкает языком, неодобрительно смотрит на Рей, морщит лицо в сухофрукт и уходит. Возвращается через пару часов, окутанная парами и горечью, с целым кувшином отвара. — Для таких слабосилок, как ты, самое оно, — заявляет она и триумфально впихивает кувшин Чин-сан, добавляя: — Яда туда не надыши. Они смотрят друг на друга убийственно, почти искрит, так, что приходится вмешаться. Сакура покашливает, чем бросается на амбразуру заботы. Её навещают попавшие под руку Сенджу мальчишки. Отравленный с костылями, а пробитый едва ли насквозь двигается с большой осторожностью. Они передают робкие приглашения в гости, благодарят, смотря как на божество. Даст ли им наступивший мир шанс на взросление? Сакура хочет надеяться. Забегает навестить Юраи-сан, у которой по лицу видно, что помощь не повредит. Пускать Сенджу к беременным — это какой должен быть безнадёжный случай? Заходит Танака, невнятно бурчит о том, что ей нужно поскорее поправляться и больше главе клана так явно не хамить. «Явно», — Сакура так и записывает. Кроме Танаки появляется целая делегация родственников и родственниц учениц. Все они очень сдержанно желают ей скорейшего выздоровления. Одна из молодых матерей, выбившаяся из благожелательного настроения группы, советует Сакуре быть терпеливее и хитрее. Другими словами: если что и делать, то неявно. Чин-сан ответственно запоминает совет и тут же выставляет их всех — хитро и терпеливо. Присутствующая Минами даже опускает глаза, скрывая, что этим удовлетворена. Вообще у Чин-сан, несмотря на её возрастающую нервозность, все задатки тут остаться. Ей нипочём ни фамильное высокомерие, ни летучемышиные взгляды, ни попытки показать ей её место. Либо она тоже старше, чем выглядит, либо у неё была отличная практика в домашних условиях. Самые гармоничные отношения у Чин-сан складываются с Нарой. Они молчат. С учётом того, что молчание не приправлено напряжением или агрессией, Сакура может говорить о налаженном контакте. Чтобы вселенная пришла в равновесие, Чин-сан всё так же не ладит с остальными. Аи-сан при встрече пассивно-агрессивно кряхтит о вреде лечения непонятно кем и о том, что Чин-сан ещё учиться и учиться. Сакура, запомнившая первое высказывание, гласившее: «ты там как ни старайся, а эту не обскачешь», — принимает это за выражение материнской гордости. Чин-сан, к её чести, на подначки не ведётся и невыносимо — для Аи-сан — игнорирует любые темы, кроме профессиональной. За то время, что ирьёнинша Сенджу живёт среди Учих, любопытство у неё не выветривается, а наоборот усиливается, а вот напускное равнодушие обтирается по краям. Так что на профессиональную тему она поговорить не против, это чувствуется. Но Чин-сан так и не решается перейти в открытый диалог. У всего есть пределы, у Чин-сан, которая живёт только первую жизнь — и то её начало — нет такого запаса наглости. Сакура его имеет, но ей малоинтересны методы Сенджу. Всем им, уже модернизированным, она учится у Цунаде-шишоу. Было бы неплохо поспрашивать Чин-сан о жизни в клане Сенджу, но вряд ли там будет так же безмятежно. Это у Учих даже первокурсница медицинского сделает головокружительную карьеру. В среде Сенджу будет интереснее и опаснее. Учихи о методах Сенджу знают немного, а Сенджу своих видят издалека. Нет, если тут достанут, она задумается об эмиграции. Почему бы не прикинуться Сенджу по бабке? Обратное же не докажут.

***

Посещения становятся не единственной свободой. Спустя пару дней Сакура получает разрешение двигаться не только в комнате. Есть некоторое удобство в том, чтобы жить в мире, где не поощряется долгое восстановление. Рей делает, что может, но традиционное бельё вместо удобного раздражает Сакуру достаточно. Ещё немного, всего два дня, — и она выбивает себе привилегию жить отдельно. Как и у всякой привилегии, у этой есть свой недостаток. Рей окружает её вуалью заботы настолько плотной, что становится сложно дышать. Ладно Рей! К Сакуре поваживается заглядывать Аи-сан. Терпеть эту старуху вне рабочих отношений ничуть не проще, чем Изуну-сама с его желанием лечиться быстрее крестьян. Вот бывает же иногда нормальной, а иногда как замкнёт!.. Когда Сакура ругается с ней при Чин-сан, последняя старательно изображает нейтральность, но некоторое злорадство всё-таки прослеживается. Сама же бабка, не желая ронять лицо при лиходейке Сенджу, нападает с двойным азартом. Слава богиням медицины, чакрорезерву и преобразованиям, Сакура с демонстративной наглостью поправляется назло всем прогнозам и добивается доступа в лечебницу. Хотелось бы прорваться сначала к ученицам, но там гарантирован взрыв эмоций, а эмоции она решает отложить. Пересчитав возможности на это тело, она решает идти шажками и попутно пинаться. Ей-то что, а вот Учихи пусть считают иначе. — Вам нельзя перенапрягаться, волноваться и нарушать режим дня, — не взяв аргументами, берёт упрямством Чин-сан. В холодное, почти зимнее утро Сакура почти с ней согласна — не хочется вырываться из тёплого гнезда одеял. Такому некомфортно-нежному в условиях зимы телу нужен уход, но чему ещё нужен уход — репутации. Она не планирует лежать так до весны. Поэтому Чин-сан остаётся только снабдить её взглядом средней степени тяжести и умыть руки. Взгляд, который она практикует на Учихах, с Сакурой не срабатывает. Существует профессиональная солидарность, но её для того, чтобы дать себя продавить без особой выгоды, недостаточно. Будь выгода более ощутима, Сакура ещё бы задумалась, а так… Она закрепляет деревянными заколками тугой пучок, тепло одевается и триумфально вышагивает на улицу. Триумфальность слегка портит Рей, которая семенит хвостиком и готовится если что хватать. По другую сторону с непробиваемой невозмутимостью шагают Сенджу. Чин-сан старательно не смотрит в сторону сопровождающего их Акико. Акико старательно делает вид, что этого не замечает. Ирьёнинше Сенджу, по-хорошему, стоит благодарить какого-нибудь местного бога за то, что это не наблюдает Аи-сан. У той ни чувства такта, ни ощущения социальной неловкости. Люди здороваются с ней. Женщины улыбаются, не задевая доброжелательностью Чин-сан и её напарника, обещают зайти, приглашают к себе, интересуются, как у неё получилось так быстро поправиться. С мужчинами проще — они советуют беречь здоровье, передают пожелания и приглашения от своих жён, матерей, бабушек и чёрт знает кого ещё, кто не встретился Сакуре по пути. Чин-сан получает столько скрытых презрительных, ненавидящих, мстительных, злых взглядов, сколько, возможно, не получала за всю жизнь. Собирающаяся сгладить это Сакура улыбается мегаваттно, чем вызывает у некоторых Учих кислые мины и неприязненные взгляды. Очевидно, недовольны те самые, считающие, что во всём виновата крестьянская лекарка, а не их собственный глава. Это могло бы быть забавно, но всё же немного задевает. Повторить номер с воззванием к здравому рассудку пока не тянет, но пусть кто-нибудь обвинит её в лицо. Мастер-классы она раздаёт с исключениями, и Чин-сан пока что в исключения попадает. Ей не повредит поддержка. Так как через порог инстинкта самосохранения никто не перешагивает, Сакура врывается в лечебницу с боевым настроем. Её там встречает Аи-сан, которая при виде Чин-сан морщится, как от вяжущей хурмы. Очевидно, тут происходят подвижки — ничем другим напряжённую тишину не объяснить. Сакура, закатав рукава, занимается двумя делами одновременно: работает социальным клеем и разбирает накопившиеся случаи. Их быть не должно, ведь в поселении оказывается ещё одна ирьёнинша, тем более, что Сенджу. Куда там крестьянской знахарке!.. Но Учихи игнорируют возможность познакомиться с методами кровников поближе, даже если это противоречит здравому смыслу. Сакура узнает, что чтобы залечить перелом перетренировавшемуся восьмилетке, Чин-сан приходится не меньше часа убеждать родителей в своей профпригодности и в своих прозрачных намерениях. Но это исключение. Остальные просто не приходят, а лечатся по домам и при помощи Аи-сан. А кого-то просто не пускают. По лицу Чин-сан, заострившемуся и напряжённому, видно, как она к этому относится. Ирьёнинша и выглядит уже не настолько самоуверенной, зато раздражённой. Теперь её не отнести к отряду зайцеобразных. Даже вьющиеся светлые завитки на висках торчат воинственно. Сакура может спланировать что угодно, но тут раздражение пробивает и её. Посмотрите на них! Они теперь выбирают, от кого получать медицинскую помощь! Воистину, чем больше вариантов, тем сложнее выбрать. Чин-сан не нравится быть подшефной — в ней есть высокомерная черта, свойственная гениальным профессионалкам: она уверена, что никто ничему её уже не научит. Это она зря. И раз уж ботанико-химический кружок Сакура пока откладывает…

