метод пристального взгляда

Первое, что хочет отметить Сакура, так это второй обморок за неделю. Демонстрацией обмороков она могла бы зарабатывать. Не такой простой, как кажется, навык подводил редко, как и в этот раз. Просто роженице везёт на осложнения, которые она сама же и провоцирует — шуршит по дому на второй день после возвращения из загробного мира. Делает она это так тщательно, что Юраи-сан снова совершает пробежку по поселению, чтобы вытащить Сакуру из постели. Роженица выживает во второй раз и получает неэтичный, но очень доходчивый втык. Когда воспитательный момент схлопывается, в лечебницу врывается муж. Муж только с миссии — даже домой зайти не успел, сразу в лечебницу рванул — решает, что всему виной халатность. Это он зря. Пока Рей краснеет от шеи и до лба, а Юраи-сан теряет дар речи от наглости, Сакура складывает руки на животе и обстоятельно рассказывает, что произошло. У неё что спальная юката, что руки — в крови. Хочется лечь и заснуть, потому что за телом надо ухаживать — оно же по-человечески хрупкое. Её вечер — это два часа с будущей силой клана Учиха. Так как никто не собирается с этим считаться и ждёт чудес, Сакура закатывает рукава, жестом предлагает мужчине поговорить на улице, чтобы не тревожить жену. Выходит он с таким видом, будто победил заранее. Она вообще-то не планирует ни ругаться, ни делать больно, ни даже отстаивать свои решения — кто он вообще такой, чтобы ей так напрягаться? Так что Сакура вполголоса доходчиво объясняет ему, в чём он не прав: в смысле резать, а как он думает вытащить ребёнка; ну и что, что разрез, а он бы предпочёл, чтобы жена умерла; и чем это он недоволен и не нужно ли оторвать от отдыха Мадару-доно, который присутствовал при родах. Пока мужик краснеет, бледнеет, источает то ки, то едва ли не паническое настроение, на них обращают внимание. Лечебница не то чтобы близко к окраине, но и не совсем рядом с административным центром — скорее к защищенной границе, что здраво. Люди привыкли к тому, что отсюда доносятся не самые приятные звуки, включая и ругань, и крики, и возмущения. Но, вообще-то, от пациентов, а не от (уже) местной знахарки. Сакура не обращает внимания на наблюдение. В том, чтобы поставить на место обнаглевшего родственника, публика ей не помешает. Да даже лучше. В следующий раз подумают, с кем решили спорить. Подтянувшиеся несколько мужчин переводят взгляд с маленькой крестьянки на рослого шиноби, из которых нервничает совсем не крестьянка. — Ты бы послушал её, Морио, — с непередаваемым сочувствием замечает один из них, почёсывает затылок. — Она дважды твою вытаскивала, все знают. Получившая внезапную поддержку Сакура даже удивляется. Тут повитуха на её сторону камней столько набросала, казалось бы, все должны знать, что местная чужачка выкинула очередной опасный номер. Ну и быть заранее против. — Поучи меня еще! — цедит пристыженный, но не сдающийся Морио и сверкает в её сторону глазами. — Вот Инари бы дал разрезать?! Вступившийся мрачнеет мгновенно, у него даже щека дёргается. — Ну если бы спасала, — холодно отвечает он. Приятно наблюдать раскол в обычно металлической солидарности. Она замечает, что в темноте, рассеиваемой жёлтым светом, мерцающим из домов, и липким влажным снегом, выступают новые фигуры. Острое зрение помогает разглядеть оперативно ковыляющую Аи-сан. На её тормозном пути никто не встает — только шарахаются. Бабка отфыркивается от мокрого снега, отпихивает локтем зазевавшуюся женщину и во весь голос, ничтоже сумняшеся, интересуется, кто тут чего хочет и не хочет ли он получить трёпку. Зрителей немного. Всего-то компания из мужчин, вступившихся, по-хорошему, за Морио (при них задать трёпку сложнее), и нескольких женщин, живущих совсем рядом и вышедших поставить нарушителей спокойствия на место. Поскандаль Сакура ещё немного, и подтянулась бы толпа. Но, к счастью для Морио, влезает старуха-травница. Аи-сан мгновенно наводит порядок. Пристыженный и, кажется, с горящими ушами Морио отсылается, откуда пришёл, мужчинам благосклонно советуют провести вечер дома, а женщинам обещают, что шум до утра кончится. Роженица, а ныне счастливая, но слишком расторопная мать, спокойно лежит без сознания, пока вокруг неё собирается чуть ли не консилиум. Аи-сан щёлкает языком, неодобрительно посматривает на повитуху, гаркает: — Куда эта дура Аянамэ смотрела?! Юраи-сан, не отличающаяся хрупкостью и ранимостью, почти подпрыгивает и, косясь на Сакуру, краснеет. Дальше будут сплошные разборки, понимает Сакура и со вздохом смотрит на Рей. Служанка в ответ смотрит на неё миндалевидной чернотой, наполненной безысходным фатализмом. Надо так надо. Покачнувшись, Сакура легко, изящно и выученно стекает в темноту. Вообще за имитирование обмороков нужно благодарить Аи-сан, она иногда подает такие хорошие идеи… Но кто-кто, а Мадара-доно за это предпочтёт задать трёпку. (Сакура бы посмотрела, как дурной мальчишка попытается взять такую высоту). Она думает об их отношениях не так много, как стоило бы. Но Сакура живёт слишком долго, чтобы отучиться в демонстрации чувств видеть только чувства. Все эти скользкие моменты и туманные намёки, всё это притяни-толкни отношение, все взгляды, эмоции, слова… Так много, чтобы разглядеть за этим большее. Выгоду. Старуха оказывается права, этого не отнять, и Сакура находит подтверждения, сводит концы с концами, распутывает нитки и признаёт раунд за травницей. Впрочем, она могла бы заметить и сама, будь ей до этого какое-то дело. Но это, во-первых, перспективно и интересно, во-вторых, это станет незабываемым опытом, в-третьих, Мадаре-доно нужно как-то отработать карму. Сам он — Сакура не обманывается — вряд ли движим только сердцем. Выгода. Влечение. Эмоции. Сакура знает, о чём говорит. Но она всегда открыта для конструктивной критики. Надо быть честной: частые обмороки действуют на Мадару-доно совсем не успокаивающе. Его ярость и скрытая под ней тревога для Сакуры эквивалентны чашке тёплого зелёного чая после тяжёлого дня. Конечно, если Мадара-доно кого-то захочет, то не отстанет. Ну и что? Сакуру тут держит немногое. Захочет — сбежит. Достанут — отомстит и сбежит. Пробуют навредить — подожжёт административный центр, оставит клона, который исчезнет спустя пару часов, и сбежит с возмещённым полностью моральным ущербом. Рассматривать шансы на то, что Мадара Учиха перешагнёт через своё «колется», здраво, но слегка оторвано от реальности. Мадара-как-ты-смеешь-доно? Старуха Аи считает, что если перешагнула порог в жалкие восемьдесят лет, то может видеть насквозь всех вокруг. С некоторым неудовольствием Сакура признаёт, что местная травница действительно проницательная, не отнять. Но. Аи-сан наблюдает за их лидером, а Сакура видит таких лидеров великое множество. Разве что ранжируются по степени опасности, хитрости и зловредности. Вот и всё. Такое обращение к низшим слоям общества для них — прописанная двойка в эго. Смертельный удар. Смешно. Второе, что обнаруживает Сакура, это разочаровывающе крепкое подтверждение части гипотезы Аи-сан. Когда сознание возвращается, она ощущает рядом источник энергии и сначала мягко вздыхает, а уже потом разлепляет ресницы. В теле томное и приятно медовое ощущение, будто только что… Сакура вздыхает ещё раз, смотря сквозь полуопущенные веки на Мадару Учиху, нависшего над ней и приложившего к шее ладонь. Знакомое тепло скользит по коже и щекочется мурашками, расслабляя и давая обманчивое чувство безопасности. Да, прекрасно, а можно ещё? Сквозь жёлтую полутьму глава клана кажется расплывчатой фигурой — мороком, вот-вот стающим до тени. В скудном освещении мимику разобрать станет чуть сложнее. Зачаток утра или ночное посещение? — А что Вы… — лениво и вяло шепчет Сакура, с удовольствием замечая, как глава клана фокусирует на ней, проснувшейся, всё внимание. — А Вы тут… Сквозь дымку рассеянного взгляда она замечает, как Мадара Учиха щурится, и размышляет, насколько у него сейчас плохое зрение. Нет, никаких намёков насчет добровольного обмена глазами, это спортивный интерес. И всё-таки. Пока терпимо, если он может видеть её в таком освещении… Как умно, к слову, будить её таким образом — сначала расслабить, чтобы ударить в самый неуютный для неё момент. Но Мадара-доно упускает достаточно моментов, чтобы продемонстрировать задравшей нос лягушке температуру котла. Пусть только попробует. Сакура может всерьёз задуматься о сборке риненнгана из подручных средств, одно из которых прямо напротив. Сплошное хватай и беги. Хватай и беги может отмениться — Мадара Учиха не отвечает ей, только смотрит и, похоже, собирается исчезнуть в ночи. (В ночи же?) Что нарушает его планы? Взгляд? Попытка подняться? Новый тяжёлый и глубокий вздох? Сакура не знает, но, когда её к футону припечатывают ладонью, предпочитает не дёргаться. Снаружи её гнезда холодно и враждебно, так что попытка — фикция. В общем-то, она направлена на спугивание одной навязчивой особи, но особь, наоборот, только провоцируется. Спальная юката уже другая — кровью от неё не пахнет — и завязана она аккуратно, но всё-таки недостаточно, чтобы не свалиться с плеч. Рей каждый раз оставляет её свободной, чтобы Сакура чувствовала на себе отсутствие удобного белья. Ладонь задерживается на обнажённой коже всего на мгновение. Сакура смотрит растерянно и непонимающе, медленно моргая и озадаченно хмуря брови. Расползшаяся ткань демонстрирует ключицы и плечи, но не больше. Но и всё-таки — Мадара-доно отводит ставший нечитаемым взгляд и впивается им в лицо. Второй раз встать Сакура не пытается, отрывистым движением поправляя юкату. — Кто тебя ждет, если так стараешься умереть? — раздражённо выцеживает Мадара Учиха, разглядывая её тяжело, но не спуская взгляда ниже подбородка. — Оказать тебе услугу и помочь? Зашёл, собственноручно отогрел, рассмотрел костлявые крестьянские мощи, а теперь собирается отчитать. Нет, это он зря. — Как Вам будет угодно, — покорно отвечает Сакура, думая о том, что они пошли по второму кругу. — Я не могла дать ей умереть. Некоторое время он молчит, опустив голову и качнув ей. Нет, как всё же интересно выходит. Пусть почувствует себя человеком, убеждающим нерадивую пациентку лечиться усердно и покорно. Незабываемый опыт. Он вздыхает сам — медленно, глубоко, ровно, почти беззвучно. — Ты никому не можешь дать умереть, — ещё одно движение — снова покачивание головой. — Но о тебе некому позаботиться так же. Обмануть её непросто, у него, например, не получается. Чувство собственной исключительности у Учих начинает цвести ещё в детстве. Бессмертные и гордые, слепые и ограничивающие себя самостоятельно. В этом столько человеческого, но местные предпочитают видеть в этом божественное. Мадара-доно совмещает в себе всё вышесказанное, и всё же это он соглашается на мир с Сенджу, он