метод пристального взгляда

Если Сакура ближе к середине следующего года обнаружит себя в политике, где будет представлять интересы женщин-Учих, то вообще не удивится. Скорее всего так и будет. Вариант побега теперь рассматривается не только как реакция на опасность, но и как отпуск. Вот если, скажем, пропасть на неделю где-нибудь на территории горячих источников… Задуматься об этом тщательнее Сакура пока не планирует. Впрочем, если Учихи примутся за неё всерьёз, она покажет им, что такое зависеть от единственной квалифицированной медработницы. А то что-то позабыли. Да Чин-сан тут дом выделят. Дневник курьёзов можно будет напечатать и выпускать приличным тиражом — естественно, с авторскими примечаниями.Так и запишет: «Практикует насильственную психотерапию». Единственное, что придётся разбираться с постановкой диагнозов и их лечением. Знаний в этой теме у Сакуры гораздо меньше, чем в травматологии и хирургии, но не меньше, чем в гинекологии и акушерстве. Только если в случае с гинекологией и акушерством диагноз можно просканировать или, богиня, прощупать, то как быть с психикой? Сакура, при всей своей жажде знаний, не стремится в эту сферу. Даже если подойти с технической стороны вопроса, а иначе и не получится, — понадобятся тесты, анализы, да и то же сканирование чакрой придётся качественно углубить. Психика даже в её время малоизучена, а тут… а тут нужно быть Хаширамой Сенджу, чтобы не вызвать вопросов и не прослыть ведьмой. (Её волнует даже не слух, а его последствия — для ведьмы тут тоже найдётся работа) Также вопрос этичности. Он не волнует Сакуру, когда та отчитывает бывшую роженицу, но тут тонкие материи. Если только это не связано с гормональным сбоем… Вот как, как разбираться в работе мозга без… да без всего! Прожив не одну сотню лет, она отвыкает от беспомощности что в профессиональной, что в личной жизни. Сакура лучшая из специалисток, которых можно найти. Опыт несоизмеримый тому, который получают люди за жизнь. Но вот, пожалуйста! Она ищет способ помочь женщине с нервным срывом, не обладая нужной степенью специализации. Не перенаправишь же! Там, где требуется медицинская помощь, что в локальных, что в мировых конфликтах, нужно позаботиться о сотнях различных повреждений. Сначала физическое здоровье, а с психическим пусть разбираются постфактум. Невозможно оказывать его в зоне боевых действий в масштабе. Кое-что Сакура понимает — это как раз СДВГ, в некоторой степени ПТСР. Некоторое время, по инерции, она пытается разобраться, присматривается к перерождениям, но вскоре понимает: они должны справиться без неё. Признаки СДВГ у перерождений Наруто замечаются чаще, чем симптомы ПТСР у Саске. Меняются обстоятельства: перинатальный период, семейное воспитание, нормы, социализация. Меняется даже время, чего уж тут. Но что делать с нервным срывом, который, возможно, оказывается последней каплей в чаше ПТСР? А если не ПТСР, а депрессия? И как, как это диагностировать? Люди привыкают к жестокости, но у всего есть пределы. Хиро находит свой. По-человечески, ей сложно не сочувствовать. Пусть для женщины-Учихи у неё и бедственное положение — вон, к чужачке с этим пришли — Сакура очень сомневается, что ей чем-то поможет. Это не её специализация. Но гуманность иногда выражается не только в помощи, а хотя бы и во внимании. Хиро прячет сожаление и смущение за благочинную улыбку радушной хозяйки. Может не стараться, её несложно видеть насквозь. Но Сакура не отбирает у неё возможность сохранить достоинство, даже если не хочется затягивать. Это был насыщенный день. А ещё планируется насыщенный вечер, на который у неё запланированы провокации главы клана… У Хиро небольшой дом неподалеку от дома, к слову, повитухи. Та, тоже к слову, пытается проскользнуть без мыла и понаблюдать за тем, как чужачка сообразит на коленке очередное чудо. Если это проверка на божественность, то усилия вхолостую. (Прозак на коленке не сообразить). Чтобы не мешалась и не лезла под руку, Сакура ловко выставляет повитуху. Исчезновение третьей стороны вызывает у Хиро некоторую разновидность облегчения. Как бы она не пыталась её замаскировать, получается так себе. Похоже, Юраи-сан пыталась разобраться своими методами до того, как сдаться и вмешать Сакуру. Пока хозяйка дома пытается развлечь её поверхностным, но вежливым разговором, служанка подаёт им чай и сладости. Улыбаясь и поддерживая зыбкую беседу, Сакура осматривается. Хиро живет с сыном одна, если не считать служанку. Служанка — маленького роста девчонка младше Рей года на два — посматривает на Хиро с волнением, а на Сакуру с надеждой. Вопрос, куда пропал муж, окажется риторическим. Только всколыхнет бездну горя. Сына Сакура помнит и по ране, и по последнему навещению, и по собственному истощению. Первый и последний раз, когда Сакура видит его мать, та кричит и сбрасывает нескольких мужчин, чтобы прорваться к сыну. Она до сих пор говорит тихо и с хрипотцой в бархатном низком голосе. Чай оказывается вкусным. Не у одной Минами сын таскает гостинцы из нужной провинции. Женщина делает вид, что пьёт, но на самом деле только смачивает губы. Тут бы заподозрить яд, но Сакура опознает отраву если не по запаху, так по вкусу. Безобиднее этого чая только свиток с изречением, украшающий комнату… Несмотря на возраст, а ей меньше тридцати, Сакура замечает посеребренные виски, сеть морщин у полуприщуренных миндалевидных глаз. В отличие от других женщин, у Хиро более дорогая одежда. Кимоно однотонное и тёмное, а оби завязан и уложен в изящный узел, но, несмотря на привычный для женщин в таких условиях непрекращающийся минимализм, ткань отменного качества. У Хиро есть служанка, а комната для гостей обставлена очень прилично. Аристократки в чём-то совсем не отличаются от простолюдинок — кричат и рыдают точно так же. Чтобы привести к этому, Сакура делает несколько туманных намёков, которые складываются в нужную тему. Да, что-то определённо не так, если женщина-Учиха устаёт от словесных кружев. Особенно если кружева эти в исполнении крестьянки выглядят как нелепое макраме. Тонкие материи сейчас не важны. — Юраи-сан такая мнительная, — с вымученной нейтральной улыбкой замечает женщина и подливает Сакуре ещё. Служанка, дёрнувшаяся за плечом Хиро, решает замереть, зато смотрит на Сакуру большими и влажными умоляющими глазами. Шевельнувшаяся жалость позволяет Сакуре почувствовать, как в груди становится тяжело. Этот мир не был справедлив ни к этой женщине, ни к её сыну, ни к её мужу. Иногда вслушаться в эмоцию — это только взять на плечи дополнительный груз. Если уж она вовлечена… Прогнав не сопротивляющуюся, но очень сомневающуюся Хиро через вспомненные вопросы из теста Бека, Сакура собирает ещё и анамнез. Хиро, внешне самая настоящая стойкая, гордая и сильная женщина-Учиха — внутри хрупкая, как первые в году сосульки. Её муж погибает на миссии где-то около будущей территории Суны, а сын почти умирает спустя полгода. Обнять и гладить по голове Сакура отметает практически сразу. Собрав симптомы, которыми Хиро смущённо делится, теребя рукава дорогого кимоно, Сакура облегчённо выдыхает. Дело до депрессии, если всё-таки положиться на её устаревшие знания, не доходит. Хиро — по прикидкам Сакуры — обходится нервным срывом и панической атакой. Важные кивки, солидное покашливание, убедительное: «да, слышала я о таком», — и Хиро чуть расслабляется. Её служанка возносит молитвы беззвучно и стоя. Но на вопрос, как же так, что же делать, и нет ли у Сакуры ещё слуха о том, как лечить, ответ выходит неутешительный. — Отдыхать? — растерянно спрашивает Хиро, медленно моргая густыми короткими ресницами. — Но я… я же… Сакура-сан, я не занята серьёзной работой... — А что Вы обычно делаете за день? — решив, что ещё немного сведений не повредит, спрашивает Сакура. Выясняется, что Хиро вышивает, понемногу читает старинные семейные (вряд ли полезные, если их нет у Аи-сан) свитки, пытается помочь служанке по дому, также помогает слегка свихнувшейся тётке по отцу, плохо ест, но постоянно хочет спать, а ложится спать поздно, и несколько раз в неделю просыпается от кошмаров. И не прекращает тосковать по сыну и горевать по мужу. Помимо тоски и тревоги сходятся ещё несколько причин: не так давно Хиро-сан мчится через поселение, чтобы найти сына, а потом подхватывает тяжёлую болезнь, после которой восстанавливается до сих пор. К Чин-сан с этим, естественно, пришла бы только под угрозой смерти — и то не факт. Понимая, насколько может оказаться щекотливым вопрос, Сакура спрашивает: — Хиро-сан, Вы принимаете что-нибудь из того, что смешиваете? Хиро-сан, потупив взгляд, признаётся, что пытается спать без кошмаров. Лучше не становится. Приходится изучить состав того, что она ничтоже сумняшеся для себя готовит. Ничего особенного, засыпать помогает, но кроме этого… У неё нет навыков, чтобы использовать психотерапевтические методы. Только редкие полевые методики и пара подчерпнутых из знаний о ПТСР. О том, как дышать, Учихи знают с детства, иначе самый банальный катон может выйти из-под контроля и обжечь не только ладонь, пальцы и губы, но и слизистую, и гортань. Но этому обучают шиноби. А Хиро… Хиро жалуется, что иногда ей не хватает воздуха. Служанка, выпучив глаза, следит за тем, как Сакура помогает её госпоже освоить технику диафрагмального дыхания и учит, как использовать поэмы, рецепты и сборники, чтобы выходить из штопора. Приходится даже соорудить из подручных средств бумажный пакет. Тонкая рисовая бумага в качестве материала — не самая блестящая идея, но мысль, что нехватка воздуха всего лишь иллюзия, уже поддерживает. — Отдыхать, — непреклонно заявляет Сакура наконец, — выходить на улицу и дышать воздухом, общаться с кем-нибудь только на спокойные и приятные темы, а успокоительное я Вам сама приготовлю. И укрепляющее тоже. Нет ничего более раздражающего, чем подобные рекомендации от самой себя, но Сакура идёт с собой на сделку. Вот же удача, только случая из психиатрии не хватало! К слову, об общении… Укоренившаяся в сознании местных мысль, что все болезни лечатся усердным трудом, к Хиро применима едва ли. Да и слишком сильный стресс… Сакура надеется на лёгкий случай, который можно поправить. — А в го играть умеете? — спрашивает Сакура, только что запретившая на время навещать тётку и вспомнившая, что икебаны не подходят, для стрельбы из лука холодно, а сама Хиро больше похожа на тень, чем на человека. Даже если и прикидывается непоколебимой женщиной-Учихой… А что, прикидывается, ведь и правда — типичная женщина-Учиха. Всё у неё хорошо, а как копнёшь… и ведь старается с этим жить. Хиро в го играть не умеет, но смущённо говорит, что хотела бы научиться. У Сакуры на это времени нет, но она знает, к кому можно прийти и надавить на всеобщее горе. Кружок по каллиграфии или общество любительниц икебан они организуют как-нибудь без неё, её дело только направление обозначить. План довести Мадару-доно за вечер откладывается на неопределённый срок. Даже удивительно, как ему по жизни везет. А ведь такой шанс — побыть HR и принудительно провести профориентацию… Двоюродная сестра Йоко, Нара, принимает просьбу с царственным спокойствием, сдержанно улыбается Сакуре и обещает, что поможет соплеменнице в трудную минуту. Соплеменница в свою очередь обещает помощь по дому, то есть добавляет работы своей служанке. Служанка недовольной не выглядит и соглашается с энтузиазмом. Также выясняется, что нездоровая тётка Хиро живет не одна, а с — богиня — племянницей, которая недавно вышла замуж. То есть, родственников и родственниц вокруг неё достаточно, так что сиделку ей можно не искать. Поработавшая вместо социальной работницы Сакура растягивается на футоне довольная собой, закормленная и запоенная чаем. Тут можно и подумать. День выходит насыщенным. Но какое тут подумать… — Вы дочь хорошего бога, — давно уверившаяся в своей вседозволенности Рей подбивается с боку и зевает с мяуканьем. — Хиро-сан ни у кого помощи бы не попросила, а Вы как-то поняли… Поняв, как это выглядит со стороны, Сакура тщетно пытается её переубедить, говоря о причастности повитухи. Нет, не будет ей покоя, пока где-нибудь не промахнётся! Но где? Убить, что ли, кого-нибудь? Так, случайно. Потом, конечно, ходить в глубоком шоке от своей небожественности. Мадаре-доно понравится. Но кого? Не какую-нибудь артритную бабку же… можно задуматься о том, что Аи-сан и так пожила достаточно, да и сама старуха то и дело демонстрирует до козлиного непрошибаемое и упрямое бессмертие. Скажем, сердечный приступ… Но на кого потом оставить Рей, если перерождения друзей всё-таки доберутся до Сакуры? Старуха сможет как следует позаботиться, да и уже — вон как на повитуху шипит. Вдобавок, на кого оставить больных? Рей опытна на таком уровне, что смешно, девочкам пока рано, из Хиро травница такая же, как из Сакуры — благочестивая и гостеприимная хозяйка. (Нет, если надо для дела…) Кому ещё можно сердечный приступ? Младшенький из братьев, вроде как, вытаскивает голову из задницы. Главу клана… хочется иногда, но кто тогда встанет на его место? Изуне не сказать что можно доверить клан. Он вон лечится как… Акико-сан… нет, только не Акико, у него двое детей. Родственники девочек? Так, кто там пытался забраться к ней в постель?.. Но тогда расстроятся девочки, а ей их потом успокаивать. Точно не Рей. Она подаёт надежды и вообще прекрасная будущая женщина-Учиха. На кого тогда оставить старуху травницу? Может, повитуху? А на кого оставить её пациенток? Кормилицу?.. Как же неудобно жить в месте, где узкопрофильных специалисток никем не заменишь! Даже если влезут Сенджу — ей снова выслушивать от Минами и Йоко слухи, новости и шепотки. Кто снова во всём виноват? Это не проблема, но вот тогда будет сложно не соблазниться на второе убийство. Что за клан? Убить некого. Так как Сакура не собирается сдаваться, то пролистывает в памяти всех, кто попадал к ней на приём… ага. Помнится, какой-то Рэнзо пытался её ударить. Ну и благодарность… Решив, что как вариант он неплох, Сакура расслабляется. Впереди, конечно, ещё ситуация с Мадарой-доно, и вот тут убить некого. Хотя можно довести, сделать вид, что получила новый сердечный приступ, и на любое оказанное внимание отвечать слезами, страхом и теми же паническими атаками — спасибо Хиро за идею. Даже досадно слегка, что слежка за ней не возобновляется. А ведь повод есть! Мадара-доно отлично понимает, что она не та, за кого себя выдает. Нежелание давить? Попытка сделать доверительный жест, если подозревает, что она может его так