***

Аи-сан протестует. Аи-сан хватается одной рукой за сердце, второй — за голову. Аи-сан грозит Мадарой-доно. Юраи-сан делает примерно то же самое, только экспрессивно и на всю громкость. Их, наверное, слышно на другом конце поселения. Как ещё солидарные не подтягиваются? Спустя полторы минуты экскурса в межклановые отношения у Чин-сан дергается бровь. В спор она пока не вступает, но чувствуется — Юраи-сан стоит приготовиться, Чин-сан из упрямства сделает что угодно, чтобы получить желаемое. Сакура, всего-то поделившаяся жутким слухом, подлившая масла в огонь и наблюдающая с удовольствием, предлагает Юраи-сан позвать Изуну-сама. Удобно, что у повитухи Учихи и у ирьёнинши Сенджу, несмотря на их идеологические расхождения, есть нечто общее. Так что Юраи-сан одаряет всех присутствующих огненным взглядом и, печатая шаг, действительно идёт за Изуной-сама. — Только б на Мадару-доно не напоролась, — кряхтит ей вслед Аи-сан, присевшая на табурет. — Притащит же! На нашу голову… На их головы всё-таки находится младшенький. При виде Чин-сан Изуну сводит лицевой судорогой, ненадолго и незаметно, но Сакура момент ловит и удовлетворённо складывает руки на животе. Изуна-сама не обманывается. — То есть, — с расстановкой, но ещё без ки, формулирует он запрос, — ты предлагаешь пустить к женщинам на сносях Сенджу? И смотрит на Сакуру. Смотреть ему стоит на Чин-сан и задавать вопросы тоже ей, но он решает выбрать из двух зол меньшее и промахивается. Оба Сенджу делают вид, что ничего не слышали. Юраи-сан, явно просветившая Изуну-сама в подробностях, вскидывает подбородок и обозревает всех взглядом, которым смотрят на старавшихся, но проигравших. Аи-сан этого ей не прощает и доступно объясняет повитухе, где она видела все эти ужимки и что сделает, если увидит ещё раз. Угрожает она с чувством, снабжая монолог агрессивным кряхтением, сверканием глаз и поминанием различных родственников. Вообще, это вторая ошибка Юраи-сан за весь предшествующий разговор. Первую она допускает, когда смотрит на спрятавшуюся за Аи-сан и невовремя подавшую голос Рей, так, будто не верит, что Рей умеет говорить, что Рей может говорить и что Рей вообще говорить позволено. Старуха, на удивление, принимает это близко к сердцу и тогда на неё только зыркает, но сейчас, очевидно, обиду накапливает. Вот никогда же не похвалит! Сплошная старушечья брюзгливость и беспросветная неприязнь ко всему сущему, кроме внучек и зятя, а как копнёшь… Интересно, Аи-сан понимает, что таким образом заступается и за Сенджу тоже? Даже если и понимает, то не прекращает. Чин-сан от такой защиты расцветать не спешит — и правильно делает — и старательно вслушивается, очевидно, ища подвох. Изуна-сама демонстративно глохнет на минуты полторы, и, когда бабка выдыхает, переводит скучающий взгляд с точки в пространстве на Сакуру. Семейная атмосфера. — Вы всё неправильно поняли, — с расстановкой отвечает Сакура на забытый остальными вопрос. — Это не я и не к беременной. Йоко-сан случайно узнает, что кормилица Аянамэ-сан отговаривает Каору-сан от посещения Чин-сан. Несомненно, из заботы о её жизни и здоровье. Йоко-сан жалуется на это Юраи-сан, Юраи-сан поддерживает Аянамэ-сан… — Кратко, — Изуна награждает Сакуру взглядом, от которого только сильнее хочется поддеть. Чин-сан покашливает, неотрывно разглядывающая плечо Изуны, и дёргает себя за кончик косы. То, насколько ей некомфортно, можно считывать даже без погружения в физиогномику. Вся её фигура, обычно несгибаемая: расправленные плечи, вздёрнутый подбородок, плавные движения, — становится менее заметной. Юраи-сан успевает вмешаться только единственным звуком: «А!..». Изуна-сама прерывает её взглядом и сухо объясняет, почему он тратит на них всех время, как они должны быть ему за это благодарны и насколько ему хочется с ними разбираться, и не пойти бы им к его брату… Аи-сан, покосившись на Сакуру, грузно вздыхает и, взяв ответственность, бурчит: — Не будем Мадару-доно тревожить. Удивительно, но в этом конфликте старуха выступает только в начале и говорит даже не о том, насколько это безумная идея, а о том, что этой идеей они взбаламутят массы. Эмоциональная манера и наносной трагизм значения не имеют. Причины для волнений есть, но Сакура предусматривает это. Взбешённая Йоко возвращается от повитухи, собирает группу из возмущённой Ари, от которой и узнает о слухе, неприятно удивлённой Нары и замкнувшей квартет Минами. Они навещают Аи-сан, которая к тому времени раздражена от того, что вынуждена терпеть в лечебнице сразу двух проходимок. Так складывается, что одна из проходимок хватается за голову, а вторая за сердце. Первая обнаруживает необычайную солидарность с женщинами-Учихами, а вторая, держась за сердце, предлагает решить вопрос мирно и разумно. Аи-сан выталкивает группу возмутительниц спокойствия на зимний воздух, хватается за сердце сама, а потом приглашает Юраи-сан и требует объясниться. — Каору-сан осенью родила двойню, выжила чудом, — Сакура делает паузу. — Я попросила кормилицу присмотреть за ней, но Каору-сан пару дней назад неудачно наклонилась. Повредила поясницу?.. Да! Поясницу! Она хотела прийти на лечение, но кормилица её отговорила. Слушающий её с сомнением, проглядывающим даже сквозь фамильное снисходительное высокомерие, Изуна-сама надламывает брови. — Мадара-доно приказал мне восстанавливаться, — вольно трактует последний их разговор Сакура, — и я не могу ей помочь. Аи-сан не лечит чакрой. А Чин-сан… — Сенджу! — с чувством напоминает им всем Юраи-сан, задавленная, но не сломленная. Всё это время простоявший в углу лечебницы напарник Чин-сан наращивает разминочную дозу угрозы и подаётся вперёд. — Я тут, чтобы лечить! — Чин-сан расправляет плечи, явно ожидавшая ксенофобной нападки для пояснения позиции. — Лечить! А вы предлагаете подождать! Подождать, пока помочь ей станет сложнее? Сакура-сан делает всё, чтобы её спасти, а вы? Повитуха, как и в прошлый раз, начинает задыхаться от ярости. Её можно понять, но Сакура не собирается. — Я предложила дать Чин-сан её осмотреть… как Вам сказать… при всех нас?.. — она разводит руками. — Но Юраи-сан очень волнуется, что Чин-сан сделает Каору-сан хуже. Вообще случай это удивительный хотя бы своим существованием. Насколько могло быть нехорошо женщине, чтобы пойти за лечением к кровнице? Тем, кто не дал ей получить помощь, с рук это не сойдёт. Напарник Чин-сан разглядывает Юраи-сан с презрительной гримасой на невыразительном лице. Аи-сан смотрит угрожающе из-под тяжёлых век на всех. Рей за её спиной только вздыхает и смотрит сочувственно, причём на Изуну-сама. Больше никто Изуну-сама не жалеет. Юраи-сан, демонстрируя халатное упрямство, скрещивает руки на груди и готовится выступить соло. — Изуна-сама, — Сакура не дает ей встрять в диалог, — Вы не могли бы нам помочь? — когда Изуна-сама приподнимает выгнутые брови, она выдыхает с чувством: — Вы же обычно наблюдаете, как проводятся сложные операции! При Вас ни у Юраи-сан, ни у Аянамэ-сан, ни у Каору-сан не будет никаких опасений! Интересно, насколько быстро и как Изуна-сама объяснит части участниц то, насколько недопустимо выставлять в таком свете внутренние дела клана? Решать это при Чин-сан очень дипломатично. Но, похоже, Изуну-сама достаёт быть посредником и связываться со всем, что планирует Сакура. (Ничего, скоро она перейдёт на его старшего брата). Сакура, вовремя нашептавшая одной из участниц, что к чему, очень хочет на это посмотреть. Ари, услышавшая от нашептавшей ей Рей, естественно, источник не сдаст. Рей принимает в этом непосредственное участие просто потому, что Сакура её просит. Вместо кучи вопросов она задаёт только один, и приходится ответить ей, что лучше уж Сенджу, чем погребальный костёр. До костра не дошло бы, но Рей об этом знать не стоит. Правда, судя по её лицу, Сакура может сказать, что служанка уже не раз пожалела, что согласилась. — Я, по-твоему, кто? — с претензией на «как ты смеешь» интересуется Изуна-сама. — Женщина хочет получить помощь, значит, ваше дело её оказать! Я не собираюсь тратить на это время снова. Препятствовать получению помощи — идти против приказа главы клана. Кто забыл — я напомню. У Юраи-сан взбухают жилы на шее. Аи-сан смотрит на повитуху с превосходством. Напарник Чин-сан удовлетворённо кивает. — Благодарю, Изуна-сама, Вы нам очень помогли, — жизнерадостно заключает Сакура и складывает ладони с хлопком. Не то чтобы он этому рад, но при чужаках не хочет рассказывать, как не любит решать частные ситуации, требующие сиятельного вмешательства сверху. Между прочим, вмешивающийся в частные ситуации по приглашению брат главы клана — это внушительный вклад в репутацию. Обнуляемый, впрочем, самой ситуацией. Ситуация аховая, и без серьёзной причины Сакура бы в это не влезла. Это вполне себе расшатывает под ней опору всеобщего принятия. Но та женщина хочет прийти на осмотр, никто не заставляет её идти, только удерживают дома. Ждут, видимо, пока Сакура снова развернётся во всю мощь социальной ответственности. Это они зря. Она вообще-то не планирует вмешиваться в межклановые дрязги — это не её дело. Но раз больше некому… вдобавок, Каору всё равно бы пришлось прийти. Так лучше уж сейчас. Скандал мощный, прокатившийся по всему поселению, но на этом пик возмущений схлопывается. Каору заглядывает в лечебницу через два-три часа после разбирательств с Изуной, неловко посматривает на ирьёниншу Сенджу, с большим облегчением выхватывает взглядом Сакуру, выкладывает жалобу. Притащившая её едва ли не на себе Ари удовлетворённо кивает. Под немигающими взглядами Учих Чин-сан осматривает её и принимается за лечение. — Спасибо Вам, — Каору спустя минут сорок выпрямляется с опаской, но, почувствовав, что поясница снова в рабочем состоянии, выдыхает. Ирьёнинша Сенджу делает вид, что чужое облегчение на неё не влияет, но, похоже, это первое «спасибо» за пару недель. Она дёргает себя за кончик косы, смотрит на Каору из-под светлых ресниц и скупо говорит профессиональное: — Это моя работа. — Не прибила, и ладно, — осаживает её Аи-сан, выглядящая как старая нахохленная и брюзгливая ворона. Выставленный на время осмотра напарник Чин-сан заглядывает в госпиталь. Убедившись, что все уже одеты, он проскальзывает внутрь. — Застудил всё! — скрипит Аи-сан. — А ты, глупая девчонка, кого слушаешь? Аянамэ запретила! Что, ждала, пока Сакура поправится? Каору неловко покусывает уголок губ и признаётся, что сама опасалась. — Сакура-сан… она что только не умеет, — она поправляет рукав юкаты. — А Вы… Вы извините, но Вас тут никто не знает и знать не хочет. Даже удивительно, насколько это тактично для разговора с кровницей. — Я сама бы Вас не знала, — Чин-сан складывает руки на груди, карие глаза упрямо блестят. — Но кто нас спрашивает? Каору вздыхает и покачивает головой в удивительном жесте солидарности. — А вот придержали бы своих выблядков, — напоминает о себе Аи-сан, брезгливо и зло сморщив лицо, — и не пришлось бы… Мимика у нее выразительная. — Они отступники! — выцеживает напарник Чин-сан. — Мы выдали их! — Этого что, достаточно?! — вскидывается притихшая Ари с яркой ненавистью. — Из-за них едва не умерли трое человек! И кто?! Наша лекарка и двое юнцов! — Именно поэтому я тут! — резко и громко отвечает вместо напарника Чин-сан и расправляет плечи. — Никто не рад, но это решили без нас! — Это правда, — соглашается с ней Сакура, чем сразу вызывает несколько взглядов в упор. — Мне много нельзя. Но Чин-сан ухаживала за мной и не пыталась навредить. Нельзя сказать, как этот аргумент действует на Учих, но Ари нехотя замолкает. В её узких туманно-карих глазах настолько высока концентрация несогласия, что страшно становится. Зря женщин-Учих не обучают как шиноби, ой зря… Воспользовавшаяся паузой расторопная Рей предлагает Каору проводить до дома. Та соглашается, очевидно нежелающая участвовать в скандале. За ними нехотя выходит и Ари, спасибо тяжёлому взгляду Аи-сан. Когда в помещении оказывается только старуха, Чин-сан с напарником и Сакура, первая грузно усаживается на табурет и заявляет: — Хочешь жить спокойно, рот закрывать вовремя научись. У Чин-сан выгибаются сразу две светлые брови. Некоторое время они меряются взглядами, где Чин-сан, к её же большому удивлению, не побеждает. Спустя победу Аи-сан слегка добреет, бормочет что-то о занятиях и пытается выставить всех из лечебницы. Так Сакура узнает, что её девочки не брошены на произвол самообучения, что обучает их эта старая ведьма, и что в будущем они вернутся к ней с большим удовольствием.