ведёт клан к переменам и заботится о людях. Она могла бы ему посочувствовать, но слишком уж часто глава клана напрашивается на трёпку. — Аи-сан и Рей и хорошо обо мне заботятся, — она ёрзает, устраиваясь поудобнее, закутывается в одеяло, улыбается спокойно и уверенно. Во всяком случае, Хашираме он похожее обещает глазом не моргнув. Шею снова греют прикосновением так, что хочется расплыться. Это почти трогательно, если бы она не знала, насколько ценна. — Ты знаешь, о чём я, — ладонь прихватывает сильнее, но снова посылает волну тепла. — Ты не настолько идиотка. Сакура невозмутимо молчит, чем только раздражает его ещё больше. Что-то в груди приятно дёргается, когда она замечает концентрирование энергии вокруг его фигуры. Улитка улиткой, а не наступишь. — Ты хоть чего-нибудь боишься? — спрашивает Мадара Учиха с видом человека, который предпочёл бы, чтобы его боялись. — Вы обо мне заботитесь, — Сакура улыбается ему, зная, что он видит лучше, чем она. — Приходите, греете, защищаете… чего бояться? Не волнуйтесь, я крепкая, так просто не умру. Это, если что, предупреждение. Он выдыхает медленно-медленно, но звучно. Сколько же в этом эмоций. Сакура и ещё может, есть ведь что-то приятное в том, чтобы говорить правду доверчиво и прямо. Особенно если за это ничего не будет. Кто бы мог греть её так же? Кто угодно. Но Мадара-доно приходит и делает это сам, да и руку так и не убирает. Повернув голову, Сакура улыбается, чувствуя, как его пальцы движутся выше — касаются щеки. Трогательно. Но больше тепла не возникает… — Так и не искушай судьбу, — почти приказывает Мадара Учиха. — Всех тебе не спасти. — Это не значит, что я не должна попытаться, — с неожиданной даже для себя мягкостью отвечает Сакура. — Они Ваши люди. Кто они, а кто я? Играть на чужой гордости достаточно увлекательно, но сейчас ещё и приятно. Несложно понять — реакция тела на другое. Даже несмотря на то, что Мадара Учиха и должен волноваться, потому что пользы от неё больше, чем от какой-нибудь повитухи, это волнение даёт почувствовать ей некоторую признательность. — Мой человек и ты, — скулу обводит большой палец, выводя медленно остывающий след-дугу, и ладонь соскальзывает с лица Сакуры. — Я принял тебя в клан. Мои люди приняли тебя. Ты хотела быть полезной? Как удачно он говорит это вслух, но в то же время в таком контексте, в котором сложно заподозрить расчётливость. Чтобы не фыркнуть, Сакура покусывает нижнюю губу и размышляет, что будет дальше. Слабый отклик, прошедший нитью насквозь, даёт понять: приятно, когда принимают, включают в группу, признают. Человеческое желание оказаться среди себе подобных. Но в её случае удовлетворение этой потребности для Мадары-доно пользы не принесет. — Вы говорили мне это, — Сакура расчётливым движением прислоняется к его ладони щекой и замечает с удовольствием, как напрягается, но всё же шевелится кисть руки. Если она правильно понимает, а понимает она правильно, то Мадара-доно почти погладил её по лицу. — Но я не могу прекратить. Мадара-доно явно сдерживается, чтобы не приложить её ки. Правильно, какое после этого влечение? Вообще это палка о двух концах, и Мадара-доно между полезностью, высокомерием и желанием всё никак не выберет и держится на шатком балансе трёх переменных. Нет, если бы тут научились синтезировать вещества и начали бы с пентотала, ему бы не пришлось так стараться, и балансировал бы он только между влечением и высокомерием. Впрочем, наркотики, учитывая их отношения с Сакурой, оказались бы сомнительным ходом. — Мне действительно приставить к тебе надзор? — вкрадчиво, но очень нехорошо спрашивает глава клана. Так как светлеет, Сакура определяет утро. Вообще хочется позавтракать, а не топтаться на одном месте вторую стычку подряд. — Я приму любое Ваше решение, — она отвечает с торжественной фатальностью, которая бесит его ещё больше. Каждое утро чтоб так начиналось. — Что позволяет тебе думать, что ты бессмертна? — диалог не заходит в тупик, потому что Мадара-доно меняет угол зрения. Сложно не улыбнуться. Технически, она бессмертна примерно… на треть? Если не убьют, на что шансы малы, если не убьёт себя сама, что звучит правдоподобнее, она может жить так долго… действительно долго. Но в этом мире, в прошлом, шансы умереть от чужой руки возрастают. Не зря же неподалеку сразу две легенды ошиваются, одна, вон, сверкает глазами… — Пока я ещё ни разу не умирала, — Сакура поджимает губы, чтобы не улыбнуться. — Так хочешь попробовать? Это даже смешно, насколько предсказуемо. Как ещё сам убить не предложил… во второй раз за один разговор как-то неприлично, что ли? — Однажды это случится, — она закрывает глаза, притворяясь уставшей, — и с Вами тоже. Вы ведь рискуете жизнью, Вы шиноби. А я имею выбор: спасти Вас и от этого умереть самой… или сделать только возможное и объявить Вам время смерти. Кто предпочтительнее? Выбрали бы Вы мою жизнь? Он не перебивает её, замирает тенью, густеющей, несмотря на сереющую атмосферу. Раннее утро. Вопрос виснет всего на секунду, она улавливает чужой вздох, но не даёт ответить. — Вы бы не выбрали. Вы глава клана, на Вас ответственность за Ваших людей. В сухом остатке Ваша жизнь предпочтительней моей, — заключает она, чувствуя себя собой, женщиной, умеющей вырвать неприглядную и неосознаваемую правду на поверхность. — Я люблю жить, но и у меня есть ответственность. Я лечу, Мадара-доно, всех. Жизнь обычного человека для меня имеет такое же значение, как имела бы Ваша. Она не будет отрицать тот факт, что самые тревожащие её жизни — это детские и женские. Но непохоже, что Мадара-доно приведёт этот аргумент. Хотя он может её удивить… Он и без того знает, что крестьянского в ней меньше, чем она демонстрирует, так какая разница? У Сакуры развязаны руки: она может сбежать, может его убить, если понадобится, может просто посмотреть, к чему приведёт эта цепочка событий. Прогнозы есть, и один из них: Мадара-доно и пальцем её не тронет. (Ки за палец не считается). У неё надёжный иммунитет в виде ценности навыков и в виде влияния на главу клана. — Они не просят тебя за них умирать, — ледяно напоминает Мадара Учиха, всё-таки не перебивший и давший мгновению тишины прозвучать. — Если ты умрёшь за них, кто спасёт их родных? Твоя ответственность распространяется на всех! Они проходят это ещё в прошлый раз, и это ведь аргумент, хороший такой, серьёзный. Им можно тыкать раз за разом. В утренней тишине, ровно перед тем, как пойти спасать кого-то ещё, это звучит иронично. Интересно, понимает он или нет? — Просят не они, — Сакура улыбается, прикусывает губу, вспоминает. — И не к Вам их родные приходят, падают на колени или умоляют. И не Вы должны будете им отказать. Что у них, что у меня только одно сердце, чтобы дать ему разорваться. Как им с этим жить? А мне? И разве Вы бы не хотели, чтобы я боролась так и за Вашу жизнь? Или так бороться можно только за Вас? Всё это — патетика. Но пафос — так по-местному. — Я этого не прошу! — резко и зло, теряя весь морозный налёт, рычит Мадара Учиха, задетый, очевидно, упоминанием сердца. — Ты трижды чуть не умерла! Ну значит, где-то неподалеку четвёртый? — Вы были готовы меня убить, если я не спасла бы Вашего брата, — замечает она тонко. — Когда на моём столе окажетесь Вы, он пообещает мне то же самое. Вам и просить не придётся. Он вдыхает шумно и зло — мальчишка, если как следует вывести из себя. Вкрадчивостью не взял, попробует силой. — Я должен оправдаться? — уточняет он так, что крестьянская знахарка вжалась бы в пол. — Ты считаешь, что можешь жаловаться? Я отплатил тебе за это жизнью среди нас! Он сам-то понимает, что это сплошные китайские предупреждения? Сакура может уже из них колоду собрать. Видимо, да, иначе бы так харизмой не давил. Вот как у него получается? Ещё никто из Учих не вызывает у неё такую концентрацию понимания своего возраста, причём ощущение проявляется не мудростью, а бесконечной усталостью. — Прошу прощения, Мадара-доно, — Сакура привстаёт на локтях, чтобы изобразить наклон головы. — Я не должна жаловаться. Я получаю то, о чём не мечтала и чего не желала. Вы правы. И я делаю всё, чтобы оправдать Ваше доверие, и собираюсь заниматься этим впредь. Мадара-доно отлично понимает, что она под этим подразумевает, и реагирует на это как всегда — ки. Ки расползается туманом. Нет, ну ничему же не учится! А интересно, куда он дел Минами и Рей? Минами из её же дома… И её сына… Делая вид, что падает, но не хочет, Сакура тянется к нему и намеревается ухватить Мадару-доно за рукав. Сам виноват — стоит на одном колене так близко. Утренний свет пробивается в комнату и даёт понять, где что. Так как Сакура намеренно опаздывает, Мадара-доно оказывается быстрее. Будто густое движение, и тело само собой оказывается в его руках. Он грязно выругивается и медленно наклоняется, опуская её на футон до того, как она — упаси Ками-сама! — дотронется до спины. — Уловки тебе не помогут! — рычит он, нависнув, чем делает хуже только себе. — Лежи, если не можешь сидеть! Слабо вдохнув, Сакура растекается по ткани. Не так-то сложно сделать и без того слабое тело бессильным. Взгляд, концентрирующийся на ней, становится ощутимым почти физически. — Вы сами ругаетесь, — полузадушенно артикулирует она, — и ругаетесь, когда… когда мне плохо… — И это тебя ничему не учит! — с рокота Мадара-доно переходит на повседневно-раздражённый тон, что совсем не скрадывает его тяжёлого и убийственного взгляда. Сакура выдыхает, слабо шепчет: «как скажете, Мадара-доно», — чтобы посмотреть, как он взорвётся. Но он не взрывается — он чётким движением находит сонную артерию, отслеживает нажимом пальцев сосредоточенно и молча. Сердце у неё и правда стучит. Интересно, знает ли Мадара-доно, каково нормальное сердцебиение у человека или делает умный вид? — Послать за Сенджу? — спрашивает он мрачно и резко. Она трётся затылком об ткань, демонстрируя отрицательный кивок. Рука с её шеи не исчезает, и её обладатель делает вид, что так и надо. Стоит заметить, что эта его привычка могла бы быть напрягающей, не будь у Сакуры столько опыта пребывания в критических ситуациях. Тут не она заложник. — Ты не прекратишь, — говорит он без перехода и явно не об обмороках. — Не прекращу, — Сакура аккуратно отводит его ладонь от шеи, во избежание. Ладонь, сухая и жёсткая, плавно сжимает её пальцы, чем выдает настроения главы клана вместо лакмусовой бумаги. — Проще самому тебя убить, — Мадара-доно, словно не замечая это, констатирует факт бесстрастно. Лицо его всё ещё находится в тени, и это должно добавить ещё один защитный слой, сквозь который не должны просочиться ни эмоции, ни мысли. Усилия, конечно, зря. С девочкой-крестьянкой сработало бы, с женщиной в расцвете сил — только при её желании. — Кто тогда Вас спасет? — она почти