расценить? Самоуверенность? Учихи. Она ставит на последнее. *** Если взглянуть на ситуацию в перспективе, выходит забавно. Каково какой-нибудь крестьянской знахарке пройти путь от напуганной недоучки, которой обещают смерть за ошибку, до обнаглевшей от вседозволенности ирьёнинши? Впечатляющая карьера длиной в полгода. Вдобавок не просто гениальной — божественной считают. Только это не мешает части Учих относиться к ней как к недоучке, а не как к ирьёнинше, чтобы не очень зазнавалась. Крайне для них удобно. Решает ли Мадара Учиха относиться к ней так же? Нет. Неудобно. Зато и не скучно. Сколько, в конце концов, можно развлекаться социальной работой? Это уже и на шутку не похоже. И раз уж Мадара-доно мужественно смирился или позорно сдался — в зависимости от точки зрения — ему её и развлекать. Случившийся поцелуй она вспоминает с иронией, у которой приятный шипуче-пряный привкус. Кто мог подумать, что глава клана, сиятельный Мадара-доно, честь и достоинство клана, окажется в зоне человеческого фактора? Старуха-Аи оказывается неприятно права не единожды — чёрт бы её побрал. Но и всё же она старается, доводит Мадару Учиху до всплеска ки, отчитывает, как мальчишку, не обходя в оскорблениях ни его, ни её. Как она вообще дожила до своих лет? Но что старуха — как теперь будет выкручиваться Мадара-доно? И станет ли? И не придётся ли выкручиваться ей?.. Он поплатился за гордыню — и как! Впрочем, опыт Сакуры показывает, что за гордыню легко поплатиться и самой, если так расслабиться, так что немного злорадства в ней утихает. Но только немного. Не больше. Мадара Учиха дважды демонстрирует то, насколько в нём быстротечные эмоции берут верх над воспитанием и высокомерной гордыней. Сложно назвать его импульсивным человеком — такому было бы тяжело организовать несколько мировых войн шиноби, ставить на себе опыты и в буквальном смысле достать до Луны. Но люди с течением жизни меняются. Однажды Мадара Учиха либо получит где-нибудь основополагающую для мировой истории травму, и тогда всё пойдёт, как и должно, либо… на это «либо» достаточно версий, но Сакура не планирует прорабатывать каждую. Жизнь прекрасна и удивительна — сплошные переменные, человеческие факторы и ни одного шанса на постоянство. Это восхищает. Можно жить сотнями лет и копить опыт, уверенность и мудрость, но всё же найти место, где споткнешься — и накопленное посохом не послужит. Именно поэтому и настолько интересно. В бытие ученицы в Академии Сакура заучивает имена и историю Основателей до зубов. Годы стирают детали, вдобавок, она знала настоящую историю не настолько хорошо. История клана Учиха была для неё темой, неизменно приводящей к тени последнего выжившего. Сакура тогда закрывает уши и не пытается вникнуть, потому что тень Саске должна внутри неё выцвести, нельзя подливать жалости, нельзя копить желание помочь. У всего есть предел. У слепой преданности человеку, которая ему не нужна, тоже. Время не лечит, и глупо на него полагаться. Сакура признаёт: Саске наносит ей рану, зарастающую не одно десятилетие. Даже сейчас она не забывается окончательно, хоть и больше не болит, не ноет и даже не чувствуется. Когда Мадара Учиха целует её, когда оказывается непредсказуемо мягок, Сакура хочет не знать, что он — это будущий Саске. Саске никогда бы так не поступил. К чему вспоминать? Но всё-таки нельзя постоянно делать такие поблажки. Надо как-то возместить себе моральный ущерб! Ещё не хватало задумываться, стоит ли… Ха! Стоит ли! Можно подумать, это важно! Но…И всё же… стоит ли ей остановиться? К чему обяжет её повторное помутнение у главы клана? Как бы не корчила морду старуха, Мадара-доно мало что может сделать такому ценному активу, как она. Да даже удивительно, как у него внезапно открываются глаза на то, что она человек. Так трогательно: достаточно бережен, предупредителен, ведь почти на помощь зовёт. Пусть надеется, что Сакура будет плакать от счастья и ждать, пока он придёт снова. Долгая жизнь демонстрирует ей много своих сторон, и принцип «око за око» — лучший для ментального здоровья. Отпустить и простить? Это попозже. На прощение и отпускание можно целую вечность отвести. А вот моральный ущерб нужно возместить вовремя. Мадара-доно иерархически прав в своём поведении, но Сакура иерархически не та, кто ему всё спустит. Сколько ей юкат попортил? Нервов можно не считать, за нервы отвечает Изуна-сама… к слову, как там Изуна-сама? Не живёт ли слишком хорошо? Надо бы об этом задуматься. …Но, конечно, не сейчас. Сейчас её интересуют механизмы мышления. Как только она тут появляется, у неё и в мыслях нет, что ситуация развернётся настолько непредсказуемо. Некоторый процент погрешности в виде человеческого фактора и цепи случайных событий — а они иногда равносильны друг другу — существует. Но рассматривать его всерьёз? Подумать только. Она всего-то и планирует, что пожить неподалеку от легенд и посмотреть, как будет твориться локальная история. Позже план меняется, и Сакура решает пожить у легенд под боком, раз уж притащили, и слегка развлечься. Сейчас она планирует пожить спокойно, обучая и вылечивая. В любом из планов у неё всегда есть несколько путей развития. Но вот, пожалуйста, она тратит время на просчёты того, как безопасно и в рамках ли здравого смысла поддаваться. Сколько всего она обдумала за это время, а самое банальное и скучное не учла. Человеческий фактор, вовлечённость, излишняя гуманность. Хочется сказать, что ошибку она исправит, но… в рамки входит, а безопасность не кажется зыбкой. Мадара-доно в худшем случае умрёт от кровоизлияния в мозг… может, от остановки сердца. От чего-нибудь, что не укажет на Сакуру, если она решит остаться. Так почему нет? Мадара Учиха с малой вероятностью пойдет на сделку с чувством собственного достоинства, да и выведать у неё ничего не выйдет. (Если не захочет рассказать сама). Зато как это будет его бесить. Что это повлечёт за собой? Пожалуй, пойдут слухи, что подсыпала чего-нибудь, связала и в постель затащила… даже интересно, что придумают. А так-то что? Связать с ней жизнь? Нужно быть большой фантазёркой. Вреда никакого. Пользы?.. Моральный ущерб, интерес и взаимное притяжение — а первое можно взять и натурой. (Если только чувство собственного достоинства Мадары-доно позорно сдастся) Почему нет? Воспоминание о днях, когда этическая сторона решения привела бы её в ужас, Сакура старательно отгоняет. Достаточно с неё этических дилемм в этом средневековье. Кто бы мучился этими этическими дилеммами перед тем, как устроить ей сердечный приступ. *** Так как вечером к Сакуре никто не заходит, она ждёт Мадару-доно к ночи. Он дожидается до последнего, когда пора закрывать лечебницу и идти на покой. Глава клана заявляется, когда старуха-травница, взяв под ручку Рей, ковыляет домой. — Колени у меня уже не те, — со старческим оптимизмом кряхтит Аи-сан, но зыркает в сторону Рей, как дряхлая ворона, наметившая добычу. Юраи-сан напраслину не возводит — Рей скользко уворачивается от явного намёка и уже собирается кипятить бинты (на ночь, смешно же). Приходится убедить её подождать до утра и проводить Аи-сан до дома, чтобы та по пути никого не съела. То есть, что вы, случайно где-нибудь не осела… Да, взгляд со стороны многое компенсирует. Рей не ленивая: где надо она, навострив уши, закатывает рукава и вертится под ногами. Сакура ни разу не замечает за ней какой-либо халатности. Собственно, почему должна? Рей к ней приставлена не в помощь, а в наблюдение, а тут вдобавок такой карьерный рост намечается. На улице влажные зимние сумерки. Самое время собраться и устроить уютные посиделки с котацу: пить маленькими глотками чай, разговаривать о пациентах, решать, с чего бы начать утреннюю работу… Для мокрого и неприятного снега приготовлен зонт, не самый удобный и хороший, но идти-то!.. Идти-то придется попозже, потому что глава клана заходит в лечебницу с лицом, будто собрался вести собрание акционеров, где самое время блефовать, подставлять, держать лицо, заключать союзы и держать в рукаве пару ножей. Раскусив его нежелание сталкиваться с Аи-сан, Сакура ехидно улыбается, чем вызывает ещё один слой наледи поверх породистого лица. Вот интересно, а чем же закончилось с Аи-сан? Никто пересказать даже и не подумал, все с темы слезали. Мадара-доно игнорирует мимические изменения и с мрачным сосредоточенным лицом расправляется с подпоясанным балахоном. Стягивает его через голову и, раздраженно дёрнув бровью, опускается на табурет. Он что, думает, что это ей нужно первой заговорить о случившемся? И это — напряжение? Ха. Делать вид, что ничего не произошло, — это один из беспроигрышных способов нагнетания ситуации. Глава клана, очевидно, считает за ведущего специалиста в этой области себя, поэтому мрачнеет с каждой минутой. А ведь, казалось бы, куда больше? Учихи бывают такими талантливыми…. Быть расторопной несложно, если демонстрировать желание поскорее закончить работу. Тем временем, Мадаре-доно быть обычным пациентом не нравится. За каждым её движением он следит едва ли не с шаринганом. Играть с ним в гляделки Сакура не собирается. В некоторой степени ей действительно хочется отдохнуть — поужинать, зарыться в тёплую пещеру из футона и одеял, прижать поближе Рей в качестве грелки и уютно заснуть… Есть мотивация поскорее закончить, не так ли? Она быстро справляется с повязкой, удовлетворённо кивает: заживает как надо, — и принимается за процедуру. Всё время, пока она занимается регенерацией тканей, за ней наблюдают. Это цепкий и пронзительный морозный прищур, и в его использовании Мадара-доно демонстрирует внушительный успех. (Не знала бы, что не убьёт, — задумалась бы, не ударить ли первой?). Под кожей главы клана кипят эмоции человека-Учихи, одна из которых — нарастающее раздражение. Быть так близко, между раздвинутых широко коленей, даже приятно. Где бы Мадара-доно сегодня не был, пахнет от него хорошо, а в нотах затхлости, которые едва разобрать, угадывается тяжёлая свиточная работа. Интересно, спит ли он вообще? В мешках под глазами можно спрятать столько риса, что хватит семье на месяц. Сакура скоро заканчивает, встряхивает кистями рук, мгновенно дезинфицируя — жест демонстративный и, если так подумать, невероятно раздражающий, если выполнить с нужным выражением лица. И ведь Мадара-доно умён, проницателен, где нужно, хитёр, а где нужно — терпеливый. Но на какой же глупости попадается. Вот будь на её месте какая-нибудь натренированная Сенджу — хорошо бы получилось! Вот как глава клана может быть в таком вопросе настолько мальчишкой? А если ей ребёнок- полукровка нужен? А если отравить хочет? А если собирается так сделать, чтобы вообще детей не было? А шпионаж? А эмоциональный шантаж?.. Нет, ну тут обороты можно сбавить, потому что эмоциональным терроризмом Сакура промышляет ещё с начала. И не то чтобы это неэтично. Неэтично, знаете ли, доводить единственную знахарку на клан до инфаркта миокарда. Да и не много ли на одного древнего Учиху столько мыслей о том, что она может с ним сделать? И всё-таки, на какой глупости… она не собирается искать слепые подтверждения. Навредить ей — укусить себя за хвост. Прямой вред не подойдёт. Есть достаточно причин, почему он тянул с собственноручным допросом, из-за чего молчал и лишний раз не давил, когда она обращалась к нему как к Учихе, а не как к Главному Учихе. Но так добавляется ещё одна деталь, благодаря которой достигается баланс. Мадара-доно пытается доказать ей её ничтожность, только даже себе доказать не получается. Она не собирается ему ничего доказывать, ведь он сам каждый раз приходит, нарывается, уходит, чтобы потом вернуться вдвойне злым. Вот как сейчас. А ведь благие намерения! Заходит с другой стороны, да так, что везде польза — и недостойные порывы к какой-то там простолюдинке обосновал, и на пользу клановой безопасности потрудился. Работает без выходных, ну и здоровье. Эх, лучше бы кошачий и хитрый Акико с его шрамами и родинками… если так подумать, то он один из самых адекватных мужчин-Учих в этом временном отрезке. Как-то вспоминается, что раздумывая между вариантами, Сакура не выбирает Акико в качестве полезного ингредиента. Но раз его подставить не вышло, на амбразуру лёг глава клана… Мысленно записывая в дневник курьёзов: «хитёр настолько, что подставляет сам себя», — Сакура профессионально описывает главе клана его дальнейшую судьбу. То, что он удерживает её за локоть, стоит только отвернуться, предсказуемо. Сакура мотивирует себя тем, что в конце нового разговора ляжет отдыхать, и удивлённо приподнимает брови: — Я закончила, Мадара-доно. Мгновение проходит в весомой тишине. Мадара Учиха разглядывает её с такой нестерпимой эмоцией, плавящейся в хищно прищуренных глазах, что в низу живота приятно нагревается. Мгновение уходит в пустоту, когда он, сжав челюсти, обжигает заледеневшим взглядом, отталкивает её руку и резко встаёт. — Так как воспаление прошло, — покладисто и профессионально повторяет Сакура, механически сматывая грязные бинты, — можете зайти завтра утром на перевязку или перевязать самому. Если самому, зайдите… дня через два? Да. А там посмотрим. Хотелось бы ей посмотреть, как он отмывается от суток в лесу и следит за тем, чтобы не намокла повязка. Впрочем, сейчас Мадара-доно следит только за Сакурой. Учихи великолепны в своей гордыне, которая так часто несёт беды и дрязги. Разве не дрязги — прийти к девушке, у которой с тобой взаимное влечение, и вместо прояснения обстоятельств сверкать глазами и мрачнеть? Видеть ток эмоций под наращённой маской настолько приятно, что оправдывает даже задержку перед сном. Сакура привыкает к манере поведения главы клана и теперь разбирается в основных моментах. Вот сейчас, например, обнажённый по пояс, зависший над ней, пытающийся воспользоваться разницей в росте и положении, Мадара-доно очень зол. — Другим ты кишки сращиваешь, — металлически напоминает он, смотря сверху вниз так, что становится азартно. — А мне царапину которую неделю лечишь? Развернувшись в сторону, чтобы метко бросить моток использованных бинтов в котел, Сакура даёт ему дополнительное время для разгона. Когда она поворачивается к нему лицом, то смирно складывает руки на животе и с профессиональной невозмутимой вежливостью отбривает: — Они умирают. Вы нет. Нельзя назвать талантом то, что наработано десятками лет, но ей всё равно кажется особенным искусством выводить людей из себя. Когда-то она была такой — реагирующей ярко, остро, зло, жёстко и жестоко. Сколько ей было, когда пришло понимание, что зыбкая