***

Ещё целую неделю, наполненную напряжением, шероховатостями и острой неприязнью, Чин-сан находится на территории клана Учиха. Сакура оказывает ей поддержку ненавязчиво, почти незаметно, и всё-таки ирьёнинша Сенджу всё замечает. Их не оставляют вдвоём одних, но Чин-сан снижает градус покровительства и даже иногда только бездонно смотрит, а не пытается поставить кого-то на место. За это Учихи только смотрят в ответ, а не пытаются разделать. Даже Аи-сан к концу недели нападает на неё только пассивно-агрессивно, а не просто агрессивно. То и дело заглядывающий в лечебницу Акико убеждается в том, что Чин-сан ещё жива, никем физически не обижена и занимается своим делом. По очереди забегающие Ари, Минами, Йоко и Нара проверяют то же самое, только с Сакурой. И тем не менее, чем больше времени проходит, тем больше Учихи смотрят косо. Йоко приглушённо советует Сакуре, пока они пьют чай, не вставать на сторону Чин-сан. На разумное замечание, что сторона Чин-сан — сторона медицинской работницы, Йоко сначала вздыхает, а потом говорит прямо, как обычно и делает. — Не все считают Вас достойной находиться среди нас. Вы опекаете Сенджу. Это не нравится многим из нас. Их больше, чем Вы думаете. — Она спасает мне жизнь, — напоминает ей Сакура, чинно складывая ладони на коленях. Брови Йоко вздрагивают. Одно мгновение приносит быстро улетучивающуюся смесь симпатии и понимания. В этой попытке предупредить можно заметить заботу. Сакура имеет привычку смотреть глубже, и глубже — это нежелание раскалывать клан на несколько частей из-за полезной чужачки, опекающей чужачку-кровницу. Но даже так можно признать приятную часть. — Йоко-сан, — она поднимает взгляд, но смотрит не в лицо, а насквозь, задумчиво и внимательно, — я хочу приносить пользу. Чин-сан это делать приказано. Чем я могу помочь сейчас? Только если разговорами и старыми методами! Я не опекаю её, я ей не мешаю. Она на то и женщина-Учиха, чтобы усомниться. — Вы смотрите на это здраво, — Йоко неприязненно поджимает верхнюю губу. — Но Вы не Учиха, и Вы не Сенджу. Для Вас наша вражда не значит ничего! Нет, всё-таки умеют женщины-Учихи быть правыми. Нельзя сказать, что эта вражда значит для Сакуры «ничего». У неё есть понимание процесса, она знает, как это развивается и как сглаживается, тут нет ничего сложного. Конкретно эта вражда для неё — прошлое, которое смоется водой, как песчаный замок — мягкой, но бескомпромиссной волной. — Я помню, кто я, Йоко-сан, — она степенно расправляет невидимые складки на коленях. — Меня интересует только здоровье приходящих за помощью. Чин-сан интересует то же самое. — Считайте как угодно, но при чужих ей не потакайте, — приказывает Йоко, смотря с неприятной уверенностью во взгляде. — Я поняла Вас, — покорно соглашается Сакура, решив, что уточнение понятия «потакание» даст границы, соглашаться на которые вслух ей не понравится. Женщины-Учихи и их каменная уверенность в том, что они знают, как лучше!.. Она хоть понимает, что называет чужой не Сакуру, а враждебно настроенных соклановцев? Но дальше это не заходит. Мадара-доно умеет чувствовать пределы терпения, что свои, что чужие. Чин-сан прощается с Сакурой не без облегчения. Весь тот полуволчий вид, приобретённый за несколько недель жизни среди кровников, Чин-сан прячет за улыбкой и воодушевлением. Крестьянская знахарка завидовала бы ей — Чин-сан может сбежать отсюда. Но крестьянская знахарка до такого момента бы и не дожила. — Я многому у Вас научилась, — признаётся ей ирьёнинша Сенджу и пожимает её ладони своими. — Как и я. Вы спасли мне жизнь, хотела бы я однажды вернуть долг, — Сакура улыбается ей, пусть на них и смотрят Акико, Аи-сан, Йоко и Минами и Изуна. Прощание быстрое и церемонное. Ирьёнинша с удовольствием растворяется в утренней золотистой дымке, всё такая же яркая, прямая и не сдающаяся. Сакура надеется, что Чин Сенджу станет пылью времени не в ближайшее десятилетие. С её уходом чувствуемое в воздухе напряжение растворяется. Вечером Сакура обнаруживает у своего порога весь набор учениц. Кровников рядом больше нет, значит, потомству ничто не угрожает. Укутанная их восторгом, сожалениями и радостью Сакура гладит головы, обнимает тёплые тела, обещает, что больше так делать не будет, принимает приглашения в гости — но позже, стремящееся к «когда-нибудь». Юи, воспользовавшаяся тем, что её бабуля работает в лечебнице, долго пересказывает, чем они занимались. Сакура мысленно перестраивает для них учебную программу, внеся побольше повторения. Сузу и Акане почти прыгают вокруг, потому что место на коленях надежно занимает Юи. Лин с Харукой синхронизируют вздохи. Ма-тян скромно прибивается с одного бока, Саико уступает второй бок близняшкам. — Давайте-ка начнем с повторения! — азартно улыбается им Сакура, используя стандартный приём. — А мне непонятно, — доверчиво признается Кита и, переглянувшись с близняшкой, вздыхает, — всё непонятно. — Бабушка Юи такая жуткая, — добавляет Кимико и стеснительно прячет взгляд. — Д-да, — Саико отрывисто кивает и ёжится, — жуткая… Не обижайся, Юи-чан. — Знаю, — вздыхает Юи. — Мне дома свистеть запрещает. — А нам — тут, — бормочет Сузу, косясь на Акане. — А мы на улицу свистим! — Акане расплывается в щербатой улыбке. Харука только вздыхает, дёргая сестру за рукав. — Мне тоже… не очень, — шёпотом признаётся Рей. — Я старалась, правда! Так как занятие внеплановое и проходит без надзора, некому осуждающе смотреть и покашливать. — Давайте об этом никому не скажем? — предлагает Сакура и прикладывает палец к губам. — А я вам заново расскажу. — А вы плакали, что Сакура-сэнсей злиться будет, — Лин посматривает на остальных с превосходством во взгляде. — Мы расстраивать не хотели, — тихо, но твёрдо отвечает ей Ма-тян. — Я не расстроилась, — честно говорит им Сакура с умилением. — Давайте заново, но сначала… Ученицы тёплые и признательные, любящие её и реагирующие на одобрение и внимание, пытливые и умные, всё-таки ещё крошечные люди. А крошечным людям нужно, чтобы их успокаивали, обнимали и подбадривали. Обнимая заново целую ватагу, гладя по волосам и спинам, утешая шмыгнувших и подбадривая активных, Сакура думает, что растит страшную силу.