усмехается, но спохватывается и только фыркает. Может, о ней Мадаре-доно не всё понятно, но наращивать характер всё же стоит медленно. Бесили бы поменьше — выходило бы плавно, да и привыкли бы постепенно. А так, считайте, получили то, что должны. Но что показательно, за разговор он ни разу не использует как аргумент шаринган. — Не одна ты лечишь чакрой, — едва ли не мирно сообщает Мадара-доно и смотрит с откровенной насмешкой во взгляде. Нет, ну это он зря. — Тогда Вам не о чем волноваться… Вы не останетесь без помощи, — Сакура соглашается с ним безмятежно и почти купается в накатившем чужом раздражении. Как удобно использовать перепады эмоций. Мадара Учиха в этом хорош и перепады собственных эмоций использует как надо. Хочется пристегнуться и схватиться за поручни. Если он так демонстрирует волнение, то чего от него ожидать в случае… ну… грусти, например? Впрочем, понятно, чего — вся Коноха после Четвёртой Мировой запоминает, чьих братьев трогать не стоит. Это не кажется забавным, если вспомнить, что у него есть ещё братья, только сейчас жив всего лишь один. Сакура становится камешком в сандалии — вызывает эмоции. Она полезная, она почти из-за него умирает, она ему противоречиво желается. Неудивительно, что эта смесь швыряет его из одной крайности в другую. — Я постараюсь не умирать, — Сакура обещает ему это с мягкостью, которая проявляется дважды за разговор (и об этом стоит задуматься). — Но я буду делать, что делаю. Вы управляете, Вы можете кем-то поступиться, а я должна спасти столько, сколько смогу. А могу я немало. Обещание это из категории крайне сомнительных. Но мягкости, которую испытывает Сакура, иногда нужно дать выход. Мадара-доно возместит ей моральный ущерб в другой раз. — Как раз это и удивительно, — замечает он, поймав намёк, и глотает наживку. — Откуда же у тебя такие возможности? Нет, они это уже проходили, точно. — Мадара-доно, — она растекается по футону снова, в этот раз с долей настоящей усталости, — я благодарна, что Вы не делаете мне больно, пытаясь узнать больше. Но прошу Вас… дайте мне возможность сохранить этот секрет. Он ничем не навредит ни Вам, ни Вашим людям, ни кому-либо ещё. Я просто хочу заниматься тем, чем занимаюсь: лечить и учить. Я помню Ваше прошлое предупреждение и Ваше доверие не подорву. Нет, с определённой точки зрения появление Сакуры объяснимо. Как бы иногда не хотелось видеть где-то цепь из совпадений, часто это оказывается обычным каскадом человеческих факторов. Умные и злобные Сенджу поселили на нейтральной территории свою ирьёниншу и её ученицу, прикинулись, что почти убили брата главы клана Учиха, а теперь, довольные собой, соглашаются на подстроенное перемирие. Как хорошо всё сошлось. А на самом деле на нейтральной территории просто выбрасывает человека, который тут быть не должен. Как бы не было это забавно, местные так не считают. Мадаре Учихе смешно точно не будет. На неё смотрят шаринганом, горящим двумя алыми углями: ткни — искры взорвутся. Сакура понимает его, по-человечески понимает: ему нужно защищать своих людей, а она так и не становится понятнее. В каком-то смысле она готова к такому разговору. Сакура не воспринимает внедрение в клан как внедрение в какую-нибудь секту. Почти отпуск. Самое забавное, что в её словах нет ни грамма лжи, только немного тонкого замалчивания. Ну и вот он, первый весомый аргумент в споре. Навредить морально не считается за способ, ну, точно не тут, это же Учихи — никогда не признаются, что поддались. А навредить, если кто-то попытается напасть первым, — так вообще самозащита. Мадара-доно, возможно, понимает это, только не комментирует. — Раз так, то проживи подольше, — очевидно, уверившийся в отсутствии отрицательных намерений Мадара-доно позволяет себе снять давление и деактивирует шаринган. — Не спеши за мертвецами. Есть что-то за слоем равнодушного предложения смутное, неуловимое, странное, горькое. Не достать, но очень хочется. Сакура вспышкой вытаскивает первый взгляд на него из памяти. В груди мягко сжимается от понимания. Мадара Учиха и сам не прочь пойти за мертвецами. Она предпочитает промолчать, потому что не хочет, чтобы сквозь знахарку-Сакуру пробилась настоящая. — Я не спешу. Это они меня догоняют. А я только скучаю, — она находит нейтральный ответ и собирает пальцами ткань, растирая волокна подушечками, улыбается. Но она сама выбирает не уходить вовремя, нести на плечах память, не рваться в новый мир стёртой до нуля. Цена — эта вот светлая тоска, от которой едва не плачешь при виде кого-то незнакомого. Улыбнувшись, Сакура вспоминает: почудилось. До нытья в груди, старого, отпущенного, но всё ещё чувствуемого. — Твоя шишоу не была к тебе добра. Тебя ей продали родители. Это по ним ты скучаешь? — Мадара Учиха прищуривается, так и не дёрнувшись, чтобы одеться и исчезнуть в наступающем дне. — Иногда была. Тогда мне было хорошо, — Сакура пожимает плечами, насколько это можно сделать лежа. — Она называла меня способной и умной и учила. Никто не видел во мне толку. Она была жестокой и несправедливой, но это благодаря ней я стала… кем стала. Потом… неважно, что потом. Это утро. Холодное и не обещающее ничего, кроме серии грядущих скандалов. Лучше бы ночь. Мадаре Учихе стоит оставаться клановой деталью — нужным, но заменяемым рычагом. Так, как и должно быть. Несложно удерживать такую позицию, если существует активное содействие. Мадара-доно хорош в том, чтобы быть человеком, от которого хочется отделаться и которого хочется до чего-нибудь довести. Сакура умеет видеть людей как детали. Несложное ремесло. Мадара Учиха, несомненно, тоже в нём хорош. Но он выбирает странный момент, чтобы не ответить взаимностью и взглянуть на неё, как на человека. Даже эффектно. Это слабое и холодное мгновение, прокравшееся мурашками под слои ткани, оно Сакуре не нравится. Нельзя назвать сказанное ложью в полной мере. Да и есть ли разница? Не имеет значения — не для неё. Паутина из передёргиваний, недоговариваний, умалчиваний и многозначительных намёков, что дым, что броня, что шаль. Не вредит, не душит, ничего не весит. У секундного момента холодные пальцы. Сакура вяло улыбается, делая вид, что вот-вот заснёт обратно, убаюканная повисшей тишиной и неприятно внимательным взглядом. Она погружается лучше: сонно бормочет, куда пропала Минами и сколько времени… — Провожает сына, — тихо и отрывисто говорит Мадара Учиха, похоже, думая не о том, снова прикасается к её шее. — Спи. Если Минами провожает сына, то кого провожает Рей и не провожает ли она сына Минами с Минами и в добровольно-принудительном порядке? Чтобы подбросить дров, Сакура поворачивает голову, прижимается кожей к коже и ощущает, как ладонь, прогревающая одним импульсом чакры с ног до головы, не смягчается, но опускается на щёку. Мадара Учиха не просто хочет её, не просто отмеряет ей чуть-чуть своего внимания, чтобы держать в тонусе, не просто думает вывести её на чистую воду. Целое мгновение на снисходительную жалость. К людям что-то чувствуют, к деталям нет. Сколько драматизма в истории Сакуры по отношению к накалу местного пафоса? Не то чтобы удачное соотношение, обычная история, ничего особенного. Это средневековье, где хорошо, что продали, а не убили. Но и всё же — Мадара-доно жалеет её. Она может ему только посочувствовать. Уже на пути в сон Сакура чувствует отголоском, как с её лица убирают волосы. Кажется, и в благодарность, и в отместку она прижимается к его ладони щекой. Ей несложно, даже если ладонь жёсткая, а его пробирает по трём фронтам.

***

Триумфальное «восстановление» наступает спустя два дня. Сакура всё это время нарочно собирает учениц, чтобы Минами заметила закономерность и задумалась. Она задумывается только спустя два занятия, но действует не так, как сделала Аи-сан. Она предлагает сдвинуть занятия на время, чтобы проходили они не у неё дома. Сакура делает большие глаза, мгновенно благодарит за приём и требует Рей помочь. Минами действительно думает, что Сакуре нечем ответить? Сакура выживает после каждого разговора с их Мадарой-доно, о чём-то же это должно говорить? То, что Мадара-доно смотрит на неё и каждый раз сталкивается с мучительным выбором в виде традиционных шор и собственного желания… ну, можно опустить. Девочки явно наслышаны от родителей, если встречают Сакуру таким восторгом. Приходится отмахиваться: нет, Мадара-доно не всегда дышит огнем; нет, это не заговор Сенджу; нет, она не Ками-сама. Чёрт побери Рей и ее… нет, кажется, не Рей. Для галочки Сакура вспоминает, что Аи-сан иронизирует на эту тему при повитухе. Юи как всегда готова забраться на колени, Кимико, близняшка Кито, проявляет неожиданную прыть и пристраивается сбоку, подтягивает к себе сестру. Не успевшая Сузу нехорошо морщит лоб. Наблюдающие за ней Ма-тян, Лин и Саико выглядят три-в-одном неодобрительно. Минами и Йоко, до этого присутствующие в слепом пятне, придвигаются ближе и, видимо, готовятся подхватывать, отчитывать и останавливаться. К слову, придвигаться придвигаются, но прислушиваются тоже отлично. Вопросы про несметную милость Мадары-доно мимо не проходят. Кто еще скажет ей, что от Мадары-доно стоит держаться подальше, и почему никто не говорит это непосредственно Мадаре-доно? Как там насчет иерархичности, строгой вертикали власти, дифференциации обычных людей и шиноби? Технически она ниже их всех. Тем приятнее метания главы клана. Сакура отмахивается от этого, закатывает рукава и притягивает девочек поближе. Ей нравится блеск детских глаз и жадность неокрепших умов. Всё, что в них сейчас вложится, оставит отпечаток на будущую жизнь, а там, может, перейдёт и потомкам… И Сакура говорит им о том, что иногда тяжело выбирать, учиться, преодолевать или искать обходные пути. Раз за разом, из занятия в занятие, меняется только контекст и слова. Каждое поколение дает надежду на изменение мира. Так почему бы и нет? Они станут женщинами-Учихами, мощным тылом, куда мужчины всегда будут возвращаться для зализывания ран и для передышки. На них держится мирная жизнь. Им воспитывать и вынашивать детей. Кто бы что не думал о том, что женщины слабы и нуждаются в защите, Сакура с этим не согласна. Эти женщины выживают в худшие годы и тянут потомство в бесконечную войну между кланами. Мужчины умирают, а женщины вынуждены с этим жить. На них ложится забота о раненых, покалеченных и больных. Однажды они получат возможность поголовно стать шиноби, но сейчас они делают не меньше. Нельзя заставить кого-то делать больше, но эти девочки однажды станут надеждой клана Учиха, потому что попадают в нужные руки. Вообще, её руки лучшие, в которые бы они могли попасть. Знал бы это Мадара-доно — молился бы за её здоровье. В общем, если и говорить о пользе, Сакура решает: а почему бы и не углубить тему отравлений? О ядах девочки