сила юношеской остроты уступает чаще, чем берёт верх? Так и не вспомнишь. Да и какая разница? Наблюдать за тем, как гнев одолевает главного Учиху и без высокомерного злорадства приятно. То, как раздуваются ноздри, как нехорошо горят глаза, как дёргается вена на виске. Красиво. Ещё немного, и огреет её ки. Или хотя бы напомнит, кто она есть. Чтобы не успел, Сакура набирает воздуха и взывает с трагическим оттенком: — А кто же Вам виноват? Это я рекомендации не соблюдаю? Я прихожу, когда хочу? Рана-то несерьёзная, а сколько мороки! Вы что, думаете, я Вас тут видеть рада? Чтоб быстрей восстанавливались, вон, чакрой лечу! Отварами пою! Аи-сан, значит, Вас сколько выхаживала? Кишки… Неделями… А мне потом ещё месяц лежать? Вы, Мадара-доно, лучше вспомните, сколько и чем я за кишки плачу. — Так мне мёртвым прийти? — рычит Мадара-доно, наступая и распуская вокруг себя тёмную энергию, что выглядит эффектно. — Выбирать будешь, как лечить? Забыла, с кем разговариваешь? За сердце схватиться сейчас или чуть попозже? Он, конечно, не дурак, всё понимает, да и давно. Но ведь каждый раз ловится и ловит. — Как я могу, — Сакура вскидывает голову и опускает веки, чтобы сквозь полумесяцы глаз ирония только мерцала, а не сверкала. — Вы правы, Мадара-доно. Не Вы ли мне приказали лишний раз не стараться? Вот я и держу себя в руках. — Да как ты смеешь… — выведенный из себя Мадара-доно звереет на глазах и голос не повышает, а понижает, что ещё опаснее. — Урок решила мне преподать? — Что вы, Мадара-доно, как я смею, — чинно-мирно соглашается она ещё умильнее. — Будьте Вы к себе мягче, работаете же не покладая рук. Вот если бы так ещё и лечились… Но что это я Вас задерживаю… Когда локоть крепко, но пока что не больно стискивают, Сакура покорно делает шаг по инерции навстречу чужому телу. Ей не нравится эта манера за что-нибудь хватать. Поэтому она одной ладонью опирается о грудную клетку, а второй хватается за чужое запястье. Мадара Учиха в ярости, но от прикосновения к груди едва ли не вздрагивает. Не зря, к слову, вот пощупала бы его Аи-сан — пил бы отвары вместо чая. Но раз уж надо что-то противопоставить, она противопоставляет мягкий и открытый взгляд. — Мадара-доно? Может, не только смерть брата и надежда на лучший мир, а жадность ведёт его в темноту? Сердцебиение несложно проследить, да и то, как он замирает, будто она умеет парализовать прикосновением… нет, не то, она же умеет. Будто она находит брешь. Да, оно. Мадара Учиха считает себя выше обычных людей настолько, что ненавидит то, как сильно её хочет. И давно она не сталкивалась с такой жадностью, направленной не на её социальный статус, возможности, влияние… Конечно, у него есть индульгенция: ведь так можно подобраться к подозрительной крестьянке? Будь он Акико, было бы уместнее. А так он и сам понимает, насколько эта причина нелепая в его положении. Только что сделаешь с физическим влечением? Его взгляд — им прожечь можно — падает на её губы, которые она ненамеренно поджимает, и злые презрительные слова, наверняка «поставившие» бы её на место, так и не гремят. То, с каким презрением он отшатывается, она принимает за безоговорочную победу. Впервые за их историю расхождений во мнениях Мадара Учиха исчезает почти в облаке из ки, ярости и разочарования. И вот кто ему виноват? Самое сложное — не хихикать вслед. Вернётся же ещё, будто ему такое не нравится. Урок он ей решил преподать. *** Сузу хороша тем, что заставляет мозг Сакуры работать в другом направлении. Она влезает в расписание осторожно и даже почтительно. Куда, спрашивается, засовывается это почтение на групповых занятиях? СДВГ и диагностика — это не специализация Сакуры, о чём она думает в который раз. Но и что? Бросить потенциальную девочку-Учиху? В отличие от остальных Сузу гораздо сложнее с тем, чтобы нагонять, вникать, сидеть тихо-мирно, но. Но она всё равно пытается. Такое нельзя не заметить и отмахнуться. Сузу чинно складывает ручки на коленях, вся такая приглаженная и чистенькая, похожая на куколку. То, что она добралась до Сакуры и не взъерошила по пути вихры на макушке, не вляпалась в полуслякоть и теперь притворяется самой внимательной ученицей, многое значит. Чтобы найти отправные точки, Сакура спрашивает, что Сузу кажется самым понятным. Ответ, конечно, она прогнозирует и знает, что он ей не понравится.— Травы, которые у нас в лесу растут! Состав заживляющей мази! Ядовитые грибы! — жизнерадостно заявляет Сузу и демонстрирует нечастый ряд молочных зубов миру. Если это всё… а ведь как-то всё это время учится. Смущённая Сузу при очевидном вопросе улыбаться перестает и бурчит, что пытается заниматься дома, но получается плохо, а мама недовольна и ругается. Сделав мысленную пометку — зайти и поговорить с мамой, Сакура гладит мгновенно приободрившуюся Сузу по голове. Девочке сложно концентрироваться на чём-то одном, и занятия по пятьдесят минут для неё, как для взрослых Учих — кроличьи ирьёнинши. Даже свободный формат занятий — горе и возмущение Минами и Йоко — ситуацию не решает. Традиционное воспитание, если применить его к Сузу, будет только вредить… Да и СДВГ вылечить не получится, это же не заболевание… — Давай-ка я подумаю, а послезавтра ты ко мне снова придёшь, — предлагает ей Сакура. Сузу куксится, но не плачет. Отпустив (скорее — выставив) её с Рей, Сакура надолго задумывается. Насколько имеет смысл учить Сузу в группе? А если и так, и отдельно? Нет, проще не станет, ведь она специально углубляет темы. Конечно, до того уровня, который способны понять детки такого возраста, но детки такого возраста в эпоху Сенгоку Джидай схватывают на лету… Мысли перетекают в новую тему. А если учить их узкопрофильно — на многопрофильных специалисток по травмам, по токсикологии, по акушерству, по хирургии… Вдобавок, класс небольшой, а девочки замотивированы и сами хотят многому научиться... Только времени столько откуда?.. По-хорошему, Сакура выбирает уже второй месяц между тем, начать ли учить их чувствовать чакру или всё-таки переложить на родителей. У неё и на это нет дополнительных часов в сутки, а чакропользователи-родители, большинство из которых мужчины, вряд ли станут учить крошку-дочку… Если второй ребёнок — мальчик, то сомнительно, что найдётся время на девочку. Хотя бы потому, что люди то и дело исчезают на заданиях. Можно влезть в систему образования и протоптаться на том, что для мальчишек подготовка ведётся (а она ведётся) и вне семей, а теперь она нужна и девочкам. Но Мадара-доно на этой неделе пусть отойдёт… а вот на следующей Сакура внесёт этот вопрос в бюрократическую систему на руках. Самым старшим девочкам такие занятия не повредят. А тем, кто помладше… У неё есть планы на Хиро, которая попадает в нужные руки. Вот только в себя придёт — и Сакура поинтересуется, не хочет ли она на благо клана доучить тех, кто не попал на осенний набор, читать и писать…. Надо, кстати, её навестить. Так вот, Хиро находится. Может, где-то есть какой-нибудь отставной мужчина без ПТСР в острой фазе, чтобы можно было подпустить к детям?.. Местным-то никакой разницы, а Сакура представляет себе, как берёт на себя разборки с каким-нибудь Учихой, уверенным, что знания нужно вколачивать. Не Минами же рассекречивать с её шаринганом. Пусть пока прикидывается... Или?.. Нет, опять же, что делать с Сузу?.. Всё-таки и отдельно, и в группе. И к маме её зайти. И надо бы ещё сделать так, чтобы слух о персональных занятиях не пошёл в народ… А насчёт группы… Надо бы почаще проводить блиц-опросы. Саико и Харука, одна из которых полная противоположность сестре — усталая заранее, а вторая — стеснительная и хрупкая, подают надежды на учительское будущее. Даже удивительно, как получается. Сузу и Лин они, естественно, не подтягивают как надо, но Сакура и не ждёт от них вершин, хоть такое желание и есть… но годик — и что-нибудь выйдет. Перекладывать на них обучение младшеньких полностью Сакура не станет, но объяснить основы, почему нет? Учихи должны платить ей зарплату. *** Хиро обнаруживает в себе удивительные стратегические навыки, что, к сожалению, компенсирует некоторой рассеянностью. Зашедшая к ней на неделе Сакура отмечает, что официальные рекомендации: отдых, покой и мерные занятия отдельным видом спорта, — делают своё дело. Отваром она занимается сама, взяв за основу рецепт Аи-сан. Чего лишний раз изобретать, если под рукой то, что можно улучшить? Хиро обречена на хороший сон. А ещё к ней возвращается сын. Сын её — тот мальчишка с дырой в животе — откликается на рекомендацию позаботиться о матери очень чутко. Нет, как только она вернется… горячие точки подождут. Или… или много клонов. Психиатрия — такой упущенный ей пласт научного знания! Аи-сан косится почти целое утро, но только кряхтит и не пытается пассивно-агрессивно позаботиться. Интригует.Сакура решает подождать — у неё достаточно версий, но ни одна из них не требует срочного вмешательства. Практически все относятся к Мадаре-доно, а остаток — насчёт социальной работы. Пока Рей отправляется срочным вызовом к одной из артритных бабушек, Аи-сан упирает руки в бока и демонстрирует готовность. Иногда Сакура размышляет: кто из них большая старуха? Аи-сан накапливает столько всего за короткую человеческую жизнь, что спешит этим добром поделиться. Но за последующие несколько жизней это должно выветриться. Люди такие животные, которые способны учиться на своих ошибках. Естественный отбор заключается в том, насколько серьёзной оказывается ошибка и не повторяет ли её индивид заново. А часто заново и не требуется. Бороться с естественным отбором — это выживать и нести об этом знание дальше. Естественный отбор касается и Сакуры. Но она знает меру. Этому её учить не надо. Только Аи-сан, просветленная за все свои (сколько ей?) долгие лета, спешит делиться сакральным знанием. В некотором смысле её можно понять. Будь Сакура на её месте, а рядом бы вертелась ужом вот такая крестьянка, то вертеться ей недолго… но что об этом. — Много на себя берёшь, — с напускной брюзгливостью заявляет старуха, покашливая. — Мать Сузу хочет на хозяйство пристроить, у них-то служанок нет! Туда и дорога. Куда ей!.. Всё равно толку нет! Посмотрите на нее, она тут ещё будет рассказывать, от кого толк есть! И, главное, отдал в ученичество кто? Можно подумать, не знали, что у девочки с обучением сложности. — Толку нет, — повторяет Сакура, улыбаясь эффектно и нехорошо. — А подскажете, где живут? Бабка за что-то там хватается, но Сакура внимания не обращает, а подхватывает под ручку только вернувшуюся Рей и командует: — Веди! День холодный и по-зимнему яркий. Сакура легко и непринуждённо тащит за собой служанку, которая и рада бы за что-нибудь схватиться. Учихи здороваются, предлагают поберечь себя и в такой холод сидеть дома, приглашают к себе… Она улыбается, отшучивается и здоровается в ответ, щурится на серебряный диск солнца, оставляет после себя блёклые следы, где-то ловко скользит, где-то придерживает Рей. Ей нравится, как пахнет. Потому что пахнет переменами. После громкого объявления о мире люди притихают, но напряжение не спадает — та же Чин-сан действует на нервы всем. Да и её уход убирает только острые реакции. Но в последнее время всё чаще слышатся шепотки — переговоры движутся в сторону завершения. Сакура подозревает, что они тянутся только из-за престижа и эго договаривающихся. Она бы справилась быстрее. Но это уже не её дело. Мать Сузу зовут Сузуки, и ей далеко за тридцать. Кроме Сузу у неё есть старшая дочь, которая вот-вот выйдет замуж, а ещё и племянница. Племяннице чуть больше Сузу, и она такой же подвижный и гиперактивный ребенок, в то время как старшая дочь демонстрирует мамино спокойствие. Сузуки действительно спокойная — непохоже, что что-то может её поколебать до вспышки гнева. Её высокая фигура и плавные движения вкупе с непроницаемым и немигающим взглядом производят завораживающее впечатление. Сакура мгновенно получает чётко отмеренную дозировку прохладного гостеприимства. — Только время на неё тратите, — преспокойно говорит Сузуки, когда понимает, о чём пойдёт речь. — Вы, Сакура-сан, много на себя берёте. Устроившаяся в позиции гостьи Сакура демонстрирует обаятельную улыбку и умело не принимает сквозящую в словах претензию близко к сердцу. Рей, замершая за спиной, нервно ёрзает и претензию, похоже, воспринимает острее. — Сузу может вырасти в женщину, — мягко, но неотвратимо сообщает Сакура, собираясь взять на себя всё, что планирует, — которая будет спасать людей. А может вырасти в женщину, ждущую мужчин. Она прикладывает столько усилий, и рано или поздно, но у неё получится. Не сказать, что на лице этой женщины-Учихи что-то мелькает, но Сакура планирует удар в больное. Каково жить, не имея возможности что-то изменить? Не потому, что бессильная, а потому, что женщина, и потому, что репродуктивный труд должен лечь на чьи-то плечи. Эти же плечи должны потом нести на себе смерти, страх и надежды. Столько всего на одного человека. И ведь не скинуть, не переложить — придётся тащить самой, и неважно, насколько это больно и страшно. Страшнее всего то, насколько иногда этот груз другим незаметен и воспринимаем как должное. Способность на что-то влиять — это дополнительный камень, но именно за него иногда можно схватиться и выплыть. — Я не обещаю, что она станет как я, — Сакура прищуривается, смотря в глаза. — Может, её предел — травы. Но что, если нет? Сузуки-сан, я понимаю Ваши… — Нет, не понимаете, — отрезает женщина и выпрямляется, встав, — не понимаете. Она пользуется тем, что Вы готовы её учить. Меня на это не уговорила, а отца уговорила. Ну и что? Я слышала, как Вы занимаетесь. Разве так можно? Чему Вы так научите? Она и рада прохлаждаться… Вы хорошая девушка, Сакура-сан, но это не Ваше дело. — Давайте-ка по очереди, — Сакура складывает ладони на животе. — Ваша младшая дочь… — Именно, моя, — прохладно отвечает Сузуки, явно не собираясь поддаваться и выслушивать. — Значит, Вам и волноваться о её благополучии, — отрезает Сакура, не собираясь отступать. — Как часто Ваша дочь просит о дополнительных уроках? Она готова приложить усилия, чтобы чему-то научиться. Она хочет. Что, по-Вашему, даст ей домашнее хозяйство? От неё может зависеть будущее Ваших соклановцев. — Сузуки-сан, Сузу правда старается, — тонко подает голос Рей. — Она же позже пошла… Сузуки-сан награждает Рей коротким и непроницаемым взглядом свысока, таким же смеривает саму Сакуру. Та сидит спокойно, зная, что женщины-Учихи глупостью не блещут. Она говорит всё, что собиралась, а остальная