метод пристального взгляда

В будущем Сакура запишет это примерно так: «дорогой дневник, я выживала как могла, и, что удивительно, кто-то постоянно пытался помочь». Пока что она может только развести руками, переспросить и упереть руки в бока. Нет, всё-таки: «дорогой дневник, не могу понять, что было лучше — когда морочили голову из-за клановой безопасности, когда катали на эмоциональных качелях или когда решили не выбирать, а достать и с тем, и с тем». Всё пошло не так, конечно, пораньше. Но немного трагичнее. *** Рей хватается за сердце, Рей поминает Ками-сама, Рей грохает кувшином об стол и, посоветовав Сакуре-сэнсей никуда не дёргаться, идёт за Аи-сан. Кто Сакура-сэнсей такая, чтобы спорить и дергаться? Сакура-сэнсей покорно заворачивается в одеяло, вытирает щёки рукавом спальной юкаты и скорбит по ванне. Европейский вариант сначала кажется ей странным, но она адаптируется и сначала пользуется душем, а уже потом залегает на дно и под шапки пены… Вот бы… Эх. В ближайшее время ни ванны, ни пены… Только если она не бросит клан Учиха на них самих. Ванну соорудить будет несложно, с подогревом воды разберутся печати, а вот пена и шиммер… Она оказывается в прошлом, несёт в массы свет знания и возмутительные изобретения, устраивает гражданские беспорядки, собирает ботанический кружок, окружает себя восхитительными женщинами, наслаждается собственным инкогнито, живёт лучшую жизнь в самом жутком клане в стране Огня, завоёвывает умы и сердца, сводит главу клана с ума… Может она, в конце концов, забыть обо всём и изобрести что-нибудь для себя — шиммер, а не прозак, например? Вздохнув, Сакура вытирает щёки снова: решает быть зарёванной и красной. Ронять хрустальные слёзы и давать им течь тонкими ручейками по светлой коже — это сегодня уже было. Хотелось бы обойтись, но достоверность должна же быть? Изуне стоило нервничать не за учительниц, а за старшего брата. Если Сакуре захочется, она сообразит схему и легко напомнит Мадаре-доно, чем он ей обязан, как не должен с ней разговаривать и что обо всём этом думают его люди. Даже сложно не будет — у неё всё записано. Но пока что ей хватит и мелочей: сочувствия, поддержки, солидарности… «Я был к тебе несправедлив, но не повторяю ошибок». Сакура решает, что соберёт целый список из случаев, когда Мадара-доно ошибался, и выведет эту фразу вместо подписи. Повесить, что ли, объявление на двери лечебницы: грабли оставьте снаружи. Аи-сан Сакура встречает громовым чихом. Старуха, уперев руки в боки, осматривает комнату так, будто ищет тут спрятавшегося Мадару-доно. Она решает не подсказывать, что Мадара-доно предпочитает, чтобы за него прятались другие. На крыше, например. У одного из них проблемы с коленной чашечкой, и Сакура даже знает, как его зовут, как он выглядит и сколько его маме нужно капель для сердца каждое утро. О втором она знает меньше, но, кажется, он не спит уже вторую ночь. Помнится, в первое время за ней наблюдали втроём и менялись раз в сутки… Возвращаешься, значит, домой, лечишься у новой знахарки и к концу дня уже следишь за ней с двумя такими же счастливчиками. А она сначала устраивает балаган в доме местной лекарки, потом мирно обживается в собственном домике и… и всё. Живёт себе и даже не подозревает о слежке. Ни убить не пытается, ни волнения устроить (первое время), ни даже в доверие не втирается к важным людям. Так, только к женщинам-Учихам, по мелочи. Работа мечты. Интересно, а как к этому относятся их коллеги? Что можно ответить на вопрос: где был? Следил за нашей первой и единственной крестьянкой, а то вдруг она, упаси богиня, в свободное время бесит ещё и главу клана Сенджу? Сакура хотела бы знать о локальных сплетнях побольше, чем можно подслушать. Во всяком случае, контент она расширила. Даже Изуна жалеет, что подпустил её к женщинам и детям. Но всё, что ей сейчас придётся слушать, относится к ценному мнению Аи-сан. — Ну-ну, не реви, — даже не вполовину так сварливо, как обычно, требует бабка и пристраивается рядом в ворохе ткани. — Что сделал? Говорить-то собираешься? А ты — кормила её или нет? А отвар? Ну-ка! Стариковский запах и горечь трав почти заставляют её поморщиться. Утро уже не раннее, а Рей