слушают внимательно, но реагируют по-разному. Кимико и Кита, пристроившись и к ней, и друг к другу, то и дело ёрзают, чтобы лучше видеть Сакуру в профиль. Ма-тян, Лин и Саико — флегматичный радикал от группы — сбиваются в кучку и то и дело перешёптываются. Что Йоко, что Минами терпят это с одинаково поджатыми губами. Акане усаживается к Рей на колени, Харука присматривает за ними обеими с бесконечной мудростью в детском взгляде. Тяжелее всего Сузу — она не получает чего хочет, у неё нет возможности побегать по потолку, и поэтому она вертится как юла. Тут так не воспитывают, но Сакура со вздохом усаживает её на второе колено. Юи мгновенно устраивает с Сузу раунд борьбы за территорию. — Сакура-сан находит на вас время, — тихо, но весомо напоминает Йоко, — будьте благодарны. Обаятельное «заткнулись быстро». У Сакуры просто нет шанса быть кем-то, кроме хорошей полицейской… Традиционное действует прочнее, чем революционное, поэтому до конца урока девочки притихают до редкого шороха. Уже потом, когда урок заканчивается, Минами и Йоко остаются. Рей хочет погреть уши, но Йоко властно отсылает её к Аи-сан — принести для Сакуры-сан ещё восстанавливающего отвара. Чёртовы отвары, выливать уже некуда, к весне не песчаный садик будет, а сплошная грядка. Палку только воткнуть останется. Думая об этом, Сакура едва не пропускает момент, когда Минами окликает её. Вторая линия отключается, и Сакура благочинно складывает ладошки на коленях. Если они снова начнут втирать ей за методы воспитания, ей понадобится немало стойкости, чтобы случайно им что-нибудь не откусить. Но обе они удивляют её больше, чем в такой же ситуации Аи-сан. — Мы… мы ценим Ваш труд, — Минами старательно держит уголки губ поднятыми, — но… Сакура-сан, Вы провоцируете Мадару-доно уже… Женщины-Учихи выбирают лучший момент. Как обычно. — Слишком, — поправляет и перебивает её Йоко, хмурая и не пытающаяся это скрыть. — Сакура-сан, мы Вам зла не желаем, видят Ками-сама, нам с Вами повезло. Никто чужой для наших детей столько бы не сделал! Но Вы нам… — Мы хотели бы, — с мягкой настойчивостью отодвигает её прямоту Минами, — чтобы Вы были в добром здравии. Мадара-доно же… Вы же понимаете, что что-то ему объяснять или стоять на своём... в высшей степени неразумно? Да пусть уже прямо скажут: у нашего главы хрупкое эго, а Вы нужны живой. Если местные мужики готовы пришибить только за то, что им говорят жестокую правду… ну, не совсем правду… Сакура не планирует быть снисходительной. — Мрак незнания стоит развеивать, — Йоко пользуется эффектной и тонкой паузой Минами, чтобы захватить власть. — Как мы и сказали, мы желаем Вам добра. Но мы не сможем Вас защитить, если Вы развеете у Мадары-доно ещё и спокойствие. — С мужчинами лучше не спорить, — Минами на секунду дёргает бровью, явно желая, чтобы пауза прозвучала дольше. — Вам, как женщине, это должно быть известно. Тут бровь дёргается уже у Йоко. Кажется, у идейных соперниц наметились расхождения. Сакура с удовольствием понаблюдала бы, если бы четвёртую стену не пытались постоянно сломать. Она действует превентивно: приподнимает ладони, давая понять, что в разговоре тоже участвует. — Минами-сан, Йоко-сан, — Сакура смотрит то на одну, то на вторую взглядом человека, которого попытались оклеветать, — я не пытаюсь что-то развеять у Мадары-доно. Это Мадара-доно стремится… кхем-м… объяснить, что спасать нужно в меру. Я только… была против?.. Разве можно было согласиться? Вы правильно сказали, Минами-сан. Я женщина. Мадара-доно попытался успокоить меня тем, что дети были не мои… Минами-сан, могут ли быть дети чужими? Патетика. Бывают. Но не в поселении, где все друг друга знают и в какой-то степени родства, где каждый ребёнок мужского пола — потенциальная боевая единица. Сакура согласна на погрешность, но решает положиться на большинство — не статистикой же оперирует для попечителей какой-нибудь медицинской школы. Минами-сан была красивой женщиной, и действительно женский — резкий, накопленный и взрывной — гнев пропитывает её лицо как вода — песок. О, это же больное… — Возможно, Вы что-то не так поняли… — сквозь силу говорит она, стараясь и улыбнуться, и не свести челюсть. — Я спросила, нужно ли было дать им умереть? Мадара-доно ответил, что меня никто бы в этом не обвинил, — с хорошо скрываемым удовольствием отмахивается от газлайтинга Сакура. — Я сказала, что ему нужно было слышать, как кричала мать… кажется, Ши-куна? Он сказал, что это не моя забота. Я только попросила его разговаривать с родителями таких детей… самому. Как я могу говорить матерям, что не могу спасти их детей, если могу? Передёргивать она умеет профессионально. Да и Мадара-доно сам виноват, тут и передёргивать почти не приходится. Йоко молчит, но есть ощущение, что её седые волосы встанут дыбом и разделятся хвостов на десять… Ай, как же хорошо… Говорят же: правда освобождает. Изуна жалобу не принял, ну и зря. Можно подумать, Сакура не нашла бы кому пожаловаться. Только хуже себе сделал. — Вы… Вам бы… — Минами справляется с лицом, но не с голосом, — Вы не думали, что он может Вас… Что такое забота о чужачке, если есть ярость за своих детей? К слову о заботе. Сакура внезапно осознает нечто ужасающее, поэтому следующее действие выходит у неё исполненным с идеальной техничностью. — А Вы бы промолчали? — тихо, но горько, в хороших пропорциях, спрашивает Сакура, даже если мыслями находится чуть дальше, чем нужно. У Минами подрагивают брови и дрожат от ярости губы. Её сын, кареглазый светленький шатен Куро-кун, всё ещё подросток. Ещё не закален как следует, но уже и не ребёнок — не угадаешь, какова вероятность на возвращение. Только молиться и надеяться на клановую медицину да на командиров отрядов. К ним влетает Рей, раскрасневшаяся и с кувшином, который она держит как ребёнка. Влетает, замирает как вкопанная и, по лицу видно, старается не выйти спиной назад. Во всяком случае, сразу. — Укрепляющее! — живописно улыбается Сакура, изящно закрывая тему. — Минами-сан, Йоко-сан, спасибо за заботу обо мне… я сегодня… — Да-да, конечно, мы так засиделись, — Йоко улыбается механически, а до глаз вежливость не доходит. Они прощаются, распираемые эмоциями. Сакура следит за тем, как они удаляются бок о бок, с энгавы. Как всё-таки ужасающе — не всегда помнить о тысяче подвохов, подозревать даже не наполовину, а где-то на треть. А самое ведь время задуматься о том, что трети — её возможной смерти и уменьшения привычной параноидальной подозрительности — могут нехорошо сойтись. Будет иронично, но совсем не весело умереть именно тут и от руки какого-нибудь Учихи. Претендентов, оказывается, достаточно. Она не даст себя убить местным только из принципа. Никто из них и не подозревает, насколько велика глубина её живучести. — Случилось что-то? — робко подлезает под локоть Рей. Сакура отрицательно качает головой и старается не улыбаться. Женщины-Учиха указывают ей на провис в деятельности, за что она выделит им каким-нибудь способом отличное «спасибо». Как, всё-таки, удобно иметь такую поддержку. Обо всём напомнят, всё скажут. «Спасибо» она решает отвесить прямо вот… ну вот, до этого. Можно считать, что высказано задним числом. Она вообще-то не собиралась развращать умы электората или устраивать переворот или хотя бы массовое недовольство. Но сиятельный Мадара-доно давно уже напрашивался, а понятие «моральный ущерб» включает в себя, ситуативно, и проценты. Даже как-то неловко было так оттягивать. Но желания и химия — это одно, а тяжкие энергетические — второе, а с разными категориями какое ещё взаимоуничтожение?

***

Утренней перевязки Сакура ждет с неприличным для её возраста азартом. У Мадары-доно, который решает пропустить и утреннюю, и вечернюю перевязку, это утро начнется точно хорошо. Аи-сан, хмуро следящая за тем, как Сакура мурлычет над кипячением ткани — Рей дома, готовит, — молчит. Даже удивительно, как в молчании эта старуха может выразить и неодобрение, и предупреждение, и заботу разом. Зимнее утро, пронизанное морозно-голубым оттенком неба и лучами солнца. И холодно, и красиво. Но больше холодно. Нынешнему телу дискомфортно, и Сакура со вздохом принимается выбирать между незаметными преобразованиями или обычной стойкостью к холоду благодаря управлению чакрой. Мадара-доно в этом утре — пережиток ночи, густая и мрачная тень, перевитая полевыми запахами. Нет, надо, что ли, табличку у лечебницы вешать: грязным вход воспрещен. Аи-сан хлопочет вокруг него с расчётливой суетой, подсовывает сразу отвара, предлагает: Мадара-доно, дайте-ка я Вас посмотрю, она-то до сих пор… Вот кого совершенно не смущает запах. — Справится, — обрубает Мадара-доно, но смотрит на старуху благосклонно. Почему-то в этот раз подход не срабатывает. Не разобравшая намек Аи-сан охает и пускается в перечисления, чего с «этой дурной девкой» сегодня так. С таким пылом, что аж обидно становится, честное слово. Тут надо бы подыграть… Сакура слабо вздыхает и убеждает Аи-сан: нет… что Вы… я хорошо отдохнула, не волнуйтесь... Вообще речь идет о перевязке, а не о лечении чакрой, но согласиться с союзницей — святое дело. Тем более, если союзница заступается за тебя с таким пылом. Вон, даже брыли розовеют. Нет, всё-таки старухи-Учихи имеют преимущества перед женщинами-Учихами. Впрочем, Сакура не уверена, может, Йоко развела бы такой же цирк, а Минами наверняка согласилась бы выйти на бис. — Мадара-доно, а Вы чего не разделись? Дел у вас, наверняка, полно, а я тут болтаю! — Аи-сан озабоченно трясет седой головой. — Эй, паршивка, а ну-ка делом займись! Лечить не можешь — деточку проверь. Чего смотришь? Сэнго, что, забыла? А, ну что за память! Сама же ей разродиться помогла. И дочку её посмотри! Смотри, чтоб без чакры! Ещё Сенджу нам тут не хватало! Мадара Учиха смотрит на неё прищуром человека, который вот-вот найдёт момент и покажет им тут всем, кто он такой и что он может с ними сделать. Сакура, к слову, с Аи-сан спорить не собирается. Пахнет от него, как… Весь день, похоже, либо на границах провёл, либо с Сенджу. Так что… кто она такая, чтобы пререкаться со старшими? Не отравит же она его, в самом деле. Поудовольствуется, когда от Мадары-доно пахнуть будет хорошо. Когда она послушно выскальзывает, Аи-сан вещает главе клана о том, как важно себя не запускать. Сдержав ехидное желание вернуться и напомнить, чьи это заветы и чей вообще-то конёк, Сакура неспешно направляется к бывшей роженице. Деточке, Сакура уточняет, едва за двадцать — двадцать один. Деточка вне забот и страхов о том, что не сможет родить или что её муж должен вернуться в тепло и уют, оказывается элегантной и исполненной достоинства девушкой. Даже чудовищная худоба, возможность двигаться с большими ограничениями и никуда не девшиеся остатки вынашивания потомства: ухудшившееся