суета для тех, кто не способен вовремя остановиться. Несколько минут молчания проходят в напряжённой тишине. Её рассеивает старшая дочь, заглянувшая к ним и робко посмотревшая на мать. Из-за старшей сестры поблескивают чёрные и нетерпеливые глаза Сузу. Мать находит её в пространстве безошибочно, как по нитке. — Вам легко рассуждать о жизнях и пользе, это Вы умеете, — Сузуки жестом показывает, что детям лучше исчезнуть, и разворачивается к Сакуре, сложив руки на животе. — Но я хорошо её знаю. Она быстро увлекается, а бросает ещё быстрее. Смысл есть? — Так давайте проверим, — Сакура расплывается в мегаваттной улыбке. — Я уверена, что Сузу справится. Женщина-Учиха рассматривает её долго и немигающе. Не сказать, что от этого чувствуешь угрозу, Сакура вообще не уверена, что может чувствовать угрозу в полной мере. Редкие исключения существуют, но где перспектива противостоять гендзюцу, а где просто тяжёлый взгляд матери ученицы? У Сузуки, по сути, нет шансов. Подслушивающая Сузу бросается обниматься, пищит, что будет стараться, и демонстрирует впечатляющий уровень восторга. Как мало нужно детям. Сакура уверяет Сузуки-сан в том, что никаких поблажек для Сузу не планирует, что в конце следующего месяца Сузу объяснит матери всё, что усвоила сама, и что сама Сузуки-сан об этом не пожалеет. Этот раз выходит удачным, но Сакура планирует в следующий набор, если он будет, обсуждать это с родителями заранее. Учишь, значит, девочку, а её мать внезапно оказывается против или передумывает. К Изуне-сама бы их. В лечебнице её ждёт нахохлившаяся, как старая ворона, Аи-сан. Интересоваться она не интересуется, но пассивно-агрессивно подсказывает, чем бы сейчас Сакуре заняться. — Мадара-доно! — приветствует она своё занятие и отвешивает поклон. — Как Ваша рука? Избавившийся от излишков гнева и противоречий Мадара-доно заявляется спустя пять дней, хоть и должен появиться на второй. Очевидно, кому-то мало пары недель неприятного лечения, и он хочет заниматься этим месяц. И весь этот месяц он будет выглядеть так, будто от одного прикосновения обморозишься. — Пойду-ка посмотрю, как внучки. Тут же надолго! — ядовито заявляет бабка и проходит мимо главы клана вразвалку. Похоже, что эти двое заключают вынужденный мир, никак иначе это напряжение не объяснить. Даже интересно, как их разняли в прошлый раз, и не лечится ли Мадара-доно регулярно, чтобы не сталкиваться со старухой? Так и не скажешь. Как и всегда, он источает ауру чистейшего высокомерия. На лице ничего, кроме лёгкого и нанесённого заранее слоя нетерпения. Чуть поджатые губы, изогнувшиеся уголками вниз, напряжённая челюсть, острый взгляд… интересно, знает ли Мадара-доно, что выглядит привлекательно даже с таким лицом? Привлекательно, естественно, если смотреть издалека, а не стоять у него между коленями и наблюдать новое воспаление. Тут из привлекательного только перспектива нервировать его ещё неделю. — Мадара-доно, — со вздохом качает головой Сакура, отмачивая бинты, — снова. Пристальный взгляд в упор едва ли не простреливает, и Сакура даже реагирует — крупно вздрагивает, резко и поверхностно вздохнув. Так и не отведший взгляда Мадара Учиха напрягается и сам, чуть не подаётся навстречу, чтобы поймать. Как, всё-таки, легко нервировать шиноби… — Вы ужасный пациент, — с новым вздохом Сакура встряхивает кистями рук, дезинфицируя чакрой кожу. — Займись делом, — сухо и холодно отбривает глава клана. — Так помогите мне, — Сакура смотрит ему в лицо с невыразимой тоской на лице, — приходите сразу. Зажило бы уже! Вы же глава клана, Вам надо быть в добром здравии! И в твёрдой памяти, но на это она намекнёт, если он попробует поставить её на место. Мадара-доно не пробует, видимо, осознавая, что ещё пять дней игнорирования дадут в перспективе сепсис. Конечно, это не мешает ему смотреть угрюмо исподлобья, демонстрируя, насколько он недоволен. Под таким прицелом большинство медиков бы нервничало и вздрагивало, и Мадара Учиха оказался мало того, что ужасным, так ещё и жутким. Снова переводи на него, значит, отвары Аи-сан. Ну вот стоит гордыня этой зубодробительной дряни? Находил бы время — не тратил бы столько в итоге. Он не жалуется, пьёт одним резким глотком, запрокинув голову. Кадык дёргается под тонкой кожей. Сакура ловит себя на мысли, что засматривается на чужую жилистую шею. Ну и что, красиво же. Без внимания её взгляд Мадара-доно не оставляет. То, что она замирает между его коленей, ситуацию только подогревает. Сакура смотрит на него спокойно и открыто, с полуулыбкой советует прийти вечером, а то не дай Ками-сама лечить заново. В прошлый раз он делает выбор, исходя из эмоций, а что выберет сейчас? Не сказать, что слушает он невнимательно или вообще не слушает, только взгляд приобретает уже знакомую откровенную жадность. Предвкушение вынуждает тело нагреться снова, только уже точечно: внизу живота. Это ни к чему не приведёт. Сколько угодно можно катать её на эмоциональных аттракционах. С ней не сработает. Сакуре больше не пятнадцать, когда она хочет спасать, тянуться и принимать всё, что предложат. Она едва помнит, что такое когда-то умела. Непрерывный контакт соединяет их ниткой, по которой любая вибрация пойдёт в обе стороны. Сакура отметает неуверенность в этичности, кто он, в конце концов, такой, чтобы тратить на него неуверенность в этичности? — Убить иногда хочется, — хрипло сообщает он, рассматривая Сакуру и не отрывая глаз. Внушительное признание. Можно подумать, она не в курсе. Она носит утеплённую юкату, под которой прячет некоторый вариант термобелья в виде топа и укороченных тайтсов. Мадара Учиха сжимает её талию, рассматривая сверху вниз жадно и остро, проводит большими пальцами под рёбрами. Опасный момент... Тепло, источником которого становится чакра, прогревает ткань и скользит по телу, как по маслу. Подыграть несложно. Сакура вздыхает, позволяя щекам покраснеть, а зрачкам расшириться. На мгновение лицо Мадары Учихи стекленеет, будто он не способен распознать и прожить эмоции, поэтому предпочитает их спрятать. Челюсти сжимаются. В его руках она оказывается спустя один тяжёлый выдох — шумно раздувается и сдувается широкая грудная клетка. Эффекта неожиданности не выходит, Сакура вполне это планирует. Поэтому в плавкое и жадное тепло она погружается, не боясь. С другой стороны, неожиданность для неё оказывается в том, что Мадара-доно не пытается подняться. Не желая замирать куклой, как и в прошлый раз, она удерживается за его плечи, удивляясь тому, как можно напрячься из-за прикосновений не-шиноби. А ведь никакой угрозы. Ну разве что он слишком многое подозревает. Она оказывается прижата к нему не больно, но крепко — вырваться крестьянке будет невозможно. Если это проверка, то Сакура её проходит. Зрачки сужаются и расширяются снова, а понизившееся и прерывающееся дыхание вызывает ответную реакцию. Под ладонями — горячая кожа. Собственная приятно краснеет. Глава клана смотрит на неё испытывающе и мрачно, пытается разглядеть что-то на лице, приподняв подбородок. — Мадара-доно, — шепчет Сакура, упираясь обеими руками, — Я пусть и безродная, но всё понимаю. Я Вам не… — Я так не считаю, — обрубает он, но смотрит всё так же тяжело и жадно.Хоть бы договорить дал… — А как тогда? — она мягко опускает ладони на его запястья и сдвигает. — Пустите… Я даже не Учиха. Не делайте того, о чём пожалеете. Вы ведь пожалеете. — Угрожаешь мне? — он приподнимает брови, усмехается, но глаз не отводит. — Не тебе решать, о чём я пожалею. Почему это не ей?.. — Если не Вы, то я, — тихо говорит она, смотря в медленно разгорающиеся эмоциями глаза. — Вы меня убить то грозите, то пытаетесь… и больно делаете, и обращаетесь, как… как… Для действительно крестьянки отношение как к служанке не то чтобы верх возмущений, иного и не ждёшь. Но от неё и претензий таких не ждёшь. Ну что, дожмёт? Нет, внутренний конфликт-то он как-то рефлексирует, но можно устроить и внешний. Пусть только даст повод… Непохоже, что глава клана ждёт такой реакции на домогательства. У них, может, и совпадения по химической реакции, но Сакура чётко проводит грань между тем, как можно, а как нельзя. Уж в её-то годы грех так не уметь! — Ты получаешь за свой длинный язык! Ты даже не замолкаешь! — он выпрямляется одним резким движением и нависает над ней опасной тенью. — Твоё дело — лечить так, чтобы я не возвращался! Отлично, с неприятной темы съехали. Даже отпустил. — Вы обижаетесь на правду, — размеренно отвечает она ему, отступив на шаг. — Сами сказали мне беречь себя и не умирать. Я и не умираю. Если умру, кто будет Вас поить всякой дрянью, чтобы быстрее заживало да воспаление снимало? Вот силы и берегу. У меня-то не Ваш резерв! Мадара Учиха выглядит так, будто получает выстрел в грудь и не верит, что это случилось с ним. Кажется, даже буйные волосы разделяются на колючие пряди. В этот раз никакого ки не чувствуется, наоборот, ощущается звенящая энергетическая пустота. Такой наглости от какой-то там… как там её… вот эта… он ещё не получал. — Вот лечились бы усердно и покорно, — говорит она, собираясь припечатать, — и уже гуляли бы! Неизвестно, насколько невероятное усилие он над собой совершает, если снова не пытается порвать ей в праведном гневе юкату. Впрочем, по замершему лицу становится понятно: эмоций там много. — И ты ещё удивляешься, — так, будто не верит, что это говорит, спрашивает Мадара-доно, — что тебя одёргивают? — Вы так сердечную болезнь называете?.. — Сакура смотрит на него внимательно и участливо, хлопает ресницами. — Да, Вы правы, мое поведение недопустимо. Но разве я заслуживаю смерти? Нет, хорошо же получается. Почти не подколола. Несложно научиться кивать, слушать и соглашаться, даже не вслушиваясь в высокие материи особенностей общения с такими царственными особами. Чуть сложнее их не одёргивать. Со временем у Сакуры атрофируется модель поведения, включающая в себя покорную внимательность, уважение и железное терпение по отношению к тем, кто выше неё. Времена, когда истовое и покорное поклонение могло спасти жизнь, проходит на её памяти достаточно быстро. Оно никогда ей и не давалось в полной мере. — Я не собирался убивать тебя. Кто же… кто знал, что ты такая… — цедит он с меньшей степенью обвинения, зато с большей — неожиданного злого сожаления. — Тебя тронь — падаешь. А сколько шума! Если это извинение, она его не принимает. — Вы правы, — с неожиданной для него покорностью соглашается Сакура, опустив голову и приготовившись выполнить очередной дёрг за усы. — Как и все-е-егда… Договаривает она, смотря ему в лицо. Монотонность не сбивается, что заставляет Мадару Учиху неприязненно дёрнуть кожей на переносице. Он приподнимает её подбородок, не дав спрятать иронический взгляд, и в этом жесте есть что-то нейтральное. Не болезненное, не давящее — балансирующее, даже забавное: в этот раз без синяков. Поразительный контроль для только что вспылившего человека. — Я не собирался, — повторяет он, смотря ей в глаза цепко и настойчиво, — тебя убивать. Я переоценил твои возможности. Этого достаточно? Мог бы просто сказать: «я ошибся, мне жаль». Но раз уж честных извинений не дождаться, а окольные, на которые даже ориентироваться смешно… Переоценил он её! Впрочем, сколько человек получали от него даже окольные? Либо давит совесть, либо давит её нежелание закрывать на это глаза. И точно не первое. — Это большее, чем я могла бы ожидать, Мадара-доно, — кивает она, как болванчик, которому не дают опустить голову. — Как я смею проси… — Права старуха, — металлически перебивает глава клана, совершающий одну и ту же ошибку. — За твою почтительность убить хочется. Интересно, он хоть понимает, как себе противоречит и как это выглядит со стороны? Но стул всё равно придётся выбрать. Сакура молчит, не собираясь вспыхивать и защищаться. Что должно раздражать ещё больше. Не отвечать же ей: «так быть и должно»! Неприятно работать с теми, кто быстро адаптируется. Вместо того, чтобы рассказывать дальше, насколько клану Учиха с ней не повезло, глава клана впивается в неё взглядом. Удивительно, как он может влиять на людей. У Сакуры мурашки, к его сожалению, от азарта, но сам факт. Ничего хорошего в его внимании нет, но оно Сакуре нравится. Задевание кого-то, кто до этого по незнанию обращался с ней так же, оказывает почти терапевтический эффект. У всех есть свои слабости, у неё — вот эта: наблюдать, как люди замечают свою неправоту и получают за неё откат. Острое чувство справедливости, конечно, притухает в ней так давно, что даже и не вспомнить…. Кажется, ещё на втором столетии?.. когда там у неё была конфликтная ситуация с обмельчавшим кланом Собаку-но?.. Смотря в глаза Учихи, додзюцу которых пугало людей не одно столетие, Сакура думает о долгой памяти. Проблема долгой жизни в том, что память становится разрозненной. Что об этом говорить, если даже на каком-нибудь четвёртом-пятом десятке люди забывают, какими были в начале… Некоторые воспоминания кажутся яркими. Что-то всплывает внезапно, чтобы многое объяснить, что-то записано, что-то действительно забыто. Как же вспомнить, на сколько человеческих жизней хватило яркого безрассудства в поисках справедливости? Хотелось бы полистать дневники, но какое там! В итоге приходится вспомнить, что наработанная злопамятность и непоколебимая выдержка встроились в жизнь удобно. Сакура признаёт за собой человеческие ошибки — в некоторых случаях и выдержка, и злопамятность действуют спорным образом. В конце концов, темперамент изменить нельзя. И злопамятность, и выдержка часто берутся Сакурой как инструменты для восстановления справедливости. Сама идея справедливости — это переоцененная мечта. Её не ждать нужно, её стоит наносить, а если не выходит — планировать на будущее двойную оплату. Мадара-доно платит. Не так, как бы она предпочла — ишемией, например, но… — Я среди крестьян жила, Мадара-доно. Шишоу учила, конечно, но куда ей до Вас… Вы же умный человек, понимаете, что я Вам добра хочу. Так кто же виноват, что сопротивляетесь?.. — Забываешься, — холодно напоминает он, но тень не густеет, а ки не сворачивается в грозовую тучу, даже пальцы на подбородке не сжимаются. — Себе добра желай. Сакура решает, что на сегодня достаточно, поэтому сначала вздрагивает, потом замирает, делает крошечный шажок назад, пускает мурашки по коже… неловкость приходит волной. Она прикусывает нижнюю губу, поводит плечами, прячет уязвленный взгляд. Эта повисшая недосказанность, неуютная и заставляющая напрячься, заставляет Мадару Учиху прийти в себя. Глупо отрицать, но