уже заобнимала до нового приступа слёз, время бы и успокоиться… Но Аи-сан, поджав воловьи губы и смотря очень нехорошо, хоть и насквозь, прижимает Сакуру к боку и привычно похлопывает по плечу. Легко представить, как она делает то же самое для Юи или для Юмэ. «А что не как к Сенджу — вредит она кому? Где это ты о Сенджу, которые Учих лечат, слышала? Она-то не дура, вон, как разворачивается. Знает, что предложить…» Такой монолог тогда развернула, любо-дорого, любая адвокатская контора приняла бы без собеседования. Думая о том, как иногда легко обмануться, Сакура шмыгает носом и прижимается костлявому даже сквозь ткань плечу. Да, всего-то и понадобилось, что не быть Сенджу демонстративно, спорить по любому поводу и быть заинтересованной в детях учительницей. Выбравшая горькое молчание Сакура заливается слезами ещё обильнее. Пока Аи-сан, не изменяя себе, ругается через слово и так же пытается поддержать, можно постепенно и успокаиваться. — Да скажешь ты или нет? — старуха дёргает её за край юкаты. — Ну?! Ударил? Снасильничал? В… в гендзюцу?! Интересно расставлены приоритеты. — Сказал, чтобы я знала своё ме-е-есто… — на выдохе тянет Сакура, запрокидывая мокрое лицо к потолку и морщась. Сплюнувшая старуха разражается таким концертом, что уши сушатся и трескаются. Первой скрипкой дремучая нецензурщина, дирижёром — междометия, а прочими членами — стенания, возмущения и поучения. Хоть билеты продавай. Нет, умеет же трагедию превратить в фарс. Лучше бы к Мадаре-доно с этим шла. Только подумавшая послать Сакура вовремя передумывает. Глава клана нужен напряжённым, но не взорвавшимся, иначе ему будет проще в подогреваемом котле. А уж какой будет котел… Пока старуха ругается, Сакура, пользуясь случаем, выплакивает ей в юкату не меньше одного инфузионного мешка объёмом в 250 миллилитров. Вокруг вертится Рей, которая не знает, то ли разносить слухи, то ли взять учительницу на руки и укачать. Но пока что качают руки Аи-сан, так что Рей, очевидно, ждёт своей очереди. Ничего, слёз хватит на всех. Раз глава клана сказал знать своё место… Рей заворачивает её в несколько слоёв одеял, поит каждый час Аи-сановской дрянью, но добавляет мёда, а под вечер обещает запихнуть в офуро. И честно запихивает. Мадаре-доно стоит на концепцию «своё место» взглянуть по-новому. Потому что место Сакуры определенно выигрывает в комфорте, еще и с большим отрывом. Так она проводит два дня. На поправку идет демонстративно, чтобы на утро третьего выдохнуть и пожаловаться Рей, что время отлеживаться кончилось. Учитывая, сколько ей было нанесено визитов, она могла бы уже открывать инфекционное. Кроме Аи-сан, которая повадилась как к себе домой, к Сакуре заходит и Нара с Йоко, и Минами, и Каору-сан… В лечебнице ночует Рей, чтобы не приходилось совмещать это самое инфекционное и интенсивную терапию. Слава какой-нибудь покровительнице медицины, Мичи-тян осложнения обошли. Из чего делают местных детей, если они такие живучие? Нара рассказывает с тонкой и едва заметной улыбкой, что Хиро-сан выигрывает у неё партию из трёх. Скептично поджимающая губы Йоко добавляет, что от служанки Хиро-сан больше проблем, чем пользы. История мутная, Сакуре её не рассказывают, но она решает вызнать попозже. Минами заходит ближе к вечеру и заносит немного жасминового чая. Сдержанно попеняв на слабое здоровье, она замечает, что девочки хорошо воспринимают уроки. — Юи и Акане приходится прилагать двойные усилия, — очень тактично называет их паршивками Минами-сан. — Ваша Сузу очень старается, удивительно даже. Кито справляется, но Кимико отвлекается слишком часто. Пока самые сосредоточенные Лин, Маяко и Саико. Харука слишком занята присмотром за сестрой. Маяко… Сакура переводит на «Ма-тян», и всё складывается. — А Рей, что о ней скажете? Она старается? — Сакура напоминает о своей великовозрастной ученице с интересом — изменила ли та мнение Минами о себе. Сдержанная и строгая Минами делает нехарактерный для женщины-Учихи тяжёлый вздох. Таким обычно сдабривают неудобный для себя факт. — Есть сомнения, что она сможет управлять чакрой, как это делаете Вы, — честно и откровенно, даже без подводных камней, отвечает Минами и легко разглаживает