качество тела, — этого совсем не скрадывают. Сэнго плавным царственным жестом принимает подставленную мужем руку и встаёт. Муж выглядит в свете дня пристыженным до невозможного — извиняется! — Я прошу прощения за своё недостойное поведение, — церемонно и даже без скрытого раздражения сообщает он и кланяется. — Я был неправ. Отошёл за ночь. Приятно наблюдать, как такая дылда — а он правда дылда, даже для шиноби — смущается и смотрит снизу вверх. Похоже, вчерашнее нападение оказалось на совесть мощным аффектом. Оттёкшая от него на время поклона и извинений Сэнго снова прислоняется к его руке и смущённо добавляет: — Мы доставили Вам столько хлопот. Они, прижавшиеся друг к другу, молодые и напуганные, на секунду вызывают у неё благодушное настроение. Но только на секунду. — Так и есть, — невежливо соглашается с ней Сакура и жестом просит её сесть обратно. — Мне надо Вас осмотреть. Жалобы? Сакура не удивляется, что муж Сэнго оказывается нормальным человеком. На краткий и дидактический пересказ случая с кровотечением и предложения жену бытом не нагружать он реагирует большими глазами, смотрит на держащуюся за его локоть Сэнго и снова на Сакуру. — Да конечно, Сакура-сан, не проблема, — говорит он слегка оторванно от реальности. — Сэнго, милая, тебе бы не обо мне, а о себе подумать! Сэнго стреляет в Сакуру едва заметным, но очень острым взглядом. Нет, не будь она недавно умирающей, ей бы такое с рук не сошло. А так Сакура улыбается сахарно, желает им счастливого родительства и решает, что Мадаре-доно повязку успели бы сменить дважды. Видимо, тревога в Сэнго звучит громче недовольства, если она спрашивает: — Юраи-сан сказала… я больше никого не… Сакура-сан? Если бы у Сакуры и не было на такой случай правила «бей в верх», она бы воспользовалась другим: это женщина с ребёнком в дремучем средневековье, а она не бросает женщин ни в средневековье, ни в буду… тьфу, прилипло! В настоящем! Чисто по-человечески, даже если Сэнго против справедливого вмешательства в её личную жизнь. — Сэнго, милая… — её муж, который выше её на полторы головы, наклоняется к ней и прижимает к себе, — ну есть же у нас девочка… Проявления привязанности при посторонней — ничего себе доверие. Сакура не уверена, что муж… как его зовут, кстати?.. Что муж Сэнго понимает, что и где происходит, у него тут дочка появилась и чуть жена за грань не ушла, какие тут приличия! Даже удивительно, что Сэнго настолько везёт в этом дремучем средневековье на мужа, который согласен на дочку. Даже в её времени далеко не все мужчины настолько равнодушные к полу ребёнка. Куда там! На селективные аборты время если и повлияло, то только на их распространенность — и не везде. — Если Вы попробуете родить мальчика, — Сакура смотрит мгновенно развернувшейся Сэнго в глаза, — Ваш муж будет растить двоих детей в одиночку. Двух, если Вам повезёт. Можете попробовать и рискнуть. Муж Сэнго белеет мгновенно. Сама Сэнго закусывает губу и молчит, быстро моргая и смотря вникуда. Сакура видит, что она не плачет только волевым усилием. — Ваша дочь родилась до срока. Вы ей нужны что сейчас, что через год… Вы будете нужны ей… даже когда она вырастет, — рука у Сэнго ледяная, и Сакура отогревает её в двух своих. — Первое слово, первые шаги, первые… ленты для волос? Заколки? Вы всё это увидите. Будьте благодарны, Вы и так получаете больше, чем должны были. Где, кстати, ребёнок?.. Сакура отвлекается на это, поэтому, когда что-то тёплое капает ей на ноготь большого пальца, удивляется. Слова бывают хуже удара, но иногда именно такие и нужно кому-то услышать. Кто-то, например, муж, утешал бы и убеждал: дочь — и прекрасно! Может, прислушалась бы, может, нет, скорее всего нет. Сквозь царственность и элегантность Сэнго просматривается упрямство, которое есть только у молодых и непоколебимо надеющихся. Есть вещи, в которые не стоит вмешиваться, есть люди, которых бесполезно спасать. Сакура не собирается, но, если Сэнго попадет к ней через месяцев десять-двенадцать с новым проблемным случаем, что же, сделает, что сможет. В её ответственности — предупредить. А предупреждать она умеет профессионально. Она оставляет Сэнго в руках её мужа рыдающей, но, похоже, согласной жить дальше. Думая об этом, Сакура не понимает, как можно родить мальчика и всю оставшуюся жизнь бояться, что он не вернётся с войны. Не с Сенджу, так с кем-нибудь ещё, мало что ли в мире кланов, стран, поселений? Но женщины-Учихи согласны и отпускать, и ждать, и жить без. Сложно и понять, и принять, и смириться — она не представляет такого от себя. Отчаяние и надежда, правая и левая рука, аверс и реверс. Как это — родить и отдать?

***

В лечебнице Аи-сан встречает её таким самодовольным оскалом, что Сакура задаётся вопросом, ушёл ли Мадара-доно живым, а если ушёл — то как далеко и стоит ли идти его искать? — Снова б валялась неделю! — демонстрируя бездну ощущений от словосочетания «так-то!», Аи-сан скрещивает руки на груди. — Учись! Успевшая прийти раньше Сакуры Рей смотрит на бабку восхищённо и собирается натянуть совет и на себя. Десяток лет, и хотела бы Сакура посмотреть на тех, кто обидит её служанку. Чем бы это ни было — сговором, роком, добрыми намерениями, но всё-таки Мадара-доно три дня подряд попадает на перевязки только к Аи-сан. Только он появляется в дверях, как следом за ним врывается кто-нибудь — Куро, Ари, Кимико и Кито, Танака и Акико — и требует. — Маме нехорошо! Голова, говорит! — Сакура-сан, Рэнджи уже час не унимается — сил нет! — Сакура-сэнсей, Сакура-сэнсей, у нас у дедули спину защемило! — Да-да, ругается как Вы на Изуну-сама!.. А, ой, Мадара-доно, простите-простите-простите! — Сакура-сан, моя-то наглоталась чего, лежит теперь с горячкой… думал, мать её подлечит, а никак… Мадара-доно! Вы… нет-нет, Вы попозже, как будет время… несрочно? Мадара-доно, Вы уж простите! — Сакура-сан, Морио просил зайти, что-то с… Морио? Муж Сэнго, Сакура-сан. С каждым возвращением со срочного вызова уровень удовлетворения на лице Аи-сан растёт и растёт. Старуха в своей мстительной радости и мрачной заботе даже слегка пугает. И если у неё повышается градус удовлетворения, то градус чего повышается у Мадары-доно? Судя по тому, как он ловко появляется, когда Аи-сан отчаливает до дома за настойкой от давления и когда Рей занята приготовлением еды, накапливается достаточно. К лучшему. Трогательно до слёз, ведь Учихи поступают так ради чужачки, но бегать по поселению порядком надоедает. Тем более, что стоит прийти по вызову, и рвутся накормить, напоить чаем, дать покачать ребёнка… возвращается в лечебницу Сакура бескомпромиссно сытой. Чему совсем не рада Рей, старающаяся приготовить повкуснее. Так и привыкнуть можно. Интересно, каково Мадаре-доно? Что получается, он тащит её сюда за шиворот, вынуждает остаться, снисходительно отсыпает возможности обучать детей и жить одной и думает, что со всех сторон хорош. Сейчас, наверное, эта уверенность трескается. Ведь Сакура устраивается комфортно, уютно, да ещё и под защитой, причем защитники не только от своих её прикрывают, так ещё и от главы клана. Она видит этот вариант с самого начала крайне смутно и даже не берёт в расчет — Учихи же. Но вот, пожалуйста, Учихи берут её под крыло, даже если она не просит. И пускай попробует теперь выковырнуть. Так-то она умеет падать с водопадов, с гор, с различных летающих средств, что ей упасть в обморок? Да даже истощение можно изобразить, а там и до сердечного недалеко. И — Чин-сан, здравствуйте! В общем, если братья Учиха думают, что это они с собой её заперли, так нет, это она с ними заперлась. Но пусть думают дальше. Сакура уютно устраивается между раздвинутых коленей Мадары-доно и принимается за дело. Под повязкой обнаруживается значительно улучшившееся состояние. Даже организм заработал вовсю после осознания перспективы, что придётся терпеть Аи-сан каждый день подряд. А ведь сам в начале Сакуру к ней подселил! Чтобы не тревожить главу клана суетой, которой он наелся за последние несколько дней по уши, она работает быстро и молча. Если так подумать, то тишину она ему позволяет не от доброты душевной, а, скорее, в качестве раздражающего фактора. Опирающийся об колено ладонью здоровой руки Мадара-доно старательно держит глаза закрытыми, пусть и дышит тяжело и так, как если бы Сакура по привычке проедала ему вихры пожеланиями насчёт образа жизни. Сдерживая улыбку, Сакура дезинфицирует, даже проходится чакрой, чем всё-таки зарабатывает взгляд. Тёмные глаза следят за её движениями вдумчиво и с некоторым напряжением. Физически ощутимый взгляд. — Как тебе прятаться за чужими спинами? Брови приподнимаются сами собой. Отточенный жест, но сейчас он выходит больше удивлённым, чем действующим как нейротоксин. Мадара Учиха почти на одном уровне с ней. С их разницей в росте это выглядит забавно. Что не забавно — вот такие вот претензии. — Не уверена, что поняла Вас, Мадара-доно, — чинно-мирно отвечает она и активирует чакру снова. — Не забудьте, повязку не мочить и не срывать. Эта-то у Вас съехала… Сакура состоит из осколков того, крошева этого — она может быть разной со многими людьми и не повторяться, а Мадаре-доно часто выпадает комбо. Из напуганной девочки-крестьянки, прячущейся в руках мужчины, приведшего её на допрос, она вырастает в почти что… да чего уж, в женщину-Учиху. Технически на момент появления она в иерархии женщин-Учих стоит перед Аи-сан, но кто же об этом знает. — Некоторые вещи ты удобно не понимаешь, — тонкие губы прихотливо кривятся. — Прячешься за моих людей, как… Ждать ли его близкой смерти? На Изуну-сама у Аи-сан больше влияния, чем на старшего братца. Настанет ли эпоха регентства? — Вот она я, — Сакура поднимает подбородок, чтобы казаться повыше и смотреть сверху вниз, а не глаза в глаза. — Не прячусь, не ищу чьей-нибудь спины… чего Вы хотите? От того, насколько тёмным может быть взгляд, Сакуру пробирает целиком. Не желающим, не жадным, не бессильным, не злым — всем сразу. У Мадары Учихи есть уязвимое место, и она его находит. — Ваша рана хорошо заживает. Воспалительный процесс мы купировали. От Вас остаётся только соблюдать рекомендации. Приходите завтра, посмотрим на динамику, — она переходит на профессиональное равнодушие до того, как дёрнутый за усы тигр вздыбит холку. Отойти не удаётся. Так и не одевшийся, Мадара Учиха смотрит на неё как на кого-то, кого… да, неудивительно, ведь она тоже умеет играть на контрастах и на эмоциях. Но если она знает, когда пристегнуться и схватиться за поручень, то у Мадары-доно это первый опыт. Она подозревает, что первый, потому что сомневается, что тут есть девушки-крестьянки… да даже женщины-Учихи, которые так бы себя вели с главой клана. Это у неё иммунитет. Пока девочек не обучит — будет жить. В этот раз он пахнет приятно — чистотой, слегка