Сакура слегка жалеет о том, что он сейчас уйдёт. Так приятно его раздражать… Похоже, Мадара Учиха и сам понимает, насколько приятно его раздражать, если решает больше не давать повода. За слоем лёгкого раздражения эмоций гораздо больше, чем он хочет показывать. Не планирующая их рассматривать Сакура изображает бурную деятельность, пока глава клана одевается. Разбирает инструменты, перебирает мотки бинтов, принюхивается к тому-самому отвару Аи-сан (такая горькая дрянь). Это она умеет мастерски. Когда Мадара-доно собирается уходить, она улыбается ему улыбкой радушной хозяйки, ждущей его в гости снова. Может, это подталкивает его, может, случившаяся неудача с попыткой усадить к себе на колени или хотя бы уложить на стол… Сложно вздрогнуть, но Сакура справляется. Сухие и шершавые кончики пальцев касаются её лица — снова несчастный подбородок. Там скоро не кожа — мозоль будет. Не больно. Мадара-доно просто проводит пальцами, растирает внимание по коже, даёт почувствовать себя на крючке. Так наощупь изучают поверхности чего-то неизведанного. В этом есть небольшая слабость Сакуры. — Ты притворяешься дурой, когда это выгодно, — он усмехается, но как-то бледно, вполсилы, никакого азарта. — Ты непочтительна и неуважительна к тем, кто выше тебя. Ты даже не скрываешь, либо делаешь это назло неумело. Сакура знает, что рано или поздно, но разговор о том, кто есть кто, повторится. Именно сейчас он мог бы Мадару-доно удовлетворить, будь на её месте кто-либо ещё. — Я очень стараюсь, — бодро подхватывает тему она, складывает руки на животе, вежливо приподнимает уголки губ, не собираясь уточнять, что имеет в виду. — Разве не стараюсь? Мадара Учиха в этот раз усмехается остро и совсем не спокойно: — Кто ты такая, раз не боишься? В этой его задумчивости, сдобренной жёстким вниманием, нет ничего хорошего. Пальцы жгут подбородок. Отступившая мягко на шаг Сакура поднимает брови и предлагает интересный в своей вариативности ответ: — Я — хороший человек, Мадара-доно. Мадара-доно передумывает уходить и наступает — всего лишь один шаг — чем прижимает Сакуру к столу поясницей. Демонстрируя, насколько она похожа на крестьянку, она мгновенно дёргается ещё дальше и хватается за столешницу, чтобы слегка отклониться. — Люди о тебе многое говорят… — он поддевает пространство небольшим движением, избирательно не замечая, что бёдра вот-вот соприкоснутся. — Чепуха, а иногда вспомнишь… подумаешь, как же повезло. Повезло же — всё при тебе: нужный момент, знания, умения, мёртвое прошлое. Вот и гадают — Сенджу ты или божье благословение. Что тебе больше нравится? Чёртовы Учихи и бабка Аи в частности. И ведь нашёл время, чтобы остаться на подольше… Глава клана усмехается снова, так же остро, опирается о край стола рядом с её ладонью. Тень ложится на Сакуру покрывалом, а запах — тела и горького отвара — заставляет кожу действительно покрыться мурашками. Прядь волос подцепляют на виске, пропускают сквозь пальцы, наматывают. Использовать такую близость для допроса — обоюдоострый меч. Приятно и азартно... Как же, наверное, приятно оправдывать её благими целями? — Про Вас тоже много чего говорят, — резонно возражает ему Сакура и подаётся навстречу, чтобы без смущения почти столкнуться с ним грудью и чтобы продемонстрировать, насколько далеко может зайти ее непочтительность, если не одёргивать. — Что Вы демон, говорят. Что вы все друг друга из-за глаз режете, родных не щадите. Разве правда, Мадара-доно? Крестьяне и правда такое о клане Учиха плетут, что только успевай записывать. — Не помню, чтобы ты в это верила, — он приподнимает брови, но не двигается, хищный и выжидающий. Опершись о столешницу обеими ладонями, Сакура прогибается в спине и шёпотом говорит: — Я и не верила. Я просто боялась. У меня-то ваших глаз нет, резать нечего. А вот Изуну-сама спасти было сложно. — Тебе всё, что не смертельное, сложно, — он сжимает челюсти, и во взгляде мелькает нехорошая проницательность, через которую он рассматривает и ситуацию, и такую вынужденную близость. Когда он отступает — но на жалкие полшага — Сакура чувствует разочарование. Ей нравится держать баланс и выжидать, пока он не решит выбрать сторону. Мадара Учиха учится на своих ошибках и не позволяет взять верх случаю. Очевидно, ему становится понятно, что выдерживать такие отношения — это перетягивать эмоции на свою сторону вовремя. Иногда это значит отступить, будто и не был готов поддаться и наклониться. — Не сложно, а Вы сами вовремя не приходите, — она улыбается ему недрогнувшей умильной улыбкой, которой так приятно раздражать людей. — Кто Вам виноват? — Заживишь царапину и снова в обморок? — не совершает одну и ту же ошибку дважды Мадара-доно, чем, к слову, разочаровывает снова. Ей, вообще-то, спать пора. — Приходите завтра, — предлагает ему Сакура, не отводя взгляда. — Попробую снова. — Пробовать? — он усмехается с ледяной ноткой. — Я терпел достаточно. Терпел? Можно подумать, что не идёт к ней с желанием снова прижать или хотя бы проверить, что недостойные желания растворились. — Как скажете, Мадара-доно, — она профессионально улыбается ему. — Отдохну и сделаю, что смогу. Видимо, понимает, что от проверок становится только хуже. К нему наклонишься — и, пожалуйста, готов на колени усадить. Сакура провожает его, учтиво желает доброй ночи и садится на табурет, качает ногой, смотрит в пустоту. Если ему проверки делают только хуже, то её желание развлечься несёт не меньший соблазн. Не так давно она думает, что вреда от этого не будет, что ничем это ей не грозит, что как вариант возмездия — а почему нет? Мадара Учиха получит заслуженное, а ей будет приятно. Это решение несёт в себе внушительную долю пассивности. Быть только зеркалом и изредка подначивать, давать додумывать, позволять поводу вздрогнуть… Это будет урок, решает Сакура. Это будет весело, считает Сакура. Это будет двойная игра, думает Сакура. Мадара Учиха наклоняется к ней, смотрит жадно, разрывается на две стороны, и так сложно не поддаться. Осознание оказывается для него конфликтом, который сложно разрешить безболезненно для социального статуса. Азарт, желание, игра в поддавки. Никакого конфликта. Этическая дилемма? О какой этике может идти речь? Мадара Учиха — человек, готовый убить за удар по эго. Даже если это и не планирует. Ну и что? Сакура хочет ответить себе: меня это вообще не волнует. Но это неправда. *** Аи-сан не спрашивает, найдется ли у неё время, она берёт в одну руку сезонных сладостей, во вторую кувшин с едким пойлом и заявляется на пороге. Это пронзительный холодный вечер, в который Сакура планирует отдохнуть перед уроком с девочками. Рей как-то не попадается ей под руку, но смиренно молчит и ждёт, пока Сакура вспомнит, что обещала ей обучение. К своему сожалению, Сакура вспоминает. Рей недовольно, но всё-таки выгоняется — проверить, как там на ночь глядя себя чувствует старик Шинджи. Старик этот, если так подумать, человек приятный, но стоит попасться свободным ушам… а вдобавок на днях подстуживает почки, чем портит настроение и себе, и всем окружающим. Сакура надеется, что внуки укладывают его спать по расписанию. Аи-сан, очевидно, считает иначе. К чаю даже не притрагивается, только греет пальцы об чашечку, а ведь может потягивать его полчаса кряду, не волнуясь о том, что у хозяев могут быть дела. Также очевидно, что у неё вопрос деликатный. Иначе почему она так зыркает из-под набрякших воловьих век и кустистых седых бровей, поджимает морщинистые губы… даже на пару соринок на традиционном столе замечает вскользь, а не кряхтит о недопустимости нерях в клане. Есть в ней что-то проницательное и не дремлющее, ярче выраженное, чем у остальных женщин-Учих, почти ведьмовско… вот же привязалось. Слава богине, пойло Рей удачно прячет на будущее и ещё и благодарит. Сакура ждёт смирно, сложив ладони на колени и держа спину прямо. Возможно, именно это и бесит Аи-сан, которая привыкает к тому, что к ней всегда относятся уважительно или хотя бы с опаской. Что-что, а опаски к ней Сакура мало того, что не испытывает, так ещё и не планирует льстить и подыгрывать. У неё есть варианты того, в какую ветку выльется разговор. Есть несколько побочных вариантов, на случай, если бабка решит взять неожиданностью. Когда нервничают и не знают, за что их поймают, люди ведут себя по-разному. Есть болтливые и непоседливые, есть скованные и напряжённые, есть демонстративно дружелюбные, заранее непонимающие, выдающие себя мимикой, мелкой моторикой, взглядом, дыханием, краснеющие и белеющие… кто-то собирается и готовится принять бой, кто-то азартен, кто-то хочет быть в себе уверен, кто-то полагается на другого… Сакура спокойна потому, что её не поймать. Мозаичные сведения, слухи, пересуды — всё это создает вокруг неё непробиваемый шлейф из чужой лжи. Вот что путает людей. Это их собственные представления. Нет ничего более человеческого, чем знать за другого. Кому, как не ей, этим воспользоваться? — Знала бы ты меру, паршивка, — крякнув, разогревается старуха и со стуком опускает чашечку на стол. — Не баламуть! Не любят у нас, когда со стороны в семью нос суют! С Сузуки ты хорошо обошлась — ну и хватит. Поживи ты тихо! Ну что за девка!.. И отстающих брось. Куда за уши-то тянуть? Я сама по молодости тащила, да толку… Делать нечего, а? Во сколько спать ложишься-то? Похоже, молодость быстро закончилась межпозвоночной грыжей — никак иначе уровень местного здравоохранения не объяснить. Что-то Сакура не наблюдает ораву травниц с таким же паскудным характером. Впрочем, оравой больше, оравой меньше… всё равно и полостной операции не проведут. Так что да, толку-то. — Аи-сан, пусть те, кто не любят, сами ко мне зайдут, — пропустив момент, в который она даст старухе понять всю иронию ситуации с недосыпанием, предлагает Сакура. — Или где живут, подскажите, сама зайду. Умильная улыбка никак старуху, явно заметившую корреляцию, не провоцирует. Посмотрите, какой прогресс! А ведь раньше что ни скажи — раздувалась, плевалась ядом, как каракатица чернилами, и хваталась за сердце и близлежащие органы. — Не уймёшься! — фыркает Аи-сан и, приподняв чашку, стучит ей о стол снова. — Как увидела тебя — сразу и поняла, хорошего не жди! Ты бы… эх! Везде лезешь — и везде не туда! Нет, когда она снова совершит набег на время для сна, Сакура на любые нападки и претензии будет отвечать народными мудростями и наконец-то демонстрировать просветленность длинной жизни. — А уж Мадара-доно от тебя на днях вышел… — бабка сморщивает лицо в брезгливый сухофрукт. — Что подлила-то ему? Настой для покоя с чем-то перепутала? И где это там был настой для покоя? Сплошные инсинуации. Пока Сакура несколько секунд выбирает градационно-выверенный ответ на такую возмутительную клевету, старуха всё-таки принюхивается к остывшему чаю, пробует, тут же кривится. — А… разучилась заваривать, что ли?.. Тьфу. Пусть только вернётся — накручу уши. Если это саботаж, то Рей — настоящая напарница. Если нет, то, может, уши накрутить и стоит. — Чего смотришь? — пыхтит Аи-сан, заерзав. — Сама б заварила! Хозяйка! — Я травы варю, Аи-сан, а с чаем не умею, — скромно отвечает Сакура. — Куда мне до Вас. Старуха грозит ей узловатым пальцем, брезгливо отодвигает чашечку, упирается локтем в колено, что для местных женщин в такой ситуации, конечно… да и в будущем ощущается, как нападение. — Ты дурить прекрати, — строго приказывает старуха, а глаза у неё вспыхивают нехорошим огнем. — Я для чего тебя от мальчишки этого подальше держу? Чтоб он от тебя выходил, как… как… как!.. Да сил нет, чтобы на тебя каждый день злиться! Пороли тебя мало! Нет, надо заканчивать. У неё столько уроков завтра, что не продохнуть… Нет, всё-таки всех на тесты, а потом по подгруппам. А Сузу… Ах, да, еще же Рей…Сакура качает головой, не волнуясь, как воспримет это Аи-сан. Как воспримет Минами просьбу обучить девочек основам контроля?.. А, нет… она же не знает, что Сакура знает… значит, придется сообразить, как всё подстроить. Не искать же мужчину, ну в конце-то концов! Старуха звучно прокашливается так, что даже перебивает мысли Сакуры. — Он поставил меня на место — как и всегда — и ушёл довольный, — вольно трактует произошедшее Сакура, чтобы не травмировать Аи-сан ещё больше. Сначала скажешь ей, что отказала главе клана и свела всё в свару, а потом снова будешь бегать по родственникам неравнодушных с ложными вызовами. — Да что ты! — старуха, перегнувшись через столик, пытается шлёпнуть Сакуру по лбу. — А как! Посмотришь!.. Не от каждой!.. Девки!.. Такими!.. Выходят! Уфф… Паразитка! Никакого уважения к старости! Когда бьют — смирно прими! Для такого огненного возмущения Аи-сан попасть старается не слишком усердно. — А я-то что? Я подневольная… как мне ему «нет» сказать? Температура у него, Аи-сан, он же не лечится. Может, Вы повлияете? А то я как ни скажу, так он ругаться… и потом ещё неделю не приходит, — с обидой в голосе закладывает главу клана Сакура. — Вот Вы бы его в лоб, а не меня! Старуха то ли закашливается, то ли фырк выходит не в то горло, но громыхает она на весь дом и окрестности. Запрокинув седую голову, Аи-сан гортанно хрипит, и Сакура только подбирается, чтобы напасть и спасти… — О-ох… дура ты, девка, даже если вся учёная… — отсмеявшись, шипит Аи-сан вполголоса, трясёт седой головой. — Да кто ж тебя такой воспитал? Будто смерти не страшишься. — Когда будет нужно, сама меня найдёт, — Сакура вежливо приподнимает уголки губ, чтобы вышла улыбка женщины-Учихи. — За заботу не убивают. — Да что ты! — Аи-сан резво для только что задыхающейся от смеха старой плесени шлёпает её по лбу. — А к кому Сенджу звали?! — Как к кому — к Вам! — искренне удивляется Сакура. — Я же с истощением лежала! Пока старуха задыхается от демонстративного возмущения, Сакура успевает решить, что ответить, отвечает и сводит всё, наконец, к пользе. А точнее, предлагает Аи-сан влезть в её учебный план. На неё это действует ободряюще, так что ругается она, уходя, уже о том, какие пошли нравы: не в ученичество, а на пробное занятие!.. Пробные бесплатные и ни к чему не обязывающие занятия, естественно, будут изобретены гораздо позже. Да и Сакура не то чтобы полностью поддерживает концепт, но девочкам нужно привыкание. К местной косности и непрошибаемому упрямству, стоящим на пути у светлого медицинского будущего. Аи-сан подойдёт. Третировать она их не будет, но они получат незабываемый опыт — научатся ставить под вопрос неоспоримые в виду недостатка информации факты. Нет, Сакура не считает, что Аи-сан нечему их научить. Есть чему. Немного иммунитета к авторитету седин не повредит. Но кое-в-чем Аи-сан всё же права. За уши тянуть не имеет смысла. Как только Сакура надавит на их будущую учительницу, они начнут учиться ещё и чакро-контролю. И вот там, спустя время, будет понятно, где у кого порог. Она не ждёт, что они смогут сообразить через пару месяцев маскировочный костюм из листьев. Вдобавок, порог — при должном усердии — не будет приговором. А усердия девочкам не занимать. Осталось только посмотреть, сколько из них пронесут его сквозь обучение. А кто не пронесёт… быть операционной медсестрой или фармацевткой — это в эпоху Сенгоку Джидай тянет на приличную карьеру. *** Он приходит как по часам. Ровно в тот момент, когда Сакура, невыспавшаяся и раздраженная, оказывается на пороге собственной лечебницы. Да она даже зайти не успевает! Нет, если он думает, что испортит настроение ей, то очень ошибается. Он испортит его себе. Холодно, и ветер хлещет так, что даже накрепко собранный пучок выпускает несколько розовых вихров. Сакура резко заправляет их за уши, уже предвкушая, как тратит пару минут на такую ерунду, как причёска. Мадара Учиха, похоже, собирается пугать врагов — он в своём убийственном красном доспехе, а за спиной приладил гунбай… так, подождите, а как ей… ей что, разоружать его сейчас? А без этого прийти не мог? Только собравшаяся высказать ему это в пассивно-агрессивной форме Сакура замирает. Когда в пальцы ложится заколка, становится понятно — шутка заходит далеко. Машинально она обводит грани, щекоча подушечки пальцев о вырезанный цветок.