***

Тело больше не сбоит. Уверившись в том, что чакрорезерв восстановлен полностью, Сакура запускает фоновый процесс укрепления. Будет живучей, пусть за чудо считают. Но пока считают за ребёнка, которого отпустили, чтобы он сделал несколько первых шагов. Приняв это за своеобразный вариант обезвреживания, Сакура решает обождать со своим ходом. Между вариантами «демонстрация слабости опасна» и «слабостью стоит пользоваться» сложно не выбрать второе. Поэтому, раз уж некоторые Учихи считают её слабой… Некоторый Учиха выбирает утреннее время, когда и Аи-сан, и Рей заняты своими делами. У одной сразу две внучки, запрыгнувшие на шею, Акико ведь пользуется свободой от слежки и сбегает отдохнуть на миссию. У другой домашние хлопоты, которые, несмотря на попытки Йоко, Сакура и не думает перенимать на себя. Раннее утро хмурое и неприятное, с нависшим тяжёлым небом, с сконцентрированной в воздухе пронизывающей ледяной сыростью — повезло же на потепление — с рвущим полы одежды ветром. Сакура берет на себя функции отсутствующего солнца и улыбается, здороваясь по пути в лечебницу с людьми на улице, с остатками накопленного за недели лечения обаяния. Обаяния у неё хватает на всех. Смертельной вражиной она становится ненадолго. По пути к ней неожиданно пристраивается нервная Юраи-сан. У неё тяжёлый случай, требующий осмотра. Очевидно, действительно серьёзный, если повитуха решает на время припорошить топор войны песком. Получает после выволочки приказ? Извиняться она не извиняется, но тон у неё едва ли не примирительный. Вместо того, чтобы поставить её на место, Сакура отмеривает небольшое количество пассивной агрессии и обещает зайти после того, как разберётся в лечебнице. Дел там на полчаса. Срочности нет, иначе Юраи-сан ворвалась бы к ней во время завтрака или ночью. Вот в это время Мадара-доно и вклинивается. Выросшая на пороге статная фигура уверенно занимает пространство и впускает в помещение мощный порыв ветра. Удобно подстроившая тело так, чтобы иметь выносливость как шиноби, но никоим образом это не демонстрировать, Сакура к погоде равнодушна. Поэтому если Мадара Учиха решил не дожидаться весны, чтобы заявиться в грозу — с бьющими молниями и громовыми раскатами, а найти подходящее время зимой… Она даже не делает вид, что впечатлена. В это неприятное утро он приносит на себе запах погасшей от сырости древесины, слегка туманной гари и трухлявой коры. Безмолвно наблюдающая за тем, как он плавно опускается на табуретку и принимается за верхнюю одежду, Сакура вдыхает поглубже, различая в принесенных запахах запах крови, и не разочаровывается. Ожоги заживлять быстрее и проще, а так… Мадара-доно решает, что может поступиться запретом на давление, значит, медицинская помощь ему не так и нужна. Случившаяся ситуация воспринимается с разных сторон, но с каких пор она должна выбирать не себя? Это у неё тут слабое и не привыкшее к перегрузкам тело! (Было, но больше просчитываться в этой теме Сакура не собирается). Рана радует: колотая, с нагноением, явно не сегодняшняя. Видимо, Мадара-доно имеет свои дилеммы и не спешит за помощью. Организм шиноби крепкий, но даже сам Учиха-доно подвержен человеческим инфекциям. И где достать для него антибиотиков, спрашивается? Сакура прикладывает тыльную сторону ладони к лбу — Мадара Учиха застывает — и понимает, что температура даже для Учихи высока. Прощупывает пульс профессиональным и чётким жестом — частый. Мадара-доно не дёргается, не пытается схватить её за запястье — хотя шиноби очень не любят резких прикосновений — всё ещё кажется гипсово-застывшим. Сакура привычно встряхивает руками, чтобы активировать чакру и стерилизовать кисти рук, но вовремя вспоминает. Вдобавок Мадара-доно следит за каждым её жестом и уж этот не собирается не замечать. Самое то, чтобы напомнить, почему она не может лечить чакрой именно сейчас. Прошлый разговор заканчивается едва ли не трагично. Поэтому, Сакура выбирает бесстрастное ледяное профессиональное молчание, в котором нет места ничему, кроме кратких и уверенных действий. Учихи не любят, когда к ним так относятся. В Мадаре Учихе нет ничего, что бы демонстрировало его неприязнь или недовольство. Он сам, держа руку в удобном для Сакуры положении, не роняет ни слова, мрачный и высокомерный — всё как обычно. Единственные движения, выдающие в нём всё-таки человека, а не статую, — это медленное и глубокое дыхание. Поднимаются плечи, расширяется грудь. Он следит за её действиями немигающе, и достаточно забавно, что он прав в своей внимательности. Не стоит искушать человека, шутящего про забытые в ране пинцеты, высокомерной беспечностью. Никакой чакры, никакого обезболивающего. Ни один мускул на лице Мадары-доно не вздрагивает. Удобно иметь сильное тело. Сакура чувствует его взгляд — хмурый и внимательный — на себе, как пленку. Сейчас опасности нет, но она всё ещё ждёт, пока кто-нибудь затронет её расширившиеся способности. Она не настолько разочарована в Учихах, чтобы надеяться на обратное. Впрочем, подавать тему для разговора она не собирается, даже если ей интересно, знает ли он о её «божественном» происхождении. Было бы неплохо поддеть и проверить, а если не сработает — поддеть Изуну… Сакура, имея весомый стимул, не идет на поводу у желаний. После того, что она слышит от Мадары-доно, желание поддеть или дёрнуть за усы слабеет. Он выбирает то, что и должен выбрать глава клана. Что такое двое детей, если она может спасать десятки? Для Сакуры, очевидно размякшей в будущем, такое недопустимо, но она-то знает свои границы, а вот Мадара-доно о них осведомлён ровно настолько, насколько она позволяет. С заражением непросто справиться в таких условиях, но Сакура прогнозирует удовлетворительную динамику, если пациент будет соблюдать правила. Она достаточно делает, чтобы рана затянулась через некоторое время, которое для самого Мадары Учихи будет впечатляющим. Приходится споить ему фирменного настоя Аи-сан, сделать примочку и сдержаться от применения чакры — всё-таки речь о заражении. — Воздержитесь от напряжения, следите, чтобы повязка не сползала, не мочите, — сухо и профессионально говорит она, накладывая повязку, — приходите на перевязку утром. Закрепив, Сакура собирает разрезанные грязные бинты. Аи-сан язвительно бы уже заметила: «у нас же столько ткани, чтоб ты её каждый раз портила!». Какой богине медицины нужно молиться, чтобы кто-нибудь изобрел и распространил использование марли? Мадара Учиха совершает рядом резкое движение, на которое тело Сакуры реагирует содроганием. Как хорошо она приживается в гражданской оболочке, если рефлексы на угрожающее поведение не реагируют взаимной угрозой. Движение — всего лишь попытка одеться. Мадара Учиха, похоже, делает скидку на её впечатлительность и разбирается со своим балахоном с большей плавностью. Сделавшая вид, что с опаской следит за движениями, Сакура расслабляется и отворачивается. — Я не убью тебя, — низким голосом высокомерно обещает Мадара-доно. — Благодарю Вас, Мадара-доно, Ваша милость безгранична, — она поворачивается вполоборота и профессионально улыбается — с натренированной прохладной вежливостью. Когда он не в бешенстве, у него скудная мимика, и сложно заметить несколько скоротечных метаморфоз, но Сакура справляется. То, каким образом и с какой последовательностью напрягаются лицевые мышцы, сообщает о раздражении. Ещё бы. Именно на это профессиональная улыбка в похожих ситуациях и рассчитана. Нет, посмотрите на него, всё не так! Соглашаешься — раздражается, споришь — бесится. — Это последний раз, — он уточняет это с нажимом, не повышая концентрацию энергии в пространстве, но почти усиливая тоном действие гравитации. — Моё терпение не безгранично. Ты зря так уверена в своей исключительности. Он встает, поправляет правый рукав, даже не морщась, и смотрит на Сакуру мельком, но пристально. Нет, она не станет извиняться. — Как скажете, Мадара-доно, — откликается она, умалчивая о том, насколько смешно слышать про исключительность от Учихи. Его раздражение вырастает в энергетическом смысле на несколько позиций, от чего становится сложнее дышать. Мышцы вздрагивают. Сакура опирается ладонью об стол, чтобы удлинить выдох. Никакой необходимости в этом нет, но то, как в такт её собственным мышечным сокращениям напрягается Мадара Учиха, доставляет удовольствие. Последствия инфаркта не беспокоят её, но окружающие этого не знают, что полезно. Для Мадары-доно полезно особенно, чтобы помнил, как легко потерять местную знаменитость. У неё столько претензий и накопленных моментов с пометкой «отплатить», что стоит начать уже сейчас, иначе и вовек не разобраться. Тело начинает оседать, колени подгибаются неотвратимо и медленно. Сакура впивается в край стола, чувствуя, что вот-вот сломает ноготь на большом пальце, и почти опускается на колени. Мадара-доно между высокомерным наблюдением за тем, как она действительно становится на колени, и снисходительной помощью делает неочевидный выбор и всё-таки поддерживает. От того, что у него повышена температура, Сакура оказывается в горячечном тепле — левая ладонь поддерживает под локоть, с которого соскальзывает ткань. Мгновение баланса, где ей не дают опуститься, заканчивается перевесом. Она решает, что раз уж подошёл, то может потерпеть, и расчётливо и нагло опускается в его руки. Мадара-доно не подозревает, что она шиноби, если даёт прислониться к себе так легко. Даже сквозь одежду пробивается температурный жар. Сакура, оказавшаяся прижатой боком к чужому телу, даёт себе время на несколько дыханий, которые приносят в лёгкие стойкий запах влажной гари. От Мадары Учихи пахнет и человеком — едва заметно, но приятно. Будь он как Акико, у них было бы удовлетворительное для обеих сторон сотрудничество… Нет ничего проще, чем сделать нерасплетающийся пучок, годящийся для любой монотонной и долгой работы, где пряди на глазах будут мешаться. Сакура же позволяет заколке зацепиться за ткань рукава, неудачно дёргается, пытаясь вернуть телу прежнее положение. Руки мгновенно поддерживают её, видимо, Мадара-доно не против от неё отделаться. Заколка выскальзывает, жгут пучка смягчается. Сакура с тяжёлым вздохом обмякает снова, прислонившись правой щекой к грудной клетке главы клана, и замирает. Всё ещё сдавливающая её локоть ладонь чуть слабеет, когда талию наоборот обхватывают крепче. Сакура вдыхает протяжно и глубоко, думая, как неприятно поддерживать её раненой рукой. Запах гари становится пронзительней — он идёт от ткани. Это даже успокаивает, но только не его. Его сердце бьётся слишком часто. — У Вас такое сердцебиение, — замечает она, уцепившись за него покрепче, и запрокидывает голову, сдувает волнистую прядь с носа. — Знобит? Ещё отвара? Что бы между ними ни происходило, Сакура всё же лечит его, даже если с некоторой халатностью — в воспитательных целях. Споить ему ещё дряни, которую бадяжит Аи-сан, — и пусть идет с миром. Он моргает, разрушая оцепеневший вид, по которому можно сделать вывод: Мадара-доно и сам не понимает, как оказывается в таком положении. Забавно, что глава клана, шиноби, равносильный соперник Хаширамы Сенджу, прозванного Богом Шиноби, предпочитает замереть. Ловит он её, конечно, в воздухе, но почему-то не усаживает на табурет или стол, предпочитая держать крестьянскую девку на руках. Отметившая, насколько близко его лицо и горло, Сакура прекращает прикидываться — ещё задумается, и у соблазна будет больше плюсов, а не минусов… Ее отпускают почти сразу. Мадара Учиха не мигает, когда смотрит на нее, цедит: «этого достаточно», — и поспешно отшатывается. Что-то в нём настораживает, может, вспыхнувшие и мгновенно погасшие угли эмоций в тёмных глазах, может, на секунду скривившиеся губы, может, мгновенно спрятанное за предпочтительным выражением лица настоящее. Рассеянно наблюдая, как он уходит, Сакура думает: почему именно такая реакция, ведь сам дёрнулся помочь?.. Ну и чёрт с ним, отделалась до следующего утра — и ладно. Может, вспомнит, что ничего дельного не спросил, и вечером зайдет? Подумав, она решает, что Учиха-доно лишний раз заходить не станет. Пусть заходит утром, она уже в курсе, что он её не уронит. Аи-сан появляется спустя несколько минут, явно разминувшаяся с главой клана. Её седые волосы покрыты моросью от мелкого ледяного дождя, а одна капля медленно пробирается сквозь кустистую бровь. Бабка цыкает, заметив разрезанные грязные бинты, смотрит косо на Сакуру, недовольно выцеживает: — В этот-то раз главу не охаяла? — Я до сих пор жива, — пожимает плечами она и зачёсывает волосы назад. Окунувшаяся в температурное тепло Мадары Учихи, в присутствии только что зашедшей с улицы и запустившей внутрь прохладцу Аи-сан Сакура ёжится. — Ты запомни, что накричать на идиота Рэнзо и на главу клана — это тебе не одно и то же, — предлагает ей старуха, которой не нравится умение Сакуры оставлять последнее слово за собой. — Вы правы, — улыбнувшаяся елейно Сакура добавляет: — На Мадару-доно хочется накричать громче. Старуха зыркает на неё остро, но то ли жалеет её сердце, то ли жалеет своё время, но решает промолчать.