телом, чуть больше мылом. Тело реагирует так, как и могло бы: глубокими и частыми ударами сердца, поднявшейся температурой, той самой слабостью. Его это тоже не обходит: расширившиеся и сузившиеся на секунду зрачки, замедлившееся дыхание. Физиология, что сделаешь. Ничто на его лице не вздрагивает, только взгляд становится бездонным, ощущение, что смотришь в тёмные воды. Мадара-доно оказывается заложником всё той же ловушки «хочется, но колется». В этот раз на стороне «колется» выступает наверняка происхождение Сакуры и гордыня, которой в Учихах даже больше, чем крови. Учитывая, в каком времени она оказывается, эти причины и по отдельности увесистые, а уж вместе… Мадара-доно скорее отрубит себе руку, чем действительно поддастся ничтожным плотским позывам. Она предпочитает игнорировать тот факт, что некоторые связи у некоторых Учих разрастаются слишком крепко. Где она, а где такие связи? И раз уж Мадара-доно открывается с такой стороны, Сакура находит ещё, как минимум, десяток способов возместить себе моральный ущерб за его счёт. Главе клана лучше найти, кому помолиться, потому что ему помогут только молитвы, если Сакура решит на нем «зациклиться». А реакция её тела… что с него взять, если оно даже давление без инфаркта перенести не может? Он усмехается, когда проводит ладонью по её щеке, ставшей теплее от румянца. Сакура удивлённо смотрит, придерживает его за запястье, реагирует на плавное подтягивание покорно. — Не прячешься? — Мадара Учиха встаёт, поглощая её фигуру тенью. — Что же ты делаешь? Скажешь, правда у старика Шинджи так спину заломило, что внучек послал? Может, и слухи ты не распускаешь? Не подначиваешь? Чтобы не отвечать, Сакура идёт другой дорогой — приподнимает голову, что очень по душе главе клана, он тут же берёт её за подбородок. На её приоткрывшиеся губы падает тот самый взгляд, ставший только насыщенней. Горячее тело распространяет тепло вокруг себя. От тёплого к холодному. — Я делаю то, что просят, — твёрдо говорит она и пытается сдвинуть его запястье. — Просят прийти — прихожу. Просят рассказать, за что Вы меня приложили, — рассказываю. Какие же это слухи? Отпустите, пожалуйста, больно! Сколько же в нём бессильной злобы… Он отталкивает её голову с таким ярким раздражением, что впору принять это за… ох. Мадара Учиха смотрит так, будто не может поверить, что она смеётся. А она смеётся. Ну невозможно же удержаться! Опершись о край стола, Сакура давится хохотом. Давиться получается через раз, так что звуки идут как на графике — вверх и вниз, чередуя всхлипы с громкими «аха-а-а-а». Зигзагами. Попустило же... Так вот к чему эти хватания за подбородок и затравка про спины. Мог бы просто случайно за неё ухватиться. Повод её подержать ему нужен. — Я кажусь тебе смешным? — вокруг Мадары-доно само собой возникает давление ки. Сакура планирует захохотать во весь голос, а потом схватиться за сердце и триумфально отправиться в бессознанку, но не тут-то было. Похоже, гневливого самодура Мадара-ты-забыла-кто-ты-доно учится выключать — и выключать вовремя. У Сакуры есть подозрения, что чёрта с два он бы выключил самодура, будь она правда крестьянской знахаркой. Только вопрос: он выключил или всё-таки слегка преобразовал? — Н-нет, ка-а-ак я могу, Ма-ма-мадара-с-сама, — хрипит она, склонившись, и замечает, что кулаки у Мадары-доно сжаты до белых пятен на костяшках. — Я… э… это нервное! О-о-ох… П-простите-простите! Чтобы выпрямиться, она наклоняется в последний раз, почти задевая бок главы клана, фыркает и медленно разгибается, прижимая руку к груди. Она собирается вытереть набежавшие слёзы, пока не замечает, как Мадара-доно смотрит. Так смотрят на детей, замерших перед лужей, на только поскользнувшегося человека, на сдвинувшуюся к краю стола чашку, на… Сакура, дыша глубоко и шумно, смотрит растерянно — впервые за день. Мадара Учиха, жестокий и дурной — спасибо, Аи-сан — мальчишка, рассматривает её едва ли не в упор, и раздраженно, и ожидающе. Кривая усмешка. Мадара-доно высокомерно и едва ли не презрительно цедит: — Что, снова упадёшь? — Нет, Мадара-доно, мне гораздо лучше! — живо заявляет ему Сакура, расплывается в мегаваттной улыбке. — Вашими молитвами. Его чуть ли не передёргивает. Впрочем, за этим она отчётливо видит разочарование. Ему бы хотелось? Интересно, ещё один скандал раздует? Если раздует, она не только в обморок, она ещё и «сердечный» приступ устроит. Для разнообразия не себе. По лицу главы клана видно, как он рад. — Вот и побереги себя, — мрачно и почти ворчливо требует этот мальчишка, не получивший желаемого. И как ему только не… ах, да, разве ж Учихи мёрзнут? Сакура улыбается ему и указывает взглядом на балахон: — Простудитесь. Вообще-то не холодно, в помещении-то нет, но Мадара Учиха высок, широкоплеч, хорошо сложен и слишком близко оказывается со всем этим добром. Тело, отошедшее от стресса, даёт новую реакцию. Сакура не против понаблюдать, ведь он так забавно и предсказуемо мечется между «я выше этого» и «получаю то, что хочу», но после такого-то спора… приложить не приложит, попробует прикоснуться так, как ей не понравится, и в истории его дети след не оставят. Только нужен ли прецедент? Решив, что хватит с неё физиогномики, Сакура собирает со стола бинты, метко швыряет их в котел, где уже лежит внушительная горка и случайно чуть сдвигается в сторону Мадары-доно. Раз уж поймать падающей не получилось, Мадара-доно придерживает её за плечи здоровой рукой. Сакура, запрокинув голову, благодарно улыбается, собирается отойти, но передумывает. Та темнота, с которой сложно соперничать чьему-нибудь ещё взгляду, окутывает густым и удушающим коконом. Глава клана не вжимает её в стол, не хватает за волосы, не пытается за что-нибудь сжать, он просто смотрит и просто держит — и этого хватает. Учиха. Сакура решает, что надо же узнать, чем кончится, тем более нападать не собирается. Мурашки, температура, сердце под горлом — Мадара Учиха влияет на неё как надо. У этого есть и обратная сторона — Сакура влияет на него так же, если не больше. Он почти к ней наклоняется с этим взглядом, будто сквозь радужки на Сакуру смотрит действительно темнота. Запах тёплой кожи не усиливается, а только ярче проявляется — пахнет Мадара Учиха приятно. Жёсткие тёмные пряди прикасаются к лицу Сакуры, щекочут щёку и нос, она вдыхает, не отрываясь и не моргая, думает: ну? Что перевесит? Кто? Можно или нельзя? Выше он или готов запачкаться? Или стоит назвать это «снизойти»? Ей даже делать ничего не приходится, Мадара-доно хочет, додумывает и делает без каких-либо усилий со стороны Сакуры. Есть какое-то извращённое удовольствие в том, чтобы наблюдать за сильным человеком, не имеющим сил ни выбрать, ни отступить. Как же — чистокровный Учиха! Как бы ни смотрел, как бы ни хотел, как бы ни наклонялся, Мадара-доно вот-вот моргнёт, придёт в себя, заметит, как низко «пал». И отшатнётся, сбежит, будет старательно забывать случившееся, станет винить её и беситься ещё больше. Сакура признаёт общее влечение, но что для неё всего лишь влечение, для Мадары Учихи — упрямая борьба с собой. Мужчины-Учиха… Момент превращается из нескольких секунд в бесконечность. Помочь? Несложно. Сакура слышит, как бьётся её сердце, чувствует приятный запах, оказывается согрета другим телом, она получает достаточно удовлетворения, чтобы уронить каплю для перевеса и освободить запутавшегося мальчишку. Пусть бежит, ненавидит её за то, как сильно хочет — готов поцеловать, пусть злится, рычит, приходит с новыми придирками. Нарвётся, конечно, снова — и так по кругу. Разве не прекрасная цена для человека, считающего себя выше других? Поэтому, чуть приоткрывая губы, она расчётливо ждёт только одного. Мягкий и тёплый выдох почти в лицо, большие глаза, и зрачок ничуть не меньше радужки, она умеет так смотреть, умеет… Он как ныряет в омут — резко и решительно. Так можно оттолкнуться от земли, перешагнуть через ступеньку, ощутить холод стали в пальцах, осознать, что вот-вот пустишь её в дело, замереть на высоте, боясь желания прыгнуть. Только Мадара Учиха так наклоняется к ней, скользнув выше ладонью здоровой руки, чтобы удержать за затылок, и падает окончательно. Чтобы удержаться, Сакура хватается за его плечи, чем только усугубляет положение. Глубокий горячий вздох ей в губы, и по телу бегут мурашки. Целовать он умеет — медленно, дурацкий, но подходящий к ситуации каламбур: со вкусом, — вдумчиво, будто доходит до долгожданной, но сложной практики, будто после перерыва пробует давно запрещенное, будто… И Сакура ему позволяет — не использует один из множества скриптов на такие ситуации, не отталкивает, хоть и может. Ей даже нравится такая жадная бережность. Есть что-то трогательное в том, как он к ней прикасается и как целует, как опускает подрагивающие веки, как ласково оставляет последний медленный след-метку на нижней губе, как замирает, осознав, что сделал… Глупый-глупый мальчишка. Сакура смотрит ему в глаза, так и не отшатнувшемуся, не оттолкнувшему и её всё ещё держащему. Мадара Учиха ни в чем её не обвиняет, даже не пытается обидеть или облить фирменным высокомерием, только замирает, замирает с рукой у неё на затылке, едва ли не нос к носу, дышащий тяжело и отрывисто, сквозь зубы. Останавливается через силу. Учиха. Ладонь на её затылке скользит ниже, обхватывает основание черепа аккуратно, но настойчиво. Они не впервые в таком положении, нос к носу, но всё так же далеко. На решение уходит секунда, толчок сердца в рёбра, даже удивительно, что Сакура реагирует вот так. Если уж капля баланса привела к обратному результату, можно попробовать ещё раз — самое то. Не зря же так застыл? Сложно бороться с собой, когда уже поддался. Он был с ней ласков, так почему бы и не ответить? Гладкое движение по шрамированной коже выходит идеальным. Содрогнувшийся Мадара Учиха сужает взгляд, когда Сакура бездумно проводит большим пальцем по рваной отметине на плече. Ничего хорошего выражение главы клана не обещает. Лучше некуда. Предвкушая его реакцию, она добавляет к этому взгляд — внимательный и удивлённый, а кожу делает до помидорного красной. Мадара-доно закрывает глаза, сжимает её голову, покачнувшись, выдыхает. Нельзя сказать, что после попытки взять себя в руки взгляд у него становится менее жадным. Есть что-то притягательное в его лице, красивом, бесспорно, но чаще жестоком и надменном, а уж в этом взгляде… Сакура чувствует реакцию тела на запах, на прикосновения, на банальный обмен телесными жидкостями, телу это нравится — и неудивительно. Будь Мадара Учиха чуть мягче и снисходительней, влюбиться в него было бы несложно. К счастью, не Сакуре, но будь на её месте крестьянская знахарка — от неё осталась бы только лужица. Нет, ну если не сбегает, можно сбежать самой. Скоро кто-нибудь вернётся, и