Что это? Провокация? Проверка? Хитрый ход? Вообще-то… Он смотрит сверху вниз с мрачной самоотверженной уверенностью на породистом лице, и сложно не заметить, как внутри него плещется что-то тёмное, борющееся, не обещающее покоя ни ему, ни ей. Горячие пальцы придерживают её сжавшуюся вокруг взятого ладонь. Кожа почти кипяточная. Есть в этом моменте что-то безумное. Копошение у двери предвещает появление Рей, и та правда заглядывает, но тут же прыскает прочь, разглядев главу клана. Слухи обретают силу. Алые доспехи, которые он и не собирается снимать, дурацкий и откровенный жест, абсолютно нелепый в его-то положении, появление вот так открыто… Он у всех на глазах проходит по утреннему поселению в этих громоздких — на её притязательный вкус — доспехах, заходит в лечебницу, взглядом выгоняет Рей… Ох, бабка снова придёт бузить. — Церемония? — спрашивает Сакура, впервые за долгое время растерявшаяся. — Вы сегодня заключите мир? — и чтобы не показаться чрезмерно осведомлённой, добавляет: — Доспехи красные. Вы же не каждый день их носите, наверное… да и снимать не собираетесь… Вы хоть потом зайдете? Руку Вам мир не исцелит. — Ты на что? — Мадара Учиха на провокацию не поддаётся и, спустя недолгую, но полную борьбы с собой паузу, говорит: — Ты внесла в него больше, чем думаешь. Спасла его второго брата и не заметила? Так-то она понимает, сколько в него внесла. Ей очень хочется съязвить, что разбавит окутавшую их атмосферу честности. И он — как чувствует — не дает ей этого преимущества. — Какой бы невыносимой ни была, кем бы ни была… не исчезнешь же, как дух? К честности прибавляется и искренность, и внутри нехорошо вздрагивает. У неё много слов на тот случай, если она заметит малейший намёк на иронию. Что бы он ни сказал, как бы ни уколол — она вернет сторицей. С ним даже интересно бывает в такие моменты… И вообще-то она могла бы — исчезнуть, сбежать, раствориться. В каком-то смысле за становлением легенды понаблюдала. Мадара Учиха собирается закрыть всё разом, будто уходит не на день, а навсегда, и уйти хочет мирно. (И свалить заботы о клане на неё) Смутно улыбнувшись под немигающим и внимательным взглядом, Сакура не знает, как ответить правдиво, ведь вариант «исчезнуть» она всегда оставляет за собой. Уж не так-то и хочется — она тут многое делает, обустраивается хорошо и даже уютно, пусть и средневековье жуткое, а личного комфорта… эх. Но и всё-таки. Ей нравится. И, нет, как бы ни хотелось ответить, что она — божья дочь, а не дух… — А Вы не прогоняете, — мегаваттно улыбается она, посматривает на свою ладонь, всё ещё сжатую в чужой. — Что с Вами, Мадара-доно? Как умирать уходите… Металл шпильки нагревается от тепла кожи. Нужно вернуть — ведь мальчишка потом решит, что за подарок можно и цену взять. И тогда этой же шпилькой придётся восстановить справедливость. Придумал. Победителю море по колено? Что ему, заключившему мир с кровниками, подарить заколку крестьянской девке? А ведь смотрит так, будто и не упасть решил, а просто наклониться. Ему-то что? Перешагнёт, когда захочет, а крестьянской девке что после этого останется? Смешно же. В своем громоздком доспехе, с гунбаем и камой за плечами, с дурацким ранением, которое всё ещё не затянулось, Мадара Учиха действительно к ней наклоняется. Его ладони больше её лица, поэтому оно практически в них утопает. Приподнявшая подбородок Сакура поднимает брови, ожидая, что будет дальше. Не так должны приходить за порцией мотивации… Прикосновение — одно чужое движение, и целая системная работа организма, чтобы его почувствовать и отреагировать. Когда Мадара Учиха целует её в лоб, Сакура содрогается всем телом, придерживает его ладони своими, пытается запрокинуть голову, но не дают. Организм говорит ей: угроза, он слишком близко, а мотивы непонятные, ударь-ка в печень. Для крестьянки смысла в этом никакого, обрывочно мыслит Сакура, смотрящая в весьма непредсказуемую темноту глаз главы клана. Броню хрупкой рукой не пробить… Замёрзшая с улицы кожа оттаивает под медленными и плавными движениями — скулы щекочут большими пальцами. Он знает, что делает. Мадара Учиха наклоняется ещё ниже, прижимается к её волосам, коротко, но глубоко вдыхает, зарывается в плетение пучка, разбирая причёску на локоны. Замершая Сакура ждёт, что последует, и даже с некоторой неловкостью кладёт руки на холодные пластины доспеха. Внезапно чувство, которое ей очень не нравится, всплывает из небытия и заполняет кончики пальцев — хочется отследить контуры в ответ, почувствовать больше. Волна чакро-тепла влияет на неё двойственно. Кожу на лбу печёт. Нет, хватит. Но она не успевает. Мадара Учиха целует снова — в макушку. Предсказуемо и глупо, что за мальчишка... Возмущенная Сакура планирует показать ему, что такое поцелуи и где она их видела по утрам в таком настроении, но не успевает. Он отшатывается, забирая с собой тепло. Остатки тают и растворяются, как карамель в молоке. Сакура замирает на пороге её собственной лечебницы, непонимающе и раздражённо смотрящая вслед, сжимающая в левой руке заколку, а второй даёт повиснуть в холоде разгорающегося утра. Деревянная шпилька выскальзывает из полураспущенной причёски и с глухим стуком падает на татами. Змеями развивающиеся из плотно свёрнутого жгута волосы текут по плечам и спине. Если закрыть глаза, то всё ещё можно почувствовать на лбу сухие и твёрдые губы, а в волосах — горячие пальцы. Возмутительно. У Мадары Учихи выходит оставить её в замешательстве, раздражении и с тёплой отметиной, как бинди, на лбу, с ощущением, что щёки, согретые его руками, всё ещё помнят шершавые мозолистые ладони, но есть и хуже. Мадаре-доно удаётся оставить её с пониманием: она просчитывается. Эффектно. Можно подумать, и не ругался с ней вчера. Такого бы жеста от Акико ждать… вот к чему эти полуриторические вопросы были? Можно подумать, она снизойдёт и обманется. Так и быть, забудет об инфаркте, попорченных юкатах, потраченных нервах, использованных ходах, диких претензиях… ведь Мадара-доно пришёл, чтобы поцеловать её в лоб и подарить безделушку. Нет, она просчитывается, уверенная, что Мадара Учиха не «снизойдёт» до неё настолько. Этому есть предпосылки и определённый процент возможности, но Сакура не рассматривает эту версию как жизнеспособную. За это она себя прощает. Ошибаться, прочитываться и раздражаться — так освежает. Сакура относится к этому двойственно и с некоторым удовольствием: жизнь не могла бы нравиться ей так сильно, если бы была предсказуема. В конце-то концов, стоило отойти от привычной деятельности и не сообразить профсоюз, промышленную революцию или клановый переворот, а заняться созидательной деятельностью… ну и вот, пожалуйста. Увлекательно, конечно. Но как ей теперь его третировать? Раньше был простор, а сейчас… впрочем, сейчас простора будет ещё больше. Мучимая выбором между «обнаглеть и понаблюдать, что будет» и «заняться делом — девочками и женщинами» Сакура крутит в пальцах заколку. Та почти жжёт кожу. Рассматривая, она проводит по металлу пальцами, мельком замечает, что заострена ровно настолько, чтобы нельзя было кого-нибудь заколоть. Сомнительная предосторожность, Сакура и такой заколет. Губы вздрагивают, и она проводит по лицу ладонью, надеясь «снять» чужое тепло своим. А ведь это будущий Саске. Какая ирония. Она ведь уже всё решает, о чем думать? Двойное дно и двойная выгода обычно ходят бок о бок. Он что, считает себя самым умным? Впрочем, раз подозревает, что она обходит возможности шарингана… Да, не разочаровывает. Сакура походя небрежно кидает заколку на стол, снова проводит по лицу ладонями, прикрывает глаза. К ней сложно подобраться незамеченным, и то, что Рей вкрадывается в лечебницу, не становится открытием. Хотя бы потому, что мгновенная струя сквозняка атакует ноги, пусть и надёжно защищенные таби и — повыше — термобельем. Видимо, для компенсации служанка обнимает её, выборочно забывая про неподтвержденную божественность, и наглаживает ей спину. — Он Вам что-то сделал? — напуганно шепчет Рей, которой поддержка нужна больше, чем Сакуре. Так как она не отвечает, Рей отпускает её и с непередаваемой верностью в миндалевидных чёрных глазах спрашивает шёпотом: — Аи-сан позвать? Пока Сакура задумывается над тем, заложить ли главу клана второй раз за сутки или оставить подобное на потом, чтобы жизнь эйфорией не казалась, Рей занимается её волосами. Она умело заправляет розовые пряди ей за уши, ищет взглядом заколку. И без того большие глаза расширяются, когда замечают металлический отблеск на столе. — Он… Вы… — Рей теряет дар речи, заикаясь через слово. — Это… Посмотрите, даже она в шоке. *** Несмотря на то, что событие давно было запланировано, неопределённость от него нависает над поселением грозовым небом. Женщины-Учихи переживают напряжение стойко и с некоторой ожесточённостью. Она на их лицах: резных, чётких, плавных, острых, грубых, мягких, — кажется сама собой разумеющейся. Так и должно быть. Вздрагивающие ресницы, сжатые челюсти и сомкнутые губы, взгляды друг на друга и одновременно в никуда, вздёрнутые подбородки, разговоры о повседневном. Любоваться ими Сакуре мешает тот факт, что они почему-то для сурового и отчаянного пережидания, как для перезимовки, перебираются к ней в лечебницу. Слава богине, не приводят с собой детей... Куда только сплавляют? Может, Сакура проспала момент, когда Учихи организовали детский сад?.. Часть мужчин осталась в поселении, часть, сопровождающая братьев Учиха, выдвинулась в парадных доспехах на первое дипломатическое событие между заключившими мир кланами. Остальные мужчины остались на границах и в некотором количестве в поселении. Хиро-сан, сын которой с гордостью присоединился к отряду, старательно делает вид, что не кусает внутреннюю сторону щёк и дрожит не от тревоги, а от холода. «Приёмная» лечебницы не рассчитана на такое количество женщин-Учих, поэтому Сакура запихивает их всех в стационарное отделение. Словами не передать, как она рада тому, какое место выбрано бомбоубежищем. Рей и служанка Хиро-сан, Мина, умело соображают котацу. Помогающая им неодобрительными комментариями Аи-сан первая забирается в тепло и дёргает к себе Сакуру. Она, прикинув, подтягивает к себе сжавшуюся и дрожащую от тремора Хиро. Так Сакура — крошка для статных женщин-Учих — обнаруживает себя внушительной фигурой, зажатой между статуэткой неприятной богини и печальной благородной дамой. Даму нужно бы ненавязчиво обнять, чтобы подставить плечо, но даму уже подпирает Рей, едва ли не забирающаяся к ней на колени.У служанки говорливость пропадает с пшиком, зато нервная энергия бурлит так, что можно провести электричество и греться. К ней пристраивается Мина, которая явно хочет поменяться местами, чтобы быть к госпоже поближе. Минами невозмутимо опускается на место рядом с Аи-сан. Изуродованное шрамами лицо будто стекленеет, удерживая выученное напряжённое ожидание, а пальцы мерно теребят ткань рукава, как чётки. Рядом с ней оказывается Йоко, которая застывает всем телом и будто седеет ещё больше. Юраи-сан присоединяется к группе, но выглядит потерянно и не на своём месте, сжавшаяся и быстро моргающая. Её за локоть придерживает Ари, а ту обнимает за плечи Нара. Сопящий между ними Рэнджи затихает, ощущающий настроение взрослых. Повисшее напряжение изредка рассеивается перешёптываниями, но и те редкость. Женщины выбирают место, где могут застыть, замереть, побыть в тишине, сминать в пальцах ткань рукавов, кусать губы, смотреть стеклянно и отчаянно. Как их можно за это винить? Заглянувшая к ним кормилица Аянамэ, рослая и похожая на хищную птицу, кажется намокшей вороной с влажной белой моросью на волосах. Ее тут не хватало... — Сузуки-сан просила передать, что всех накормила, — сообщает она, тщательно держа лицо и не замечая, что снежная капля прочерчивает дорожку поперёк изгиба брови. — Ваша Юи уже и обожглась, и с дочкой Сузуки-сан подралась. — Что-что моя Юи? Плохо за детьми смотришь? Ожог обработать не смогла? Разнять и успокоить не можешь? Только кормить и умеешь? Как со своим живёшь? — задиристо и с удовольствием от того, что ей дали повод поскрипеть, во весь голос интересуется Аи-сан. — Передала? А деточка-Сэнго там что? А Каору? Их-то собрала? Напряжённая тишина дергается и испаряется. Даже Хиро следит за происходящим с интересом.