***

Так как Юраи-сан просто так бы не подошла, Сакура прихватывает с собой Рей и направляется по адресу. Женщина-Учиха, истончившаяся до полупрозрачности на фоне огромного живота, смотрит с надеждой. Как и все, кого тут осматривает и кому помогает разродиться Сакура. Ситуация действительно не критичная, если некритичной можно назвать ситуацию, где роженица наполовину истощена и где в анамнезе выкидыш. Между смертью и чудом, Сакура с чувством фатальности выбирает то, что должна. Учихи узнают, что разрезать женщину можно не только для того, чтобы зверски убить. Впрочем, она надеется, что до этого не дойдет. В том, чтобы пройти родовые пути и нацеплять микрофлоры, которая в итоге пойдет на пользу, немало плюсов. Сакура обстоятельно и внушительно объясняет, почему Юраи-сан должна срочно за ней послать, если начнутся роды. Повитуха соглашается и, сыпанув на топор войны ещё лопату песка, предлагает поговорить на смежные темы попозже. Удивительных усилий предложение! Повторное! На смежные темы поговорить Сакура не против, вдобавок, в профессиональном смысле она Юраи-сан понимает. В мире, где полостные операции звучат как божье чудо, представить, что можно извлечь из женщины новорождённого и спасти обоих? В Юраи-сан достаточно усталости от бессилия, которое приходит в её профессии. Скольких она уже теряет? Хватит на детское кладбище, не иначе. Но опыт не дает ей права на халатность. Сакуре несложно лечить рану долго, и в итоге она вылечит её полностью и без последствий. Юраи-сан такого себе позволить не может. Но и всё-таки приходится вмешивать Изуну. К большому удивлению Сакуры, которая уже не одну сотню лет никого серьёзно не воспитывает, мальчишка растёт. В начале он самонадеянно заявляет, что болезни ему — шиноби! — нипочём. А теперь? А теперь Изуна-сама приходит, слушает обе стороны, встаёт на сторону прогресса, прямо как его старший брат. — У меня урок будет, Юраи-сан, — вздыхает Сакура, которой совсем не улыбается делить вечер надвое. — Возможно, завтра? Повитуха принимает отказ с достоинством.

***

Урок Сакура планирует интересным и наполненным. Даже Акане, Сузу и Юи скучают по ней настолько, что весь прошлый урок сидят и внимательно слушают. Так и не скажешь, что Сузу может бегать по стенам и потолку без чакры, что Акане может всё занятие вертеться и что Юи то и дело норовит забраться к Сакуре на колени… Саико и Ма-тян пробел идет на пользу — они оживляются и даже задают вопросы, как только их придумывают. Близняшки, Харука и Лин демонстрируют безупречную усидчивость. Поэтому планы на них у Сакуры грандиозные. Настроение нести знание в массы слегка подправляет Аи-сан. Неизвестно, что на старуху находит, но время до вечера она посвящает наблюдению за Сакурой. Игнорирование слежки мужчин-Учих, круглосуточной и серьёзной, выходит само собой. С Аи-сан методика не настолько эффективна. Но и спрашивать, в чём дело, Сакура считает излишним. Бабка и так нападет либо сегодня, либо завтра, — и лучше бы ей сделать это завтра… Когда Аи-сан влажно прокашливается — старухе по-хорошему бы сейчас её же отвара — и подплывает ближе, с правого бока, Сакура понимает: сейчас что-то будет. Это же понимает и Рей, которая умудряется и кипятить бинты, и вертеться под ногами. Служанка заинтересованно вострит уши, пока Сакура решает, ответить ли на агрессию агрессией или пожалеть времени на скандал. — Дура ты, — нахмурив седые брови, беспрекословно припечатывает Аи-сан, — вот где-то голова на месте, а где-то!.. — Вы сначала скажите, что я сделала не так, — Сакура складывает руки на животе, — а уж потом обзывайтесь. На неё смотрят выжидающе и сердито. Так, надо угадать? — Юраи-сан сама напросилась, — серьёзно сообщает она. Резво для её возраста старуха отвешивает Сакуре тычок в лоб. Инстинкты дёргаются, но как-то слабо. Вместо того, чтобы сломать бабке пару пальцев, она только сердито ойкает и отступает. — Выпороть иногда охота! — припечатывает Аи-сан, кряхтящая от возмущения. — Удумала! Ты б хоть!.. Пока старуха распинается о пользе домашнего насилия, Сакура действительно перебирает недавно случившееся по пунктам. Местная травница — тот ещё кадр, но у них складывается удобное сотрудничество, скреплённое профессиональной солидарностью. — ...Вот захочет он тебя, что делать станешь? — рявкает бабка, поняв, что отсутствующий вид у Сакуры вызван совсем не пониманием. Интересного Аи-сан мнения о главе клана. Нет, не будь у неё подкреплённых чем-то подозрений, не полезла бы. Интересно, чем подозрения подкрепляются, и с чего вообще такие мысли? Но старуха запускает целую ветку размышлений — на целых пятнадцать минут медитации хватит. Сакура видит некоторые совпадения и подтверждения, но что они такое без действующих доказательств? Нехорошо, что её работающая фоново система наблюдений не берёт такие мелочи во внимание. Впрочем, любую из мелочей, которую ей предоставит Аи-сан, возможно объяснить и без такого мистического налета. — Кто же я, а кто он, — напоминает ей Сакура, — Аи-сан. Разве такой как он на меня бы посмотрел? Вынужденно вернувшаяся к котлу с бинтами Рей подслушивает так явно, что заметил бы и трёхлетка-Рэнджи. Напряжённая худая спина и медленные движения выдают её с потрохами. — Вот где-то светлая голова, а где-то!.. — старуха снова пытается ткнуть в лоб сухими и острыми кончиками пальцев. — Ты ж жива до сих пор! Он тебя и держит, и этих… приводит и терпит, и, вон, сбегает от тебя какой! Дурой-то не прикидывайся и меня не выставляй, всё ты понимаешь! Если так посмотреть, то и правда, заподозришь неладное. Это что же такое — заботиться о полезном ресурсе, ни разу не попытаться этот ресурс зарезать и выбивать в свой клан лучшее, что можно выбить! Немыслимо! Нет, всё-таки нужно вести дневник курьёзов. Пока Сакура размышляет над формулировкой дневниковой записи — как лучше: «любит, вот никак и не убьёт» или «заботится о своих людях настолько хорошо, что даже подозрительно»? — Аи-сан протяжно вздыхает. — Не надо оно тебе, дурная девчонка, ты уж поверь старухе… Ты, вон, от ветра шатаешься, а как ки приложило — так пожалуйста, сердце прихватило! Да если ж он тебя прижмёт, никто тебе не поможет! Он-то не дурак, но если чего в голову вобьёт… — она вздыхает ещё раз, демонстрируя отсутствие уважения к начальству, — сама видишь, мир у нас тут теперь грянул! Дурной мальчишка! С детства такой — и сил немерено, и норова не меньше… Она решает не огорчать старуху тем, насколько конкурентоспособна в этом сама. Но это же насколько, должно быть, тут нормализированы такие ухаживания. Или эксклюзив? И если так… если так, то замеченная Сакурой вспышка ненависти после объявления мира объяснима. Мадара-доно должен и ненавидеть, и презирать, и злиться… Зная Учих, всё сразу. — Аи-сан, — мягко говорит она, планируя разжиться деталями серьёзнее. — О чём вообще речь? Мадара-доно всё мне о моём месте напоминает, а до него точно сам не опустится. Вернувшаяся к ним Рей пристраивается за Аи-сан и делает страшные глаза. Со старухой спорить бессмысленно и бесполезно, вдобавок, энергозатратно, но Сакура планирует довести её и потом ещё пару дней не замечать пассивную агрессию. — Да потому что язык у тебя без костей! — старуха делает ещё один выпад, но Сакура вовремя отклоняется. — Кто так с главой разговаривает?! Это как он тебя бережёт, если язык ещё не вырвал! Да ты даже если и почтительная, так по глазам видно, насколько! Говоришь складно, а так и хочется в лоб дать! Как в детстве не прибили!.. Бабка внезапно морщится, как от незрелого яблока, у неё это выходит опасливо и досадливо одновременно. Помня о том, как недавно провела время в семье Йоко, Сакура опускает глаза. Как всё же удобно иметь обманчивые слабости — свести на них разговор, и, пожалуйста, неловкая тишина. Вздохнувшая Рей бормочет: — У Сакуры-сан же сердце… — Сердце! — прикрикивает Аи-сан, воззрившись на служанку обвинительно. — Уж ты бы молчала! Заступница нашлась! А ты, паршивка!.. — она покашливает, зыркнув на Сакуру раздражённо. — Ты умнее будь. Что, думаешь, кружил бы вокруг, если б ничего не хотел? Хорошего Учихи друг о друге мнения. Решив восстановить справедливость и всё-таки нажаловаться, Сакура набирает воздуха в лёгкие и скрещивает на груди руки. Смотрящая то на неё, то на бабку Рей решает сбежать к бинтам. — Кружит, не кружит, а заявился с раной! Дождался, пока загноится, чуть ли не с лихорадкой приполз! Вот и будет теперь ходить на перевязки и отвары Ваши хлебать. Кого тут ещё пороть надо! Мало ли, что Вам там кажется! — Казалось бы — молчала бы, — с меньшей претензией на обвинение отвечает старуха. — Что, всех чужачек бы греть приходил? Сам? Ладно днём, а утром? Вился вокруг, пока ты валялась. Лечат так у нас! Кто истощение получит, того так и греют, в себя приходит быстрее… для детей самое то, ну и для нас, простых людей. В холода так греют, детей успокаивают… мы не можем, а шиноби могут. Говорю тебе, подальше держись! Акико отогнать можно — и не смотри так, помню, что он дочки муж! Можно. Тех паршивцев, родню твоих девочек, тоже. Его не отгонишь. Голос, сварливый и громкий, вздрагивает на последней фразе и оставляет горький уверенный след в наступившей тишине. Несложно разглядеть искру эмоций, Аи-сан, как и все Учихи, если ковырнуть, очень эмоциональная. Её возраст позволяет перепреть и перегнить некоторым социальным нормам. Поэтому она мало того, что эмоциональная, так ещё и эмоциональная во весь голос. И она, злобная старуха, предупреждает в лоб, решив не полагаться на демонстративно хромающее умение Сакуры понимать окружающих с полуслова. Несложно заметить, насколько это выматывает Аи-сан, сложнее что-то с этим сделать. Именно неукротимый характер, проявляющийся в умении держаться в таком возрасте не на уровне зелёной плесени, выделяет Аи-сан из чинных старушек-Учих. (Может, чинные они только при Сакуре?). Гуманность становится для Сакуры не исключением, а правилом. Она действует гуманно — обволакивает застарелое горе поддержкой. Аи-сан сопит ей в плечо, но и сама приобнимает, даже по спине похлопывает. — А Вы его потравите, — ткнувшись носом в ткань юкаты, пропахшую едкими отварами, советует Сакура.