дай какой-нибудь местный Боже, чтобы это была не Аи-сан. Ладонь соскальзывает с её затылка, пропуская сквозь пальцы волосы — от пучка осталось только название. Нельзя не улыбнуться, и Сакура это делает. И Мадара-доно, так и не оторвавший от неё взгляда, на секунду сцепляет зубы, чтобы через мгновение упасть снова. У него в руках — одна сжимает талию, вторая снова накрывает затылок — оказывается… хорошо? От кожи, а он удачно раздет по пояс, веет жаром, колючие и беспорядочно взъерошенные волосы отделяют от остального мира двумя сторонами, и то, с каким желанием он прикасается… и бессилие, и сознательное действие, глаза — его слабое место, в этот раз он их не закрывает. Возбуждающе. Кукольная покорность тает, когда Сакура отвечает ему — поддаётся навстречу чужой жадности, впускает в себя, обнимает за шею. Языки мягко сталкиваются, и тогда Мадара Учиха позволяет настойчивости прорваться наружу: сжать крепче, нависнуть, поймать баланс, чтобы не оттолкнуть. Даже удивительно, как получается друг под друга подстроиться. Сакура едва не теряется в накатившем влажном жаре момента, вовремя стряхивает с себя морок и нарочно обмякает. Ладонь ложится ей на шею, прощупывая двумя пальцами пульс. Чего прощупывать — зашкаливает… Но Мадара Учиха делает то, чего от него ждёшь, впервые за долгое время. Он отрывается, с большим усилием — в глазах сплошная похоть, и не идёт на поводу у рухнувших границ. — Ты… больно? — хрипло и невпопад спрашивает он, старательно смотря в глаза, а не на её губы. — Дыши, я… пошлю за Аи-сан. Должен отшатнуться и сбежать, ну разве не время? Нужно, чтобы Мадара-доно восстановился в системе «я выше этого» самостоятельно, чтобы и подходить к ней ближе, чем на пару метров, передумал, чтобы на перевязки к Аи-сан… эх, Аи-сан... Как у чёртовой старухи получается быть правой? — Ну? — пауза только прибавляет ему настойчивости, и он придерживает её за плечи. — Когда не нужно — не заткнуть. Сейчас что? Куро. Впервые он называет её по имени. Неважно, чьё оно, главное, что его Сакура «скрывает». Он зовёт её, думая, что именно оно, носимое с рождения, дёрнет и вернёт её из затишья. Взгляд у него мгновенно становится непроницаемым. Мадара Учиха усаживает её на табурет и дёргается к выходу с понятным намерением. Чтобы действительно не поднял шум, чем бы, кстати, обеспечил себе очередной всплеск недовольства от населения, Сакура ловит его за запястье. На лучевой артерии, прощупываемой хорошо, можно отследить, как у него бьётся сердце. — Не зовите никого, — устало говорит она, чувствуя, как влажные губы обсыхают. — Это… бывает так, когда… когда приятно. Так, кстати, действительно бывает. Не в этот раз, всё-таки ей столько лет уже не двадцать, но да. Бывает. — Значит, обморока не ждать? — Мадара-доно смотрит на неё сверху вниз, только насмешка не садится, ну никак. — Разочарованы? — Сакура не отрывает взгляд. — Хотите поймать меня? Не знаешь, как поддеть, спроси неудобно и прямо. — Я постоянно это делаю, — напоминает он и опускает взгляд на хватку на своём запястье. — Да, с Вас всё и началось, — соглашается она и разжимает пальцы. — А… — Это что же такое?! — шум распахнувшейся двери звучит одновременно с восклицанием Аи-сан. — Мадара-доно!.. Что, опять Сенджу звать?! Сакура, пока внимание Мадары-доно сползает на старуху, возводит глаза к потолку. Чёртовы Учихи, всё у них через драму и пафос. Надо было напроситься к Сенджу. Может, не поздно?.. Толкнуть им разработки взамен политического убежища… Только какой после этого мир. Старуха шустро ковыляет к ним, ненавязчиво оттеснив главу клана, придирчиво осматривает Сакуру, останавливает взгляд на полураспущенных волосах и на вспухших губах. — Она в порядке, — с бесконечной усталостью в голосе успокаивает Мадара Учиха. — Только… — Узнаю, что снасильничал, — Аи-сан разворачивается так резко, что Сакуру обдаёт травяным букетом с примесью стариковского запаха, — я ж не посмотрю… Брата твоего вытаскивает, неделю не спит! На наших сколько тратит — чуть концы не отдаёт! А ты ей чем отплатил? Вон, чуть что — и в обморок, а ведь не старуха, как я! Будь ты умнее, что, мне тебя учить? Так я могу, я тебя сопливцем помню! И папашу твоего тоже! Ты, глава, учти: ты, конечно, власть, силён, умён, всё для нас стараешься, но зря ты так. Мало ей, что ли, досталось? Дурой через слово прикидывается, иначе б не выжила, но и ты снисходительность прояви — не трожь! Мы, может, люди простые, как шиноби не обучены… но к кому ты домой возвращаешься? Сплошные оскорбления и угрозы. Но даже приятно. Сакура смотрит в расправленную спину Аи-сан и чувствует тепло под рёбрами. Да Аи-сан отлично умеет играть на собственном возрасте и чужих ограничениях. Мадара Учиха выпускает ки такой силы, что Сакура демонстративно начинает задыхаться. Чтобы не давать диалогу завершиться кровопролитием — или хотя бы в нём не участвовать — причём неизвестно, в чью пользу, она, рассчитав угол падения, с усталым вздохом профессионально теряет сознание.

***

Сознание ей возвращают нескоро. Она приходит в себя в госпитале. В вечернем освещении всё кажется мягким и смазанным. Сакура вздыхает, сканирует организм, отмечает, что падение ни к чему не привело — даже ссадинок не осталось. Губы всё ещё чувствительные. Облизнув их, Сакура старательно гонит из памяти ощущение от того, как их обводит языком Мадара-доно. Похоже, она срывает куш. Можно и с удовольствием понаблюдать, и с удовольствием поучаствовать. Ну не отказываться же, тем более целуется хорошо и сам не рад, что это делает. Да, а день так хорошо начинался… Нет, надо что-то делать с этими Учихами, думает Сакура. С обмороками далеко не уедешь. Она и так в последнее время резонёршей на неполную ставку подрабатывает, как вторая специальность, честное слово! В комнату кто-то заглядывает. И получаса не прошло, сейчас начнётся… Заглядывает любопытный малыш-пятилетка, покрытый неизвестной сыпью, и тут же пищит: госпожа лекарка проснулась! Паршивец. За ним заглядывает его мама, облегченно выдыхает, но её умиротворением мигом уравновешивает Аи-сан. Она заявляет, что мазь уже дала, что Мару-куну пора домой и что Сакуре-сан нужен покой. Мать озабоченно кивает, просит Сакуру не напрягаться и уходит. Аи-сан этого дожидается и вперевалку ковыляет к Сакуре, с кряхтеньем садится и первое, что делает, шлёпает по лбу. — Кому говорила? — спрашивает она, хмуря седые кустистые брови. — Кого предупреждала? Этот паршивец же от тебя не отстанет! Доведёт однажды, что будем делать? Ты и сердцем слабая, и сама ветром-перешиби, а уж обмороки твои… откуда только силища берётся? И больше чтоб в обмороки за нас не падала! Что я, сопляка этого на место не поставлю? Старуха неприятно права и, вдобавок, вероломно забывает, что именно для её защиты Сакура в обморок и падает. По лечебнице звучит грохот сбиваемой мебели и шлёпание ног. В комнату заглядывает Рей и тут же выдыхает, чуть не садясь на пол. Аи-сан зыркает на неё так, что зарезать можно. Видимо, у служанки уже нарастает шкурка, поэтому на взгляды старухи Рей не обращает никакого внимания. Сакура гладит её по волосам, когда Рей наклоняется и обнимает. Та всхлипывает, но слёзы сдерживает. Аи-сан устраивается рядом и неловко, но с чувством треплет Сакуру по плечу. Приходится потрепать её по руке. Чёртовы Учихи и их тактильность. *** Она всё-таки устраивает недолгий урок. Половину его приходится успокаивать волнующихся за неё девочек, норовящих если и не повиснуть на шее, то хотя бы на плече. Минами и Йоко в это не вмешиваются, старательно не замечая, что традиционное воспитание решало бы эту проблему лучше, чем чудовищные демократичные методы. Сакура на это согласна. Поэтому по очереди устраивает у себя на коленях каждую и, закатав рукава, для разнообразия рассказывает, почему к ядам так сложно подобрать противоядие. Приходится затронуть тему её «разработки». Сузу тянет это с благоговением в глазах. Остальные поддерживают. Йоко старательно делает неодобрительный вид. Минами даже не пытается, только брови хмурит. Рей слушает с горящими глазами. Вообще Сакура планирует отход от темы, чтобы слегка встряхнуть, а не ввергнуть в пучины отчаяния. Поэтому она не сразу понимает, почему гиперактивная Сузу куксится, а потом и совсем расходится на всю комнату. — Сузу-тян! — возмущается Йоко, пока Минами встает. Уж непонятно, что там хочет сделать Минами, но Сузу разражается еще громче. Близняшки зажимают её с двух сторон и поспешно убеждают не плакать. Не то чтобы это срабатывает. Сакура выдыхает, чем заслуживает три взгляда в упор, и убеждает присутствующих, что с сердцем всё в порядке. Сузу отказывается объяснять, в чём проблема, первые минуты три, за которые Сакура успевает взять её на руки и приложить к себе. — Я…. –я-я никогда тако-о-ой не ста-а!..-ану! Не получится! Мама говори-и-и-ит, что вы… ик… как… ик… дар… бо-огов! — и чуть ли не вытирает сопли об юкату Сакуры. Рей скукоживается до сухофрукта, когда Сакура награждает её лучшим из своих зубодробительных взглядов. Дар богов, да что с этими Учихами не так! — Сузу-тян, какой ещё дар богов? Я училась много, чтобы так уметь… вот прекратишь плакать и начнёшь прямо сейчас, может… и лет через десять так же сможешь. М? — Сакура поглаживает её по волосам и думает, будет ли она тут через десять лет. Даже если нет — чему успеет, тому научит. Всё лучше местного травничества и знахарства на грани ведьмовства. Сузу приходит в себя медленно, шмыгает носом, просит прощения так напуганно и смущённо, что Сакура укачивает её ещё минутку. Урок срывается, потому что Саико тоже хныкает — у неё те же сомнения и страхи. Повторяя, что получится только через усердный труд, Сакура гладит по голове и её. Под руку тут же ныряет Юи, которой только дай повод. Её оттягивает Акано, и пока Харука с усталым смирением пытается их разнять, на святое место пробивается Лин. У Минами и Йоко от такого бесспорно возмущающего поведения дёргаются брови, поджимаются губы, хмурятся лбы, вскидываются взгляды. Так как занятие кончается раньше, Сакура просит Рей развести компанию по домам. Та гордо кивает и гордо же выводит девочек за собой, как цыплят. Умиротворяющее зрелище. Но что об этом, тут снова попытаются плешь проесть. — Толку продолжать? Отвлеклись, расплакались — и из головы всё вылетело, — рассудительно наносит превентивный удар Сакура. По лицам её надсмотрщиц видно, что они о ней думают. Обучала бы правильно, никто бы не отвлекался. Зато интересно, уютно, неопасно и нестрашно, а помуштруют их дома. Но так есть возможность, что ни одна из них не потеряет ни желания, ни сил на изучение. Всё это объяснять, конечно, как сдаться и признать: педагогический опыт у неё есть. Минами молча закрывает глаза. Йоко качает седой головой. Привыкают же! Разве сложно? *** Следующий