— У меня собрались, — со старательной невозмутимостью, которая не отменяет поползших по шее красных пятен, отвечает кормилица. Самообладания ей хватает и на снисходительно приподнятую бровь. На большее она не замахивается, понимая, что дополнительное телодвижение расценится Аи-сан как повод и будет встречено щедрой оплеухой по эго. Они скрещивают взгляды. На ки Аи-сан не расщедривается и широким жестом показывает, что Аянамэ может идти по своим делам. Та наклоняет голову с непередаваемо ироничной вежливостью и, гордо держа мокрую голову, удаляется в ненастный зимний день. Женщина-Учиха. Аи-сан кряхтит, ёрзает, покашливает, наконец-то цедит: — Змея! Всё не забудет, что не к ней, а к моей Юки Акико свататься пришел… Ками-сама его уберегли, не иначе. Отмершая и кашлянувшая Минами демонстративно рассматривает пространство над головой Ари. Неожиданно воспрянувшая Юраи-сан фыркает так, будто бы играла в духовом оркестре. — Это кого тут Ками-сама уберегли? — интересуется она, краснея от шеи. Так Сакура узнаёт, что Аянамэ — дальняя родственница мужа Юраи-сан. Пока Юраи-сан расписывает добродетели Аянамэ, которая, по скромному мнению Сакуры, в защите не нуждается, Аи-сан претендует на первую скрипку и заявляет, что в гробу видела такой непотизм. Разбуженный Рэнджи хнычет и ворочается на руках у Ари. Та, наградив спорщиц огненным взглядом, баюкает ребенка, нашёптывая что-то во влажный и мягкий висок сына. Поджавшие губы совершенно одинаковой манерой старуха и повитуха идут на уступки и берут паузу. Меланхолично поглаживающая племянника по ножке Нара возводит глаза к потолку. — Который год одно и то же, — не сдерживается и умеренно-громко фыркает Йоко, на которую конфликт действует облагораживающе. Ледяная корка с неё стаивает и обратно не намораживается. Ари не делает никаких послаблений и для матери. Та справляется с предательством с непроницаемым лицом, только губы поджимает. Хиро рядом с Сакурой вздыхает и с некоторым удовольствием в печальном голосе нашёптывает: — Аянамэ-сан до сих пор на Акико-сана оглядывается. — Пусть не споткнётся! — реагирует мгновенным ядовитым, но тихим плевком Аи-сан и, нахохлившись, посматривает на Ари. Та предупреждающе поднимает брови. — Оглядывается она, — старательно тихо, но так, что идёт эхо, кряхтит Аи-сан и ёрзает на подушке. — Вот бы ты пооглядывалась! Юраи-сан краснеет удушливой волной, но держит возмущение за дрожащими сжатыми губами, потому что в неё Ари, поняв тщетность усилий борьбы со старухой, упирается превентивно огненным взглядом. Сакура, которой предназначается поучение, покашливает Хиро в плечо. Та поддерживающе сжимает пальцы Сакуры и нашёптывает: — Вы не волнуйтесь, против Мадары-доно Акико-сан не пойдёт. Получившая достаточно потрясений за одно утро Сакура откашливается еще раз и как можно тише. Такого агрессивного сводничества от Аи-сан она ожидает только в нехорошем сне. Будто летом и не эта старуха её выселила! Вцепившиеся в эмоционально заряженную тему женщины в остывающей тишине снова замирают. Теребят ткань пальцами — Минами забывается и переходит со своего рукава на рукав Аи-сан — кусают губы, смотрят в никуда, на ребёнка, на колени, на руки, друг на друга. Им страшно. Сакура понимает, почему, но её это не затрагивает. Так давно она боится чего-то в последний раз… так давно, что разучивается чувствовать силу причин. Даже за перерождение Наруто тогда она не боится — это становится импульсом, само собой разумеющимся, не пугающим, а заставляющим действовать. Бояться? Сакура не боится. Но она позволяет себе опасаться. Вот прямо сейчас она опасается, что Рэнджи проснётся и радостно поддержит общий нервный фон раскатистым детским криком. Ари предпочитает опасаться за то же самое, чтобы не думать, что Аната выдвигается вместе с главой клана и его братом. Женщины-Учихи приспособлены к политической зыбкости. Простого разрешения проблемы они не ждут. Обедать они — слава богине, перерыв! — разбредаются по домам. В этой передышке Сакура успевает расслабиться — больше никто её не зажимает — и хорошо покушать. Аи-сан домой не удаляется, а предпочитает поесть с ней и Рей. Разгадать такую уловку несложно. Аи-сан, дряхлая кошёлка, неодобрительно следит за тем, как Рей прибирает после еды, косится на Сакуру из-под мохнатых бровей. Глубокие морщины, делящие лоб на множество мелких складок, собираются в одну большую. Старуха рассматривает не лицо — волосы, так и оставшиеся распущенными. Чтобы немного ей польстить, Сакура нервным жестом убирает их за уши. Та не поддаётся и начинает коситься уже на рукав, в котором удобно и приятно устраивается новая заколка. — Иди, заплету тебя, — наконец-то снисходит до неё Аи-сан и подтягивает к себе за локоть. — Что? Какую хочешь? Узловатые морщинистые пальцы будто невзначай мажут по рукаву. Севшая рядом Сакура вопросительно поднимает брови. Травница наконец-то смотрит на неё по-старчески устало. Даже мохнатые седые брови обвисают. Несмотря на зловредность, волосы ей Аи-сан собирает почти нежно. Только по спине больно шлёпает, чтобы не горбилась. Сакура припасает этот случай на кармическую случайность в будущем. Старуха не кажется немощной. Может, подслеповата и ходит вразвалку, но руки у неё резвые. А пальцы, пусть и старчески хрупкие, но всё же очень чуткие. Сакура думает, что так Аи-сан могла бы заплетать свою дочь — мягко, осторожно, бережно… то, как Учихи относятся только к Учихам. — В жёны он тебя не возьмёт. Сакура не вздрагивает и вообще никак не даёт понять, что расслышала. Аи-сан, уронившая веско и тяжело, нарочно дёргает её за прядь. — Будешь постель ему греть? — едко спрашивает она, наконец-то закрепляя пучок. — Не любишь ты его. Да и к лучшему... Он-то видит, что хочет, а я тебя вижу. Умная ты, хитрая… змея ты и глаза мне такие не делай. Что, думаешь, если не вижу, то не знаю, как рожи мне корчишь? Послушай меня, я многое пережила и повидала достаточно. О себе подумай. Он-то, конечно, о тебе подумает — никого не подпустит… А оно тебе надо? Эх… жаль, будь ты Акико женой… что замерла? Хоть и змея ты, но своя. Акико дочку мою любил страшно и тебя бы так, конечно, не смог… но что об этом? Теперь же не откажешь…. Старуха снова шлёпает её по спине, но уже небольно — и только поэтому Сакура предпочитает не возникать. — Дурной он мальчишка, как втемяшит что-то… Эх, девочка… Он, может, женится однажды, а с тобой что? Никто на тебя не взглянет. Никого он к тебе ни сейчас, ни потом не подпустит. Этот своё не отдаст — что человека, что вещь… послушай старуху: оттолкни. Скажи, что любишь кого… была же у тебя семья? Может, женишок был… Кто теперь расскажет?.. Сакура оборачивается на неё с интересом. Старуха умудряется влезть на её территорию. — А не сработает? — Мужики — народ такой, — шипит ей бабка, — только намекни… как водой ошпарит, вот увидишь! Как старуха старуху Сакура её понимает. Это не просто забота, это почти страх. Аи-сан, похоже, много об этом думает. Только интересно, за кого бабка волнуется больше. У неё самой достаточно вариантов развития событий. Она признаёт за собой вовлечённость и решает, что наблюдать, как корёжит тех, кто перешёл ей дорогу, можно и вблизи. Скажем, с шагового расстояния… Мадаре-доно лучше приготовиться. Она уже приготовила пинцет. А щипнуть им усы или куда-нибудь его зашить... Это уже по настроению. Но… но если так подумать… раз уж посоветовали… Сакура умеет менять планы, но тут, раз уж так совпало, просто подправит. Дополнительная переменная для проверки. Что может выдать человека, если не брезгливость? Презрением Мадары-доно можно гнус травить и молоко сворачивать, сложно не пропустить… Почему нет? Ощущения сбивают её с толку. Кто-то же за это должен понести ответственность? Она усмехается. Старуха не подставит. — Змея, — одобрительно припечатывает Аи-сан. И больно дёргает за прядь. После обеда женщины возвращаются в лечебницу, будто тут время пролетит быстрее, чем дома. Рэнджи, утомлённый заботой и маминым строгим взглядом, забирается Сакуре на руки. Рей мгновенно отбивает место рядом — хоть колено ей выделяй. С другого боку занимает место Аи-сан, которую подвинуть никто не рискует. Она усаживает рядом с собой Хиро, покровительственно похлопывает её по спине, благосклонно кивает её служанке Мине. Ари, желающая быть поближе к Сакуре и к сыну, пытается выселить Рей, но служанка ловко разучивается понимать намёки и замечать огненные взгляды. Юраи-сан хлопается рядом с Хиро, тяжело вздыхает, красная то ли от холода, то ли от быстрого шага. Минами с Йоко садятся с повитухой. Между ними втискивается Нара, которой ввиду телосложения это совсем несложно. Сакура, зажатая со всех сторон, вздыхает, вспоминая, как воспринимала одеяло с электроподогревом, большую ванну и электрический котацу чем-то самим собой разумеющимся… В ожидании к ним вскоре присоединяются внучки Аи-сан. Юи мгновенно выселяет с колен Сакуры Рэнджи, чем вызывает громовой рёв. Ари, вынужденная его успокаивать, смотрит на Аи-сан нехорошо. Грозная и ворчливая Аи-сан, гроза паршивок и охотница на проходимок, приглаживает пушистые и вьющиеся волосы младшей внучки — Юмэ, прильнувшей к бабушке с невероятной доверчивостью. Предугадывая, что девочки вот-вот отомрут, Сакура прокашливается и заманчиво предлагает: хотите сказку? Юи забавно надувается, бормоча, что она уже большая. Юмэ быстро кивает, заёрзав у бабушки на руках, а Рэнджи одобрительно гудит. Сакура перетрясает богатый жизненный опыт и глубоким убаюкивающим голосом пересказывает детям о том, как одна хитрая куноичи превратилась в принцессу, чтобы похитить из замка даймё могущественный артефакт, благодаря которому можно было узнать всё, о ком угодно. Цензура размывает некоторые моменты, и потому выходит так, что куноичи крадёт артефакт и прячет так далеко, как может, потому что если вдруг люди начнут знать друг о друге всё… К сказке прислушиваются и взрослые. Сомнительно взрослая Рей смотрит большими глазами и ловит каждое слово. Минами проницательно щурится, но свой козырь не использует. Йоко с Ари благосклонно кивают, пока Хиро пребывает в подозрительной задумчивости. Аи-сан фыркает через слово. Нара, кажется, дремлет… Сакура с ностальгией вспоминает, как набрала компроматов на членов китайской правящей партии и припрятала в печать. Полтора года потратила и несколько клонов. Отдыхала от гуманитарных миссий… Из одной сказки вытекает другая, и девочки и Рэнджи слушают о том, как две дочери главы клана сговорились и свергли отца, чтобы спасти третью от нежеланного замужества; о том, как куноичи помогает другой принцессе взойти на трон после того, как пропал её отец; о том, как куноичи сварила волшебное средство и с его помощью спасла несколько деревень, а остатками потравила разбойников… Так Сакура, используя несметное количество цензурных вырезок, пересказывает им около пятнадцати лет своей жизни всего лишь за один вечер. Ждать мужчин оказывается утомительно. Они возвращаются к ночи, и непонятно, чем таким они занимались целый рабочий день. По скромному мнению Сакуры, заключить мир можно было за полчаса — успели бы и посверкать друг на друга доспехами, продемонстрировать фамильное высокомерие, сложить печати примирения и вернуться домой. Делов-то. Сакура проводит не одну такую дипломатическую миссию в прошлом, и больше всего её раздражает такая медлительность. Политика — тонкий и хитрый инструмент, играть в политику — это как играть в шахматы с выключенным светом, где правила игры знает кто угодно, кроме игроков… Но, богиня медицины, если уж на всё согласились, договорились, решили… Рей обгрызает не только губы, но ещё и ногти, Минами протирает дыру в рукаве, не иначе, Ари сама задрёмывает от мерного укачивания Рэнджи, Нара и Хиро устраивают раунд го, а Аи-сан благосклонно за ними наблюдает. Юи ворочается на руках у Сакуры, а Юмэ — на коленях у бабули. Служанка Хиро — Мина — ковыряет кутикулу до заусенцев… Юраи-сан просверливает дыру в пространстве и донимает жителей параллельной вселенной немигающим оком. Не поймите неправильно, Сакура любит женские пространства, но это если и наполнено солидарностью, то с горьким привкусом. Такое нужно употреблять в строгой дозировке — и ни миллиграммом больше. Поэтому, когда к ним заглядывает Акико, она едва ли не ликует. Зять Аи-сан выглядит уставшим, даже его кудри обмякают, теряя блеск и задиристое буйство. Юмэ тут же кидается ему на руки, протоптавшись и по Аи-сан, и по Юраи-сан. Поднявший взгляд на Сакуру Акико улыбается ей по-кошачьи, но с едва заметным горьким сожалением, большую часть которого скрадывает фамильная невозмутимость. Сама она не жалеет ни о чём. Влюблённые в неё мужчины — не редкость. Акико нужна кто-нибудь вроде… да вроде Хиро, например. Но не Сакура, у которой в каждом кармане по секрету, а в каждом действии по подвоху. Ему нужна кто-нибудь, кто останется рядом. Сакура не останется рядом всего лишь из-за эмоциональной привязанности. Она позволяет себе не оборачиваться на то, что оставляет за собой, даже если обернуться иногда очень хочется. На улице поднимается шум. Прерывисто вздохнувшая Хиро встаёт толчком, из-за чего дребезжит расклад на доске для го. За ней поднимаются и остальные, вынуждая Сакуру сделать то же самое. — Мадара-доно и Изуна-сама заключили мир, — спокойно говорит Акико и гладит старшую дочь, выкрутившуюся из общего круга, по голове. Хиро закрывает лицо дрожащими руками. Старуха Аи трясёт седой головой, опускает тяжёлые веки. Юраи-сан цедит сквозь зубы что-то, а в глазах стоят слёзы. Йоко приобнимает её одной рукой, а второй крепко сжимает плечо замершей Минами. Нара и Ари обнимают друг друга, и старшая гладит племянницу по волосам. Сакура чувствует себя старухой, которая смотрит на излишне впечатлительных детей. Всё вокруг приходит в движение. Расплакавшаяся Рей цепляется за плечо Сакуры, дрожащая всем телом и давящая звук в груди. Гуманность в том, чтобы обнять её — и Сакура делает это с обречённой уверенностью в том, что скоро не будет ни одной Учихи, которой она сможет отказать. Служанка охотно вжимается в неё, как в костлявую немягкую мишку, комкает в пальцах ткань юкаты и очень старается не плакать вслух. О ней Сакура знает не так много — по сравнению с тем, сколько она накопала на членов ВСНП — но помнит, что её отец пропадает на миссии, где приходится иметь дело с оппонентами Сенджу. Всё, что она может сделать для Рей, это позволить её эмоциям впитываться вместе со слезами в плечо Сакуры. Если речь идет о заботе, то Сакура способна стать каменной стеной в нужный момент. Рей тонко подвывает, запрокинув голову так, что на мокрое лунно-белое лицо липнут нити волос, и покачивается, будто внутри шторм. — Поплачь, — шепчет ей Сакура, когда чувствует, что Рей всеми силами пытается взять себя в руки. — Лучше сейчас, не откладывай на потом. Будет только хуже. Рей, корчащаяся от невыносимых эмоций, обвисает, потому что ноги её не держат. Сакура слышит, как плачет кто-то ещё, но уверена, что Рей её помощь нужнее. Шестнадцать лет, сущий ребёнок, почти женщина-Учиха. Сакура укачивает её как маленькую, руку поперёк плеч, руку поперёк спины. — Чего ревёте? — грохочет Аи-сан с фальшивой