рукав. — Но она не только учится, но ещё и присматривает и за Вами, и в лечебнице, — а вот и камень. Другими словами: если бы не Вы, получалось бы лучше. Вообще это поправимо. Стоит Сакуре прийти в себя и сбросить оковы простуды, Рей обнаружит, что учительницы у неё две. И первая гораздо мягче, чем вторая. Вежливо согласившаяся с мыслью, что к работе надо подходить ответственно, Сакура провожает Минами. Сэнго оказывается стойкой, живучей и настырной. Если речь идёт о доме, ребёнке и муже, она готова проедать Аи-сан плешь сутками. Аи-сан, не выдержав, советует ей спросить, что об этом думает местное божество. С одной стороны даже приятно, что пересылают к ней. Аи-сан будто бы признаёт в ней авторитет. С другой стороны, даже без пересказа Рей понятно, что на уважительную интонацию Аи-сан не расщедрилась. Вот дёргает же старуху кто-то за язык с этим божеством. Сакура через Рей передает сакральное: дольше полежите, дольше проживете. Это второй день болезни, и мало кто ждал бы от неё, «обласканной» визитом Мадары-доно, терпения и спокойствия. Этим же вечером к ней заходит Аи-сан. — Ты бы… — старуха прокашливается, смотря исподлобья, — думала, что говоришь. Кто же так говорит? Язык у тебя где не надо без костей, а тут… и твоя паршивка слово в слово передаёт. Чего смотришь? Когда уже поправишься? Думаешь, приятно вместо тебя её обратно укладывать? Сакура смиренно соглашается, чем заслуживает очень нехороший взгляд в упор. А казалось бы, деточка-Сэнго, деточка-Сэнго… — Ну хоть от другого отошла, — ворчливо, но без огонька пеняет ей Аи-сан. — Ты это… ты бы… он на перевязки ходит, но не будь ты дурой. Выздоровеешь — вылечи его. Чтобы духу в лечебнице не было. Самой же проще будет. Да и сколько можно уже? Житейский опыт показывает, что тут достаточно и других вариантов. Но самый простой, конечно, вылечить и отодвинуть. Вопрос в другом: а хочется ли отодвинуть? Сакуре нравится эта игра. Водить кого-то за нос — это так приятно, что аж мурашки по коже. Но чувствовать вовлечённость и балансировать ей нравится ничуть не меньше. Мадара Учиха, даже если пока что он больше мальчишка, чем будущий ужасающий антагонист, нравится ей. Парадоксально, но наблюдать за тем, как именно он ищет способ выйти из ситуации сухим, как сам балансирует и как на неё реагирует… бодрит. Сакура помнит прижавшиеся к её лбу губы. Тогда она думает, что для него день стал помешательством. Но это не так. Достаточно причин, по которым он не швыряет её в иллюзию после просьбы. Сакура предпочитает видеть их все, чем наблюдать только за одной — он не хочет ей вредить. Спорно, но пока подтверждается. Не суть, обусловлено это его замыслом или нет… Без уязвленной гордости Сакура примет и вариант, заключающийся в концепции «не вреди добыче». Она всё про себя знает, а уж о том, какое впечатление оказывает… Не вредить — это комплексное желание. Об этом она не забудет. Как подтверждение гипотезы можно использовать уже упомянутый надзор. Сакура чувствует его уже к концу утра. Через пару часов после разговора по душам. Вот стоит попросить что-то дельное вместо заколки, как тебя почти объявляют предательницей родины и сразу же устанавливают слежку. В этот раз она не демонстративная. Куноичи бы не распознала. Сакура делает это без особенных усилий — она с нетерпением ждет мер. Было бы глупо предполагать, что Мадара-доно оставит это без последствий. Разницы только никакой, потому что выиграет Сакура. Вот что бывает, когда вместо того чтобы внедриться, приживаешься. Заботиться начинаешь, присматривать, обучать, жизнь обустраивать — сплошные хлопоты. Как вот бросить целую армию девочек-Учих? На кого? Кто их воспитает так, чтобы они в будущем всех на уши подняли? А собственную служанку? Да ту же Аи-сан бросить как-то… не то чтобы грустно, а просто некомфортно. К ней у Сакуры много претензий, но всё-таки старуха враждебна к ней из принципа, а не из личной неприязни. (Впрочем, личную неприязнь та уже переросла). Так что утро третьего дня Сакура встречает с приятной бодростью. Быть под крылом Аи-сан оказывается настолько же забавно, насколько и странно… День последний, а завтра уже время вертеть местными традициями, чужими