день Сакура проводит в бегах. У неё образуется столько дел, что даже неловко. Во-первых, на Аи-сан падают внучки — Акико уходит на задание, значит, в лечебнице только Сакура и Рей. Рей нужно заниматься домашними делами, а сегодня день стирки. Как назло, лечебница полна народу. Артритные бабушки приходят с надеждой, что Сакура пройдётся по ним чакрой. Забегает стайка детей и у всех поголовно зачатки ангины. Прокрадывается красная от смущения девушка и жалуется, что после «проведённого времени» с мужчиной у неё всё так ноет и болит. Проведённое время было вчера, а сегодня она еле ходит. Спросив, хочет ли она после проведённого сеанса детей, и получив глаза-блюдца, Сакура собирает для неё пучок трав, описывает, как заварить. Ноет и болит, кстати, от слишком сухого секса. Сакура со вздохом берёт с неё клятву, что она никому и никогда, и выдаёт тайну безболезненного и приятного полового акта что в первый раз, что во второй. Девушка смотрит на неё круглыми — при узком-то разрезе — глазами, сорвавшимся голосом спрашивает, а пробовала ли сама Сакура. — Учительница у меня была знающая, — с чистой совестью спихивает на местную старуху-Сенджу ещё один грешок. — Так что, либо так, либо пусть проводит время сам с собой. Что это вообще такое, если ему приятно, а тебе больно? А попробует снасильничать, — Аи-сан подкинет же, — мне расскажи. И ни детей, ни… кхм… времени у него не будет. Девушка трясёт головой, прижимает к красным щекам маленькие круглые ладошки, бормочет, что просто поторопились. Уходя, она мягкой кошачьей лапкой забирает травы, прячет мешочек в рукаве и, страшно опасаясь и прислушиваясь, не идёт ли кто, просит: — А можете ещё такого… ну… у меня… не хочет кое-кто… ну… Хочется благословить, но Сакура предлагает «кое-кому» зайти самой. На этом девушка сбегает, потешно озираясь и ожидая, что её, видимо, вот-вот поймает полиция нравов. После неё Сакура даёт себе пару минут отдыха — только на отдышаться. Как назло, к ней вваливается шиноби — буквально вваливается, приволакивая ногу, падает на табурет. Заранее высокомерный и недоверчивый, мужчина покашливает и нехотя — будто это Сакура заявляется к нему во время обеда и требует от него лечения — рассказывает: напоролся недавно на вражеский танто, а рана всё никак не заживает. — Вашу мать! Вы бы ещё через неделю пришли! — ругается Сакура, когда проходится диагностикой. — У Вас, наверное, и порезы не затягиваются? Помрачневший и задравший подбородок мужчина как-то сдувается и с видом пристыженного кота соглашается. Любят же местные яды. Этот не такой распространённый, потому что Сенджу его не используют — они-то предпочитают бронебойные, даже если с отложенным действием. Но Сакура с таким уже пару раз сталкивается и не уверена, что противоядие подействует как надо. Пока она возится с мужчиной, старательно делающим вид, что он ждёт, пока ему сделают необязательную процедуру, на которую его вообще затащили, к ней забегает Рей с обедом. — Ты невовремя немного, — вздыхает Сакура, с сожалением смотря на еду. — Оставь, хорошо? Я потом поем. Рей удаляется с ворчанием, которое можно свести к одному: кто ещё виноват в том, что она постоянно в обмороки падает. Мужчина вздыхает и ободрительно говорит Сакуре, что у него жена такая же. — ...Упаси Вас Ками-сама от такого супруга, — заканчивает он с почти симпатией к ней и, внезапно что-то вспомнив, хмурится. — Вы, Сакура-сан, это… мы всё понимаем, но с Мадарой-доно… ну покладистей хотя бы притворитесь, что ли! Сакура, не отходя от профессионального тона, описывает ему, чем сейчас опасно мешать знахарке. Мужчина мрачнеет ещё больше, чем начинает напоминать сову, и следит за ней молча. Заниматься обезвреживанием яда путем вывода его из тела Сакура считает чрезмерным и вводит противоядие, используя вместо шприца чакру, как использовала для реинфузии. Вот за этим мужчина следит большими глазами. В конце к ней заявляется кто-то ещё, и Сакура определяет по голосу: похоже, специализация теперь распространяется на акушерство прочно и бескомпромиссно. Ну раз так, то будет проще закончить предстоящее обучение. Кто принимал роды в таком средневековье, тот сможет принимать их где угодно. Что такое работа в стерильной операционной с целой командой по сравнению с местной медициной, где из обезболивающего — сивуха, из антибиотиков — травяные сборы, а вместо шовных материалов… лучше не вспоминать. Иногда Сакура чувствует непреодолимое желание свалить на старуху Сенджу изобретение синтетических нитей и капельницы. Юраи-сан после приветствия, заметив, что Сакура занята, садится в углу и упрямо решает подождать. Сакура, подумавшая, что если не обращать внимания и сделать занятой вид, то Юраи-сан испарится, разочаровывается. — Мне стоило Вам довериться, — без обиняков говорит Юраи-сан, стоит уйти мужчине. Так как приглашения на чай вместо извинений не сработали, повитуха решает пойти напролом. Собственно, не зря. Такое Сакура ценит. Признать ошибку — это всегда беспроигрышный вариант, если речь идет о сотрудничестве. — Я Вас понимаю, — она пожимает плечами, повернувшись к ней полностью. — Это было рискованно, но больше я ничего сделать не могла. Был бы другой выход, я… Юраи-сан крепкая и совсем не хрупкая женщина, но в этот момент из неё будто выкачивают воздух. — Но его не было, — она кивает, смотря в пол, — да. Но то, как Вы с выведением ядов… такие слухи ходили. — Прогресс невозможен без жертв, — туманно отвечает ей Сакура и опирается поясницей об край стола, вспоминает, что у неё остыл обед, и вздыхает. — Цена за эксперимент — повышение выживаемости и демо… Дети не умирают, матери выживают. Юраи-сан кивает, прослеживает взгляд Сакуры, предлагает: — Вы бы покушали… я к Вам по делу, но подождёт. — Вы рассказывайте, а я, если не возражаете… — Сакура мягкой кошачьей лапкой тянется за подношением Рей. Пока она жует рис с рыбой, Юраи-сан, слегка помявшись, выкладывает проблему. Нет, почему с Учихами ей то и дело приходится осваивать новые профессии? — Чем же я могу помочь? — доев в молчании и хорошо подумав, Сакура решает заранее просчитать пути отхода. — Ну так… служанку Вы свою пристроили, — удивлённо замечает Юраи-сан. — До Вас бестолковая девка была, и как только к Вам приставили? Бестолковая — это, видимо, когда удобно, подозревает Сакура. — Рей шестнадцать, — веско замечает Сакура, — у неё есть шанс вырасти в специа… в лекарку. А Вашей Хиро куда расти? У неё сыну… сколько Вы сказали? За двенадцать? И к чему же мне её пристроить? Нашли социальную службу! С каких пор, чтобы помочь своей, нужно обращаться к чужачке за помощью? Ну вот к чему пристроить взрослую женщину с предшествующим нервным срывом? Женщины-Учихи — это прекрасно, но, пожалуй, в определенных количествах. Нет, вот как они жить-то без неё будут? Почему это она должна занима-а-а… Повитуха подбирается, наблюдая. Сакура щёлкает зубами, смотря в пустоту и планируя, густо улыбается, от чего Юраи-сан даже вздрагивает. — А Мадара-доно тут, не знаете? После того, как Юраи-сан с опаской отвечает утвердительно и тут же присовокупляет к этому ремарку, что Мадара-доно, по слухам, сегодня особенно не в настроении, Сакура тонко её выпроваживает. Не в настроении он! А что, когда-то бывает? Сделав себе заметку, Сакура хочет наведаться сначала к упомянутой болезной, чтобы потом оттащить её на растерзание и растерзать главу клана при свидетельнице… но к ней робко заглядывает Сузу. — Горло? Коленка? Родственники? — с бесконечным запасом терпения спрашивает Сакура и подманивает девочку к себе. Закутанная Сузу шмыгает красным носом, тупится и бормочет что-то непонятное. Разобрав слова «не смогу» и «мама говорит», Сакура считает до трёх, надевает самую мягкую улыбку, которую может, и предлагает Сузу поведать гложущее. Водопад ученица ей не устраивает, но очень грустно рассказывает, что у неё не всё получается, что она едва запоминает то, что все уже знают, что ей сложно усидеть на месте и много и упрямо думать. Пока она добавляет что-то абсолютно местное про недостойность обучаться у самой Сакуры-сан, Сакура-сан сверяет косвенные улики. Пара вопросов — и она со вздохом надеется, что однажды Учихи прекратят подталкивать её в сторону работы психологиней. Хочется закрыть глаза, но намеки на СДВГ никуда не исчезают. — Так, Сузу-тян. Так бывает, значит, нужно пробовать, пока не получится. А запоминаешь ты меньше, потому что пришла позже. Это секрет, никому не говори, но многие не запоминают всё сразу! Да, правда. Да, конечно. Нет, легче не станет, но я думаю, что ты справишься. Вот если не получится, тогда и подумаем снова. Что? Да, конечно… а… ну, мы можем попробовать? А твои родители будут не против? Ну хорошо. Тогда… давай-ка после следующего урока посмотрим? Сузу, освещая себе путь мегаваттной улыбкой, мчится домой, вырвавшая себе дополнительные индивидуальные уроки. Нет, тут надо сбавить обороты, решает Сакура и вздыхает. Никто не доплачивает ей за социальную работу — да и даже не пытаются. День клонится ко второй половине. Выйдя подышать и попускать в воздух дымные клубы изо рта, Сакура замирает на крыльце. На улице не так много людей, в отдалении от рабочего… от местного казначейства, здания суда и кабинета правителя жизнь кипит по-другому. Тут рабочий центр у женщин. Есть что-то завораживающее следить за тем, как кто-то ведёт быт. Особенно если этим не заниматься самой. День приятно неяркий — серый, с густыми и рыхлыми тёмными небесами, которым импульс — и начнут гаснуть, чтобы принести сумерки. Холодно и промозгло. Самое то для первой половины зимы. Сакура стоит, обняв себя руками, и не может поверить, что находится тут — среди этих людей, под этим небом, а ведь ощущение, что она вот-вот встряхнётся, выйдет за пределы поля реконструкции и вернется к работе. К жизни уважаемой и именитой врачини, которая прервётся спустя лет шесть-десять. Трагически и далеко от дома. Она учит детей, спасает тут беременных и раненых, и что тут, что дома — это её работа. Во всяком случае, большая часть. Кто будет этим заниматься, если за ней вернутся? Сакура надеется, что Мадара-доно подсуетится и выбьет себе в клан какую-нибудь Сенджу. Или к тому моменту скрытая деревня будет отстроена? Будет общий госпиталь, общая академия, общие задания и общая жизнь. Учихи и Сенджу воюют десятки лет, но если бы десятки лет назад они объединились, то стали бы вдвойне грозной силой, чем по отдельности. Была бы тогда скрытая деревня? Сакура не знает. Она стоит на пороге лечебницы, куда предстоит вернуться — к доисторическим методам с вкраплениями модернизации чакрой, к котлам с бинтами, к травам и мазям. Завтра к ней придут ученицы, сегодня вечером она подумает, куда бы пристроить Хиро-сан, а когда придумает, то навестит Мадару-доно. Как удачно складывается.