***

Думать о том, как хитро забегать к крестьянке, которую чуть не прибил, и демонстрировать наличие непоколебимого благородства, Сакура не собирается. Точно не перед занятием. У неё столько всего, что нужно подать интересно и увлекательно, что не до шокирующих гипотез Аи-сан. Рей-то слушала с удовольствием, а отбрехиваться пришлось Сакуре. Вот развлечение-то! Не до этого. Сакура обнимает поголовье растущих женщин-Учих, интересуется, как у кого дела, не болеют ли родственники, не нужна ли помощь… Последнее — результат обмена опытом с Чин-сан. Там же клещами приходилось тянуть из тех, кто «проходил мимо»… Девочки привычно шумят и норовят пристроиться поближе. Минами с Йоко старательно делают вид, что такое вопиющее нарушение правил происходит где угодно, но только не у них на глазах. Полезный навык, между прочим, столько ресурсов экономит! Девочки рассаживаются полукругом, сзади них чинно пристраивается Рей. Сакура, мысленно потирая руки, объясняет, чем они сейчас займутся и насколько это будет полезно. По-хорошему, стоило бы оттаскать Аи-сан за уши… столько времени в никуда потратить!.. Снаружи что-то грохочет и ругается. Привставшие Минами с Йоко переглядываются, девочки, только заземлённые, разражаются шепотками и движениями. — Сакура-сан, срочно!.. — хрипит ворвавшаяся Юраи-сан и делает немыслимое для женщины-Учихи: опирается ладонями об колени в попытке отдышаться. Сакура возводит глаза к потолку, заранее устало соглашается и оставляет учениц на Минами и Йоко. Те, конечно, нового не расскажут, но по пройденному погоняют. Сакура мчится за Юраи-сан, развивающей для её телосложения и возраста значительную скорость. Завершает процессию Рей, громко дышащая и спотыкающаяся на каждом шагу — она становится почти операционной медсестрой. Утренняя беременная переходит в категорию «роженица». Осмотрев снова, Сакура вздыхает, встряхивает руками, стерилизуя их чакрой. Экстренное кесарево так экстренное кесарево. Риски высоки, Юраи-сан уже что-то заподазривает, а Рей дрожит, но собирается расправить крылья и стать пособницей — всё как обычно. Когда подозрения Юраи-сан перешагивают стадию «она точно это задумала», Сакура уже разбирается с одеждой, стерилизует операционное поле, планирует, что будет использовать и как. Истощение и сердечный приступ прекращают быть ограничениями. Значит, можно размахнуться… Обмороки от перенапряжения входят в перечень услуг, так что она с удовольствием изобразит. Юраи-сан, борясь между предубеждениями и здравым смыслом, выигрывает неравный бой и почти виснет на руках. Куда только девается бессильная мука во взгляде — повитуха вспыхивает как бенгальский огонь. — Что удумали?! Да как можно?! Я Вам что об этом говорила? Помогите, как можете! Нельзя резать, она же умрёт! — гремит она. Посмотревшая на неё, как на ребенка, Рей бормочет что-то о бессмысленной трате времени. Напуганная, взмокшая и почти теряющая сознание роженица цепляется за рукав Сакуры с разрывающим сердце криком. — Сходите-ка за Мадарой-доно, — предлагает Сакура, сердитая и солидарная со своей служанкой. — Скажите, что помочь не можете, но мешаете тому, кто может! Некогда ни переубеждать, ни объяснять. Она дезинфицирует руки и Рей, вслух проводит ликбез, от которого служанка белеет в синеву. Повитуха, печатая шаг, идёт за кем-нибудь из правящих братьев. Если за Мадарой-доно, то кому ещё хуже. Сакура работает быстро и чётко. Наработанного опыта нет, есть только теоретические познания, подкреплённые малочисленными случаями. Но и что теперь? Она фоново добавляет к списку навыков, требующих глубинного изучения, — пункт «курс гинекологии и акушерства и пять лет практики». В помещение кто-то врывается ураганом, и Сакура надеется, что под руку не полезут. — Не мешайтесь, — приказывает она им, не оборачиваясь. — Потом кричать будете. Она отрезает пуповину и передаёт маленький недоношенный комок девочки на руки Рей. Несмотря на преждевременные — около двух с половиной недель — роды, девочка оказывается вполне себе Учихой. Кричащей, дёргающейся, розовой, самое то для новорождённой. За ней всё равно придётся наблюдать, но лучше так, чем неизвестно удачные ли естественные роды. Дальше такая же затратная часть. Зрение становится туннельным. Концентрация на том уровне, который Сакура использует во время операций на мозге. Так как отработанной техники нет, она движется наполовину вслепую, использует вместо опыта — львиную часть от резерва. Рей, сдавшая кому-то ребёнка, следит за показаниями, которые можно считать без техники, вовремя подлезает под локоть, чтобы протянуть импровизированный тампон, вытереть пот со лба. Нет, из неё выйдет толк. Великой ей не стать, но выдающейся, а ещё и в местных условиях… Сквозь профессиональную собранность не просачивается ни звука. Сакура останавливает кровотечение, сращивает, сращивает, сращивает… удачно, что на Мадару-доно почти не потратилась. Резерв опустошается на четверть. Не чудо, но к концу операции будет сложно не сдать. Сакура вздыхает, слизнув пот с губ, и щурится. Рядом порхает Рей, готовая сделать попрошенное в любой момент. Кто бы сзади не наблюдал, они не вмешиваются. Как же удачно всё проходит… Без эксцессов: истощения, сопротивления, нечаянных полулетальных ошибок. Она опирается о край стола, выдыхает с присвистом, качает головой. Роженица бледная, как только прокипячённые бинты, но больше её жизни ничто не угрожает. Даже кровопотеря оказывается не настолько критичной, чтобы искать срочно донора среди присутствующих. Волшебство групп крови тут не поймут. Сакура учится распознаванию на вкус не меньше нескольких лет и достигает результата. Только на какую Сенджу такое спихнуть? Не на Чин-сан же… Она встряхивает головой, и пряди волос липнут к щекам и вискам. Не предел — лицо Рей не расплывается в черноте, но и не состояние, в котором можно встать и бодро пойти. От резерва остается чуть меньше трети, но Сакура не жалеет чакры, потраченной на вытягивание и женщины, и ребёнка. Надвинувшаяся сбоку тёмная фигура вызывает не опаску, а мощное желание отмокнуть в горячей воде. Развлечься допросом на месте — удовольствие из сомнительных. Вот же Юраи-сан! Таки добралась до Мадары-доно! Прищурившись, она как в макро-режиме замечает, что сам глава клана выглядит не лучше неё — тонкая кожа под глазами, испещрённая мелкими морщинками от привычки щуриться, темнеет до синего. Гражданские не смотрят в глаза Учихам, но ей-то что — у неё официальная индульгенция. Она, естественно, распространяется и на позицию «ушататься до обморока». — Что, плохо? — левое плечо сжимают и встряхивают, и Сакура, последовав за движением, покачивается. — Аи-сан сюда. Живо! Надо будет приучить его звать Рей по имени… Решив, что раз пришел и трясёт, то сам напросился, она позволяет телу стать текучим. Повитуха может настучать Аи-сан — и точно настучит — и Сакура решает добавить к целому списку претензий еще одну. Мадара-доно не молниеносен. Он подхватывает так, будто ждёт — рука поперёк плеч, рука поперёк талии. Как же легко заставить его сменить тему… От него идёт тепло, схожее с температурным, и Сакура, прислонённая к его груди — скорее к солнечному сплетению — щекой, слышит, как чужое сердце набирает скорость. Вот пусть только зайдёт завтра утром! Она ему дозировку отваров Аи-сан удвоит! На фоне пищит младенец. Кто-то считает этот звук самым невыносимым, и Сакура сейчас склонна согласиться. Она морщится, ткнувшись в солнечное сплетение главы клана носом. Спустя мгновение она оказывается на руках, а спустя два больших шага — на неразобранном футоне, приготовленном явно не для неё. — Всё в порядке, — с медлительностью, как следствием «усталости», обещает Сакура, повернувшая голову к нему. Ткань неудобно собирается под затылком. Дёрнув головой, она добивается нужного эффекта — Мадара-доно поправляет её положение и вдобавок вытягивает из пучка шпильки. Два пальца, прижавшиеся к сонной артерии, отсчитывают пульс. Раз уж за Аи-сан уже послал, можно и краски сгустить. — Дыши медленно, — приказывают над ней, а рука, только что считавшая пульс, берёт левую ладонь Сакуры, кладёт ей на грудь и надавливает сверху, как пресс. — Слышишь? Нет, технически, Мадара-доно действует как по методичке — помогает принять удобное положение, «обеспечивает» приток воздуха, вызывает скорую… Детский плач усиливается. Драматичность ситуации стремится к идеалу, когда Сакура обхватывает его запястье ладонью. Оно у него не такое толстое, но длины пальцев всё равно не хватает. Считывающийся пульс с лучевой артерии сигнализирует о том, что у главы клана либо осложнения, либо реакция на стресс. Когда девочка издает ещё один пронзительный визг, Сакура планирует упасть в обморок. Всё, что останавливает, это зрелище нависшего над ней главы клана, отслеживающего любое изменение на её лице тяжёлым и цепким взглядом. Крепко сжатая складка губ, напряжённая челюсть, отсутствие моргания. Так выглядит волнение Мадары-доно? За такое и заплатить можно. Кто бы мог подумать, что чёртова старуха окажется права? Так и не скажешь, но за бесстрастной сосредоточенностью Мадары Учихи бьётся что-то ещё, интенсивное и мощное — не зря же отражается в глазах. — Дыши, — цедит он и оборачивается на дверь. Приходится чуть его заземлить и действительно громко и осознанно подышать. Ладонь на груди ослабевает нажим, и можно сказать, что сейчас Мадара-доно держит её просто чтобы не разрывать контакт. От ладони идет мягкое тепло, прокатывающееся по телу расслабляющей волной. Сквозь ткань, очевидно, ощущения от техники другие. Надо бы выпытать, как они это делают… Обмякшая Сакура закрывает глаза. Ей приятно — Мадара-доно волнуется, ей тепло — Мадара-доно греет, ей даже удобно — Мадара-доно избавляет от шпилек. Нарушенные границы тела не бьют в колокола рефлексов. Рассказать кому, что присутствие главы клана Учих приносит скорее удовольствие, чем страх, не поверят же… Пока он сосредоточенно следит за её пульсом, Сакура сквозь полуопущенные ресницы изучает его лицо. Есть что-то неправильное в том, чтобы видеть в нём больше, чем часть кланового механизма. Некоторые его детали совершают переход в личности, и ничего не сделать, кроме как этот факт принять. Большие сообщества и риски внедрения. Она уже решает, что хуже не станет, но тогда она не принимает во внимание главу клана… Всё интереснее и интереснее. Аи-сан врывается к ним вторым за вечер ураганом и сразу открывает концерт: — Мадара-доно, да что же такое! Ну на этот раз что… тьфу! Что, снова Сенджу звать?! От мощного крика будущей женщины-Учихи дёргается веко. Удивительно, но Аи-сан мгновенно притихает до негодующего шёпота и оттесняет в сторону главу клана. Тот уступает место невозмутимо и даже встаёт, но она уже видит то, что хочет. В ближайшем будущем надо бы рассмотреть, принимает ли она желаемое за действительное, и если нет, то как к этому приходит Мадара-доно? Ну и записать в дневник курьёзов: Мадара-доно настолько суров, что добивает выражением симпатии. — Я просто перенапряглась, — решает сдать назад, потому что замечает, какой у главы клана задумчивый взгляд. — Я отдохну, и всё пройдёт. Ещё одно пришествие Чин-сан и её напарника — как там его зовут? — местные без массовых волнений не перенесут. Гражданской войны ещё не хватало… кому потом с этим разбираться? — Ну девка, ну никакой же совести!.. — ворчит шёпотом Аи-сан и косится на Мадару Учиху. Так и не сказать, но чувствуется, что он со старухой солидарен. — Аи-сан, ну с непривычки же, — таким же ворчливым шёпотом отвечает Сакура, — я сколько пролежала? — Да кто ж тебе виноват! — шипит Аи-сан и поднимает за плечи. — Что, вытащила кого разок и нос задрала? Ками-сама ты наша! Можно просто Сакура-доно, думает Сакура и ищет взглядом Рей. Та мгновенно сжимается и виновато покусывает губу, прячется за старуху. — Если понадобится помощь… — глава клана, очевидно, идёт на сделку с совестью. — Нет-нет, Вы что, ради такой мелочи, — мгновенно перебивает его она, за что мгновенно получает щипок от Аи-сан. — Ай! Показавшаяся из-за спины старухи Рей делает страшные глаза. Снова вскрикивает ребёнок. — Мадара-доно, мы, если что, Вам первому и доложим, — встревает в разговор Юраи-сан, покачивающаяся с девочкой на руках. Сакура вообще не сомневается. Аи-сан посматривает на повитуху через плечо нехорошо, но всё же соглашается. Мадара Учиха, посмотрев на неё ещё раз, уже непроницаемо и мельком, припечатывает их всех пожеланием быть расторопнее и докладывать вовремя. Когда он удаляется, выдыхают все трое. Чтобы восстановить баланс, четвёртая заходится новым воплем. — Аянамэ, где тебя таскало?! — Аи-сан вымещает накопленное раздражение на подоспевшую кормилицу. — Да Мадара-доно быстрее заявился! Чувствительная к настроениям и голодная маленькая Учиха заходится в истерике. — Так к кому, — резко отвечает ей кормилица, взглянув на Сакуру с высокомерной неприязнью, и забирает у повитухи ребёнка. Грубость грубостью, но Аянамэ с недоверчивой надеждой косится на роженицу. — Только укачай, — предупреждает её Аи-сан зловеще. — Язык-то укорочу! Статная, с птичьим профилем и опасным прищуром женщина-Учиха делает вид, что угрозу не расслышала. Довольная собой Аи-сан хрипло покашливает и посматривает на повитуху и кормилицу с удовлетворением. Юраи-сан не выглядит человеком, готовыми продолжить дискуссию. Ее взгляд бегает и изредка останавливается на Сакуре, и женщина тут же переводит его куда угодно, только бы не смотреть в глаза. Нет ничего проще, чем сейчас её съесть. Но, во-первых, девочка только притихла, и, во-вторых, ужинать хочется не чужими сожалением и виной, а чем-то посущественней. Рыбой, например. Раздавшая указания Сакура добирается до дома сквозь внимательные взгляды встречных Учих. Рей тащит её за собой, то ли опасающаяся, что Сакура вот-вот упадёт в обморок, то ли желающая увести подальше до того, как Аи-сан покажет характер. (Сакура на это бы посмотрела). Она и не сопротивляется, её дело сделано. Новорождённая на кормилице, за роженицей присмотрит повитуха, в случае чего — позовут. Минами и Йоко с девочками закончили, но сами никуда не ушли. Чтобы от них избавиться, Сакура с трагическим видом опирается об Рей, с придыханием заверяет их, что с удовольствием усадит их за чай… Женщины-Учихи, переглянувшись, вежливо отказываются. Делая вид, что аппетита нет, Сакура съедает полторы порции ужина и сонно устраивается на футоне. Рей подбирается с левого бока, но на приличной дистанции, и задумчиво сопит. Медленно задрёмывающая Сакура даже не понимает сразу, что это за звук, когда Рей робко прокашливается. Зимняя темнота кажется по-особенному густой, но для такого человека, как Сакура, она не имеет значения. Когда Рей переворачивается со спины на бок, становится понятно: так просто им не заснуть. Некоторое время служанка молчит и ёрзает, но всё же не удерживается. — Сакура-сан, а Вы случайно… ну, знаете, Мадара-доно… Вам нужно, чтобы он в Вас… — Ками-сама упаси, — честно отвечает служанке Сакура. — Я полезная, вот Мадара-доно и чуть что ругается. Рей вздыхает так, что могла бы поднять ветер. — Вы если что… Вы падайте! Он Вас всё равно поймает, а там и кто-нибудь подоспеет, — она робко пододвигается ближе, шурша тканью. — Вы больше с ним не ругайтесь… у нас и так шепчутся, что Вы на него проклятье наложили! Вот откуда ветер дует! — Я не накладываю проклятья, — Сакура поворачивается на бок и улыбается, зная, что служанка этого не видит. — Только лечу, Рей. Я думала, это Аи-сан проклинать умеет… Слышится хихиканье. Несмотря на то, что служанка — шпионка, сплетничать и предупреждать она совсем не стесняется. Даже для Сакуры, для которой в какой-то период времени стало хобби третировать шпионов, это кажется умилительным. В Рей борются две стороны, одна из которых требует работать на благо деревни, а вторая утверждает, что благо деревни — это Сакура. Так что, технически, Рей работает в полную смену. — Изуна-сама уже болтливым всё объяснил, — доверчивым шёпотом выкладывает она и снова хихикает. Откуда что берётся. — А Аи-сан добавила, — шепчет ещё тише, будто Аи-сан страшнее брата Мадары-доно. — Видели бы Вы… она чуть Рэнзо глаза не выцарапала! Рэнзо неплохо бы потретировать, думает Сакура. Выцарапать глаза как способ заткнуть Учиху — серьёзная угроза. Да, Рэнзо нарывается на Аи-сан, когда та пребывает в лучшем из своих настроений… Шутки шутками, а ведь если часть Учих считает её ведьмой… нет, переубеждать она их не станет.