нотой в голосе. — А ну-ка носы утёрли! Лучше выпьем давайте... Чего смотрите? Думаете, только отвары варю?! А вот и противошоковая терапия. *** Они расходятся только к ночи. В собрании не участвуют Ари с Рэнджи и Юи с Юмэ — этих забирает отец. Одну усаживает на шею, другую на руку и исчезает. Судя по тому, какой восторг слышится в быстро утихающих детских голосах, Акико использует классическое передвижение шиноби. Может, даже по крышам. Первыми уходят Нара и Йоко, которая уходить не очень-то хочет, но вынуждена вцепиться в худой локоть сестры и шагнуть в холод. Минами ободрительно сжимает плечо Рей и, прихватив с собой Хиро, тихо исчезает. Юраи-сан не берёт никого под руку, она выходит из лечебницы, как мёртвая. — Муж и сын у неё… глаза им вырезали, — нехарактерным для неё настоящим шёпотом говорит Аи-сан. — Вот он, мир, когда всё приходится забыть, а если не забыть, так замолчать. Вам, крестьянам… эх! Пойду я. Сама разберёшься? Сил моих нет. Сакура кивает и предлагает Рей её проводить. Смотря в их спины, она чувствует сложное и сплетённое из противоположностей ощущение. Рей оборачивается на неё. Опухшее и красное лицо… Сакура улыбается ей коротко и машет рукой, мол, уходите. Несложно догадаться, кто должен прийти после. Аи-сан даёт ей двойственный совет, но Сакура решает им воспользоваться. Столько вариантов событий, столько линий, столько переменных… В крайнем случае Изуна-сама станет Изуной-доно. Она весь вечер делает вид, что понемногу пьёт. Но во-первых, такой сивухи она не нюхала давно, а во-вторых, пить ей не очень нравится. То, как это влияет на мозг, вообще-то пугающе. Нейрофизиология на этот счёт бескомпромиссна. Она может выпить пару литров спирта и встать утром спокойно, но зачем? Ей не требуются такие защитные механизмы. Сакура затирает следы — собирает подушки и выветривает помещение, прячет остатки спиртного… Приближение она чувствует без прощупывания пространства методом сенсоров. — Мадара-доно, — обернувшись, она складывает руки на животе, — неужели ранены? Он усмехается. Без доспеха, без оружия, почти что в домашнем. Пахнет костром и лесом, холодом. Только что вернувшийся и вряд ли успевший отпраздновать тем же методом, который предлагает Аи-сан. Шагнув ближе, он обжигает её взглядом, сжимает челюсти, но делает вид, что не заметил в её волосах заколки. Промелькнувшую в черноте глаз Сакура предпочитает принять за разочарование. — Перевязка, — сухо напоминает Мадара-доно, не выдающий ни капли того утреннего желания, с которым заявляется, как лихорадочный. Сакура пожимает плечом и принимается за дело. Так и не скажешь, но он и сейчас перевозбуждённый, горящий от количества эмоций, испытываемых одновременно. Кожа под её пальцами полыхает все тем же лихорадочным жаром. Она отводит жёсткую прядь, неудобно скользнувшую по его плечу и чуть не попавшую под руку, случайно царапает ногтем кожу. Он не дёргается, не вздыхает, даже взгляд у него не меняется, будто ничего не случилось, но несложно заметить выступившие мурашки. Есть в этом что-то забавное. Решила, что хватит с неё таких перевязок, и что если после «случайного» откровения Мадара-доно взъярится и заслатшеймит её, проще держать его подальше. Конечно, у неё есть некоторое подозрение, утвердившееся утром: если она оттолкнет его из-за отсутствия ухаживаний, то он их ей устроит. Но она же и не планирует. Эмоциональное вовлечение — обоюдоострый меч, и от удара не увернёшься. Похвастаться в настоящем будет, конечно, некому… те, кому можно, уже умерли и ещё не родились одновременно. Можно посмеяться над этим и тут, среди женщин-Учих, и передать его в руки какой-нибудь будущей жены. Даёшь понимание, что такое оргазмы для женщины, значит, а придётся в итоге передарить, но что же… будет у его будущей жены приятный бонус от замужества. — Как хотела, чтобы приходил чаще, — замечает он тонко, следя за тем, как медленно, но очень охотно восстанавливаются ткани. — Хотела бы Вас вообще тут не видеть, — честно отвечает ему Сакура, мельком взглянув, добавляет с полуулыбкой: — В лечебнице, Мадара-доно, в лечебнице, доброго Вам здоровья. Он не совершает ошибки, прикасаясь к ней до того, как она закончит лечение. Но стоит отпустить контроль, как жёсткие пальцы крепко сжимают её локоть. — Что, оттолкнёшь? — спокойно, пусть и с хрипотцой, интересуется он, тщательно скрывая всё неподобающее, волнение и нетерпеливость, например. Да он с этим и сам прекрасно справляется. Но стоя рядом, в тепле, под таким жадным взглядом, Сакура думает об иронии положения. Она думает о нём, даже когда Мадара Учиха ослабляет ладонь, гладит до запястья, сжав, смотрит в глаза. Не он тут управляет ситуацией. — Как же Вас оттолкнешь? Вы же возвращаетесь, — бесхитростно отвечает она и демонстрирует мегаваттную улыбку. Жила на шее Мадары-доно дёргается и взбухает. — Вот как? — интересуется он низким и глубоким голосом, от которого люди наверняка сжимаются и желают взять слова обратно. — Разве нет? — рассмеявшись, спрашивает она и пожимает плечами. — Я не знала, что Вас кто-то ещё лечит чакрой… У неё достаточно опыта в моментах, после которых откровенность становится уязвимостью. Иногда за смехом следуют слёзы. Сакура осторожна с этими моментами, как и сейчас. Сейчас она не может понять, что примет проще: разочарование или ошибку? Хрупкая крестьянская знахарка вздрагивает, будто кто-то коснулся её затылка ледяными пальцами, но досмеивается старательно и отчаянно. Смотреть в глаза и выдерживать чужое пристальное и ожидающее внимание сложно. Надеяться, что забудут и уйдут, глупо. Можно попытаться и перешагнуть на другую тему. Это ведь так сложно, так неприятно и больно вспоминать что-то, старательное забросанное и затоптанное. — Приходите завтра. Если хотите — утром, — предлагает Сакура, старательно улыбаясь и вытягивая запястье. — Немного осталось. — Что не так? — Мадара Учиха не поддаётся и сам шагает в ловушку, напрягшийся, подозрительный, остро внимательный и действительно желающий понять, что происходит. — Всё в порядке, Мадара-доно, — она улыбается ещё старательней и просит: — Отпустите. Мне… мне пора всё убирать. Рей, наверное, уже ждёт… Честность бывает навязанной. — Что с тобой? Ругаться и перечить не боишься, — Мадара Учиха, несмотря на прогнозы, руку всё же отпускает, но от основной каймы отходит недалеко. — Сейчас что? Несложно быть в чужой шкуре. Сакура хочет улыбнуться, рассмеяться над ним, скрывающимся за насмешками и высокомерием и считающим, что никто этого не замечает. Его ладонь ложится не на запястье — на плечо. Мягкая полупрозрачная пелена щиплет глаза. Когда к щеке прикасаются, Сакура вздрагивает, подаётся назад, нервными движениями стирая воду со щёк, ойкает, когда спотыкается… — Куро, что не так? — повторяет Мадара Учиха, поймавший и поймавшийся, сжавший её в руках молниеносно. Сложно пропустить то, сколько в его голосе выжидательного терпения. И он снова называет её — как ему кажется — по имени. Сакура трясёт головой, в основном, вытирая лицо об его одежду. Глубокая и тёмная память подзуживает: сравни. Она стоит, опустив лицо на грудь Мадары Учихи, и не может сдержаться от мысли: какое счастье, что не похож. Не стоит испытывать действительно забытое и спрятанное. — Мне… мне страшно, — честно говорит она сдавленным голосом, — я… я не думаю… Вы не такой, но… с Вами тоже больно. Три слова — «Вы не такой» — действуют вместо откровенной лести. Даже если такой. Если до этого её держали крепко, так, будто она готова сползти на пол, то сейчас Мадара Учиха ослабляет давление. Ждёт, что она оттолкнёт, что, может, захочет посмотреть ему в лицо… Но Сакура предпочитает прятаться у него в руках. — Почему тогда ответила? — спрашивает он, прикоснувшись к её затылку. Пальцы обводят деревянную заколку. — Почему не оттолкнула? Почему? Когда подбородок поддевают, она мягко и растерянно смотрится в чёрные глаза, как в зеркала. Под ладонью тяжело бьётся сердце. — Потому что Вы не как он, — почти неслышно отвечает она, смотря влажным взглядом. — С Вами было приятно. Вы… Вы обо мне позаботились. В словах Аи-сан немало разумного и полезного, но Сакура планирует продемонстрировать уязвимость и понаблюдать, а уже потом выбрать один из вариантов. Потому что в её планы не входит ошпарить. Как и всегда, удобно выдать только кусочек сомнительной правды. Всегда можно встроить ещё один. Кто расскажет, что был женишок? Ведь такое хочется забыть и никогда не вспоминать. Это ведь так легко — получить нужный отклик, когда тебя перестают считать деталью. Она старается: вздрагивает, заставляет глаза слезиться, покусывает губы, уворачивается от прямого взгляда, дёрнув подбородком, упрямо выдерживает паузу… — Вы на меня так смотрели… и… и мне не было больно. Мне даже понравилось, — она запрокидывает голову, чтобы честно и напуганно взглянуть ему в лицо. — Я думала… если так не больно, то где-то же должно?.. Понимание заставляет Мадару Учиху во второй раз за вечер сжать челюсти. Нервная жертва — сомнительное преимущество. Вокруг него на короткое мгновение собирается тёмная энергия. Поддерживая образ, Сакура сжимается. Людей раздражает и злит жалость, заставляет почувствовать себя уязвимо, ставит жалеющего выше, чем жалеемого. Сильные люди вздёргивают подбородки и цедят: «оставьте себе вашу жалость». Жалость для Сакуры не собственная уязвимость, а чужая брешь. Когда Мадара Учиха, разрываемый противоречивыми эмоциями, которые заставляют его сжимать челюсти и почти материализовывать ки, прикасается к её лицу, он сдаётся. Долгая пауза в неярком, но густом жёлтом свете, кажется медовой. — Нет, — спокойно и уверенно говорит он, смотря в глаза. — Так не будет. Тепло струится сквозь чужую руку и растекается внутри Сакуры, давая ощущение защищённости. Он мог бы только сказать, что ей не будет больно, но предпочитает добить и ещё и согреть. Смешной. Растворяющаяся в его тени и в его руках Сакура опускает голову. Мадара Учиха не человек, который станет считаться с какими-то мелочами. Он предпочитает давить и пресекать. Так быть и должно, в конце концов, речь идёт о древнем Учихе. Неудивительно, что ей нравится повисшая тишина, в которой так остро ощущаются желания: тёмные, глубокие, жадные, двойственные, недопустимые... Сакура всё об этом знает. Первый опыт даёт ей понимание: никто не изменится ради неё, никто не бросит что-то ради неё; никто не предложит больше, чем может предложить она сама, потому что она может предложить всё, что у неё есть, и считать это само собой разумеющимся. Всё же есть вещи, из которых ты вырастаешь раз и навсегда — и речь не о десятках лет. Зависимость удаётся пережить и научиться на пережитом раз и навсегда. Теперь нет ни боли, ни обиды. Некому их показать и не у кого потребовать за это ответить. Теперь ей себя не жаль, а значит, нет и бреши, в которую так легко вонзить что-нибудь острое. Время с удовольствием забирает у неё накал прошлого, оставляя только смутные и тревожные воспоминания о том, какой слабой и жалкой она могла когда-то быть. Поэтому она не ощущает желания ударить Мадару Учиху так, как однажды ударил по ней Саске. Да и не ощутила бы, чего уж тут. Впрочем, получилось бы? В том, что он её хочет, мало высокого. Как Аи-сан и говорит, он привык получать то, что хочет. Любовь, как же… В такие моменты, когда брешь открыта и пока ещё не заросла, можно ударить и разбить человека вдребезги, как тонкостенный фарфор. Или хотя бы попробовать. Узнать, насколько бы получилось… Это само собой разумеется. Желание вырастает само собой, такое привычное, но часто сдерживаемое. Вот как и сейчас. Исследовательский интерес Сакура отодвигает, но не только потому, что не планирует разбивать, а ещё и потому, что слова оказываются тяжёлыми, даже если она не планирует их произносить. Так зачем прилагать лишние усилия? — Тебе не будет больно, — прикосновение к подбородку не обжигает, но приносит новую волну тепла. — Я был несправедлив к тебе, но я не повторяю ошибок. Не повторяет? А как ей кажется, так он носит грабли с собой. Между вариантами «разбить», «проверить» и «надуть и повеселиться» Сакура выбирает что-то среднее, откладывая исполнение первой части на какой-нибудь нехороший случай. На случай, если Мадара-доно перехитрит сам себя окончательно и решит это ей предъявить. — Как Вы ещё говорите со мной, а не делаете, чего захотели, — Сакура с горькой улыбкой смотрит ему в глаза и второй линией размышляет, насколько же они продвинулись с их первой встречи. — Кто я, по-твоему? Слухи ходят, но неужели веришь? Кем бы я был, если… — цедит он, источая раздражение и досаду. — Я не знаю, — честно говорит Сакура. — Но про то, какой Вы дурной мальчишка, я уже наслушалась. Она готова поклясться, что Мадара-доно беззвучно выцеживает: «чёртова бабка». Приятно, что у них есть что-то общее. Сакура мягко улыбается, достает заколку из рукава плавным движением под сосредоточенно-густым и почти мрачным взглядом. Мадара Учиха берёт протянутое. Лицо его мгновенно подёргивается белёсой дымкой самообладания, которая скрывает нежелательные чувства и чувства вообще. Ведь Мадара Учиха — сильный человек и невероятный гордец. Чужая жалость подействует на него хлёстким ударом. Как потом восстановить лицо и оправиться? Такие люди либо прячут проигрыши глубоко внутри, либо отыгрываются за них на тех, кто попадается под руку. Мадара Учиха, человек, смотрящий на неё по-разному, сам не знающий, чего хочет, готов заметить до того, как она скажет, чтобы отступить и уйти с достоинством. Если безоговорочная — хотя бы номинальная — победа над закоренелой враждой кружит голову, то этот разговор отлично создаёт штопор. Как дотянуться до того, что прямо под рукой, но не поддаётся? Сакура даёт себе мгновение на шаг назад, на воспоминание о жалости к себе, на мысль: «это будет больно». Но внутри ничего не колеблется. Это похоже на то, как ловят кончик нити. — Вы могли бы… заплести?.. — подсказывает она, посмотрев удивлённо. — Не умеете? Когда Мадара Учиха замирает с застывшим лицом, сжимает челюсти так, что вот-вот хрустнут, смотрит тяжело и внимательно, ища подвох или насмешку, Сакура чувствует приятное тепло в груди. Человеческие эмоции, особенно у таких людей, самонадеянных и высокомерных гордецов, ощущаются так же приятно, как и шёлк на коже. Эмоциональное вовлечение — обоюдоострый меч. Иногда он бьёт, иногда, как сейчас, даёт почувствовать, насколько хорошо быть с кем-то так близко. Сакура уверена, что это ей надоест, а до тех пор... почему бы и не позволить себе такую роскошь?