***

Раз она ведьма, значит, где-то должен гореть костер. Сакура, представив, что её ждет вместо кланового леса, — идеально учиховский способ бороться с нечистью, — решает нечистить главу клана. Утром она в первую очередь планирует вечер, во вторую забегает к роженице, чтобы проверить, что как, и уже в третью спешит в лечебницу. Роженица медленно отходит, но восстанавливаться ей придётся долго. Сакура передаёт Юраи-сан, чтобы та нашла для роженицы компаньонку на ближайшие пару недель. Юраи-сан соглашается с тем, что это необходимо, обещает сделать в лучшем виде и туманно предлагает им выпить чаю третий раз. Её дневник курьёзов пополнится настолько, что можно будет создать новую клоновую личность и построить карьеру в сфере стендапа. Вместо отдыха и спокойного наблюдения за становлением легенды Сакура оттачивает опыт лечения едва ли не в первобытных условиях. Осталось только место повитухи занять. — Давайте после обеда, — соглашается Сакура, у которой день начинается с желания кого-нибудь потретировать. Это хорошее настроение. Но Мадаре-доно нечем за него заплатить, он даже в минус уходит, поэтому вместо улыбки она принимает профессионально-вежливый вид. С бинтом она разбирается на раз-два, осмотр раны занимает меньше пяти минут. Редких прикосновений к голой светлой и плотной коже достаточно, чтобы отследить высокую температуру. Пульс с момента проверки становится выше. Сакура с удивлением отслеживает его с лучевой артерии. Так. Мадара-доно сидит с широко расставленными коленями, чтобы впустить её в удобную для действия зону, и молча наблюдает за её движениями — за прижавшимися чуть ниже его запястья пальцами. В этот раз глава клана почти не хмурый, скорее отрешённый и задумчивый. От него пахнет только телом и слегка мылом. Как приятно лечить чистого пациента… — Не нравится мне Ваше сердце, — замечает она вслух, чем зарабатывает взгляд в упор и остается довольна. — Слишком частый пульс. Но температура уже ниже. А пришли бы раньше… Взгляд исподлобья мрачный и долгий. Мадара Учиха не в том настроении, чтобы терпеть скрытые щипки? Это он зря. — А пришли бы раньше, — упрямо делая вид, что не понимает намёки, сообщает Сакура и отпускает запястье, заметив, как его пальцы вздрагивают, — не пили бы всякую дрянь и на перевязки б не ходили! Вечером приходите… и не смотрите так, хотите, чтобы как с Вашим братом? С лихорадкой и заражением? Вы же взрослый мужчина!.. — Не испытывай моё терпение, — предупреждает её с нажимом Мадара Учиха. От него отчётливо веет раздражением и досадой. Видимо, на мозоль она ему всё же наступает. Приятно знать. Чтобы не оставаться в долгу, она смотрит на него с таким выражением лица, которое обычно приводит неприятных пациентов в чувство. Стоит приподнять брови, как раздражение всплескивается вокруг его фигуры ощутимым ки. Выражение эмоций Мадара-доно сворачивает почти мгновенно. Это похоже на резкий скачок, от которого сердце сжимается перед падением. И раз уж речь зашла о сердце… Как мгновенно подавивший ки, так мгновенно и поймавший Сакуру Мадара Учиха замирает с нечитаемым выражением лица. Делая это, он даже не морщится, а ведь вес приходится на раненую руку. Оказавшаяся у него на колене Сакура держится за чужие плечи, вдыхает тёплый воздух, почти прикасаясь носом к ямке между ключиц. Мадара-доно ощущается сплошной напряжённой мышцей. — Меня отчитываешь, — резко говорит он, но не скидывает её на татами, — а о себе позаботиться не можешь. — Не я Вас раню, — не собираясь размениваться на такие мелочи, как субординация, елейно замечает Сакура и медленно встает. Рука соскальзывает с её талии. Надо знать, куда смотреть, но у Мадары Учихи слабое место — глаза. И мелькнувшее в них секундное замешательство, вздрогнувший и отвёденный взгляд, она замечает. — Я не собирался тебя убивать, — холодно отвечает он так медленно, будто делает это через силу — и скорее всего, так и есть. На извинение не похоже. — Ваша милость безгранична, Мадара-доно, — согласно кивает она и отворачивается к столу, чтобы взять бинты. Похоже, только прошлый опыт не дает ему прищучить Сакуру хотя бы тенью ки. Она заново очищает рану чакрой и накладывает повязку, старательно не замечая тяжёлого и мрачного взгляда главы клана. В этот раз он одевается медленно и особенно осторожен с тем, чтобы затронуть рану минимально. Сакура помогает ему отчасти потому, что ей нравится наблюдать за его эмоциями. Такие яркие, мощные и опаляющие, прячущиеся за тонким слоем кожи и лицевых мышц. Направить рукав, придержать ткань — и вот он уже обжигает её раздражением. Но, помня то ли о её сердце, то ли о собственной травме, то ли об их ментальном благополучии, Мадара Учиха не отталкивает её и даже не обливает вербальным презрением. В этот раз он не спешит уходить. Чтобы не начинать разговор первой, Сакура складывает руки на животе и с выжидательным выражением лица смотрит. Как и ожидается, глава клана не переходит к делу сразу — сначала осматривает учиненный на столе бардак, потом саму Сакуру — с ног до головы, до мелочей. Могло бы напрячь, но её только заводит. Трюк с нервированием тишиной она способна отличить в каком угодно состоянии. К несчастью Мадары-доно, состояние у неё отличное. — Ты сделала невозможное, — он задумчиво рассматривает использованные бинты, лежащие уютной буро-зеленоватой кучкой. — Изуна впечатлен. И не только Изуна. Ожидаемо, даже разочаровывает. Сакура знает о своём положении всё, и она — вот неприятность — ничего не боится. Мадара-доно мог надавить на неё, пока она была не в состоянии встать, в основном, конечно, без присмотра. Мог. Но не сделал. В начале их знакомства она думает, что Мадара Учиха будет держаться до последнего. А вообще даже неплохо, что начал так. Как раз самое время решать: сбежать или остаться? Утренний свет просачивается в помещение, скользит по коже, прогоняет двойственные тени, подсвечивает любые мелкие движения. Мягкие отблески-пятна скользят по тёмной ткани балахона. Холодный и солнечный день дарит приятные ощущения, и Мадара-доно собирается испортить всё удовольствие. Что же, она послушает. Пауза затягивается, что вполне естественно — в неё вписывается открытый и удивлённый взгляд, застывший, как тонкая первая наледь. — Если я это сделала, значит, возможное, — она скрещивает руки на груди и вскидывает подбородок. — И откуда же, — небрежный шаг в её сторону, скрещённые руки на груди, и самое время почувствовать себя между улиткой и муравьем, — у какой-то старухи-Сенджу такие знания? — Она так не умела, — просто отвечает Сакура и позволяет рукам опасть. — Я сама это придумала. Помните, я же яд вытягивала? Если можно вытянуть, то можно и… влить?.. У меня получилось! — Как удачно получилось, — соглашается Мадара-доно, выглядящий почти скучающим. — Одной рукой. — Она правая, — Сакура даже приподнимает её для демонстрации. — У меня ей всё получается лучше. Это почти смешно. Даже глава клана так считает — бледная полу-усмешка вздрагивает на тонких губах. — Одной рукой, — он берет её ладонь, растирает большим пальцем по внутренней стороне, — использовать чакру, второй резать… Ты знала, что делаешь. Иначе бы не взялась, не на детях. Считаешь меня глупцом? Кисть руки в том неудобном положении, которое может оказаться совсем неудобным, если Мадара Учиха решит слегка докрутить. Но, если так подумать, в неудобном положении сейчас он. Сакура молниеносно хороша там, где от неё этого не ждут, а тут не ждут ничего. Мадара Учиха несомненно опасен, но не сейчас. Клан отторгает ирьёниншу-Сенджу, значит, заменить её всё ещё некем. — Это не так, — тихо говорит Сакура, не солгав. Она не считает его глупцом, просто мало кто способен соревноваться с ней на равных. Большой палец снова проходится по линии жизни, грубо и жёстко царапая, и кто-то бы уже дёрнулся. Она дёргается на мгновение позже, бесполезный — Мадара Учиха не отпускает — но важный жест. — Думаешь, ты способна обмануть меня? — криво усмехается он, грубо перехватывая за запястье и прижимая большой палец к лучевой артерии. — Ты больше, чем показываешь, и скрываешь это так бездарно и смехотворно. Это называется «вырасти», но Сакура решает промолчать. Появившаяся в клане Сакура Харуно и Сакура Харуно после четырёх-пяти месяцев жизни в клане — две разные личности. Ещё пара месяцев, и можно нарастить побольше — начать гонять повитуху и всех остальных, костьми ложащихся за отсутствие прогресса. — Как разговариваешь, ведёшь себя, как забываешься и как смотришь… — перебирает он, смотря на неё нехорошим прищуром. — Твои способности выше, чем ты демонстрируешь. Намного. Тебя воспитывали не крестьяне. И у тебя удивительное умение нравиться, — он оставляет очевидный акцент и понижает тон. Это что, ему для таких выводов понадобилось полгода наблюдений? — Я хороший человек, — она не пытается освободиться снова, только смотрит растерянно. — Мне хотелось понравиться… чтобы на меня не смотрели как… как… на Чин-сан! Чужачка! Проходимка! Крестьянская девка! — перечисляет она со слезами обиды. — Я много умею, но… но я же учусь, просто не обо всём говорю! С кровью знаете, как сложно было?.. — Знаю. Ты живешь среди нас с лета, лечишь, учишь, везде лезешь, столько скрываешь... Особенно способности, и уже за это стоит допросить тебя заново, — невозмутимо отвечает Мадара-доно, усмехается левой стороной лица и с неожиданной обстоятельностью предупреждает. — Ты ещё не у Широ только потому, что чуть не умираешь за наших детей. Не только, конечно, но такое кто угодно бы предпочел опустить. Мадара-доно скован не только ситуацией, а ещё и своими эмоциями. Как нанести вред и так пострадавшему от него человеку? А если человек полезный? А если человек — девушка, к которой приходишь, чтобы отчитать во весь голос? Ладонь в его пальцах слегка жжётся, и когда она отдёргивает её — Мадара Учиха отпускает. Прижав руку к груди, Сакура горбится в защитной позиции. — Я делаю, что могу, — сообщает она разочарованно, — и пытаюсь делать больше. Не Вы ли отчитываете меня за это? — Нужно уметь останавливаться, — не поддаётся на уловку и не стыдится Мадара-доно. Решив, что может отвести взгляд сама, Сакура это делает. Тело сжимается ровно так, как и должно. — Храни свои секреты, — тихо, но внушительно разрешает он, чуть наклонившись в её сторону и отбросив резкую густую тень на плечи Сакуры, — раз они никому не вредят. Но если я замечу, что твои намерения кому-то угрожают… я убью тебя сам. Мощная ки накрывает собой на целое биение сердца, вынесенная наружу не случайностью, а намерением. От такой могли бы подогнуться колени. Меньшего ждать глупо. Но для неё исход всё равно оказывается разочаровывающим. Мадара Учиха не поддаётся на соблазн разобраться с ней изощренно и хотя бы чужими руками. Он просто… он… ну конечно, гражданская, что с неё взять? Им это преподносится, как великое благо, а Сакура чувствует, что у неё сократилась часть развлекательной программы… это что, теперь можно дёргать за усы и не ждать, пока попробуют раскрыть?.. Чтобы не демонстрировать, насколько она демотивирована, Сакура мелко кивает, шепнув расплывчатую благодарность, и медленно оседает. Метнувшаяся и удержавшая её за локоть рука значит именно то, о чем она думает. — Ками-сама, — раздраженно цедит он, возвращая ей равновесие одним рывком, но Сакура нарочно стекает вниз, — что с тобой? В этот раз он только придерживает, давая прислониться. Но она мягко вздыхает, коснувшаяся лицом чужой груди, и Мадара-доно мгновенно отодвигает её в сторону. Неизвестно, сколько в нем вины, вряд ли много. Но даже удивительно, что он выделяет хоть толику — Мадара Учиха, относящийся к слабым как к грязи! Но тут, видимо, дело в том, что Сакура вполне себе своя «грязь». Он преуменьшает, говоря о том, как она умеет нравиться — его людям. Она умеет нравиться не только простым людям, и Мадара-доно испытывает это на себе. (Хотя этого она не планирует). Было бы интересней, будь он менее мягким, но… он придерживает, ловит, усаживает на себя… в этом, к слову, забавного достаточно. — Споткнулась, — признаётся ему Сакура и смотрит снизу-вверх смущённо. За что получает тяжёлый взгляд в упор. Мадара Учиха не глупец, на его же голову, и Сакура спросит с него всё и полностью. Аи-сан не ошибается. Глава клана — жадный мальчишка. Приятно наблюдать за его волевыми усилиями, не совсем приятно получать местный вариант заботы и забавно водить за нос. Сомнительно, что сила воли у него очень напрягается и работает в фоновом режиме. Главу клана, скорее всего, поражает то, что он может увидеть в крестьянской знахарке женщину. Её, вообще-то, поражает тот же факт! Последнее, что ей интересно, это кого-то привлекать. Сакура даже избегает. Конечно, избегания не мешают родственникам учениц на неё поглядывать, но где родственники, а где Мадара-доно? Если и есть какой-то типаж, отпугивающий высокопоставленных лиц, так это она! Она ведёт себя с Учихами и с их главой как… как с крестьянами. Чопорные мужики Учиха приучились не шарахаться, но вначале всё-таки вздрагивали, поджимали губы, смотрели тяжело… Нередки были случаи, когда поведение Сакуры давало обратный эффект, но где случай с обычным человеком, а где с Учихой? Мадара-доно первый в списке чопорных мужиков, потому что глава клана и потому что сильнейший в этом же клане. Где Мадара-доно, а где все остальные? Сакура невыгодно отличается от местных женщин фенотипом и паттернами поведения. Между прочим, нарочно. Вот он, человеческий фактор! К слову о «нарочно»… Акико. Аи-сан поминает его всуе, когда впихивает в Сакуру вековую женскую мудрость, и тогда она откладывает мелочи на потом. Последний раз, когда он смотрит на неё мягко и внимательно, так, что крестьянскую девочку мог бы и зачаровать… когда же это?.. После звёздного соло в толпе Учих, но не позже. Она не хочет выдумывать причины, но момент запоминает, и в простроившуюся цепочку он вписывается прекрасно. Чёртова старуха оказывается права, а вот сама Сакура… У неё достаточно причин не смотреть на это всерьёз, но если присмотреться — вот они, совпадающие мелочи. В этом немало забавного. Учихи в очередной раз преподносят ей сюрпризы. Мадара Учиха, очевидно, сам этому не рад. Но он не глупец, догадается, как можно вывернуть ситуацию, если уже не начал. Сакуре интересно, кто из них разочаруется первым.