мнениями, спекулировать на слухах и доводить с удовольствием. В первую очередь Сакура делает очевидное: проверяет Сэнго. Прогнозы оправдываются. Становится гораздо лучше. Сэнго ослепительно улыбается и притворяется здоровой. Ничтоже сумняшеся Сакура сообщает ей, что лежать ещё, как минимум, неделю. Энтузиазм у деточки Аи-сан гаснет, как и улыбка, мгновенно. Вот что это такое? Ночью вскакиваешь, больная, уставшая, чтобы помощь оказать, а в ответ? «Мне нужно вернуться, как же дома без меня, Сакура-сан?» Богиня, дай сил. Мичи-тян готова прыгать и бегать, но опасается Аи-сан — не беспочвенно — и смирно лежит всю эту неделю. Вот что такое лечение чакрой, если подойти монументально. К девочке то и дело заглядывает старший брат. Он же заходит спустя час после восстановления в позициях и должности. — Не знаю, как Вас благодарить, — тихо и с надеждой, будто она у него что-то попросит, и тогда долг будет снят. — Вы её спасли. Я могу что-то для Вас сделать, Сакура-сан? Интересно, что? Нет, мальчишка — находка для шпиона. Приходится разубедить его в концепции «верни долг срочно». В таких случаях долги стоит оставить про запас. А если не забрать, то можно приобрести достаточно лояльного чакропользователя. В пределах допустимости, но что тут сделаешь. Переворот Сакуре пока не требуется. Да и вербовку начала бы не с мелкоты. — Спасибо Вам, — смущенно бормочет Мичи-тян, пряча взгляд. — Не больно было… и Вы не страшная… Сакура улыбается мегаваттно и с взрослой серьёзностью накладывает целый список ограничений на ближайшее время. Мичи-тян ответственно кивает и хватает брата за руку. — Я вырасту и стану ещё сильнее, чем Вы! — объявляет она и хихикает. — Буду ждать, — соглашается Сакура и треплет её по макушке. *** Сакура думает о смерти в самый неподходящий момент. Мысль приходит и оставляет после себя не зудящий, но ощутимо выжженный след. У неё в горле стоит горький запах трав и тошнотворный — гари. Подсыхающие на коже влажные пятна холодит сквозняком. Запах крови въедливый, цвет яркий, а текущие и срывающиеся с краев столешницы ручейки растворяются в одной большой луже. О смерти она предпочитает думать не в операционной, а уже после, когда можно принять душ, попить воды и успокоить ум. Так сказать, не в моменте. — Такое ранение в бедро, такой яд, — скрипуче и старчески бормочет Аи-сан, подбираясь сзади, — ты, девочка, ничего бы не сделала. Мы хоть и смеёмся, что ты у нас… — Я знаю, Аи-сан, — обернувшаяся на неё Сакура мельком улыбается, стараясь выглядеть бледно. — Даже принесли б живым — не получилось бы. — С товарищем свезло, а толку… — Аи-сан проводит дряхлой ладонью, закрывая начинающие высыхать чёрные глаза. Она по-хорошему должна добавить, чтобы держать в тонусе: «а с лекаркой — нет». Это дало бы повод демонстративно встряхнуться, переругаться и избавиться от назойливого внимания примерно до следующего дня. Но нет. Старуха неприятно предусмотрительна… хотелось бы видеть расчёт, но Сакура не планирует себе врать: Аи-сан раздражающе честна в своей попытке поддержать. К ней всего лишь стоит повернуться, амплитудно покачнуться несколько раз… Сакура обнимает её костлявые плечи, не только вжимается, но и вжимает. Именно Аи-сан сейчас нужна поддержка, как бы та не поджимала воловьи губы и не зыркала из-под кустистых седых бровей. Но пусть думает, как ей будет комфортнее. Это то, что Сакура может для неё сделать. Старуха держится так недолго. Видимо, понимая, что держат тут её, Аи-сан отпихивается и двумя точными и уверенными движениями стирает что-то с длинных седых ресниц. Смерть в будущем никуда не уйдет. Но там Сакура имеет больше ресурсов и влияния, чтобы использовать это во благо. Вчерашний подросток, напоровшийся на уже знакомого отравителя, не доживает до помощи. Тут сложно предпринять что-то, кроме давно пришедшего на ум. Медленно растекающееся тепло становится горячей волной, когда Сакура вспоминает работу над противоядием. Удержать сестру мальчишки не удается, да и у Сакуры нет такой цели. Люди ведут себя по-разному — бессчетное количество реакций. Женщина-Учиха, с Сакуру ростом и такого же телосложения, встряхивает её с такой силой, что останутся синяки. У неё на красивом лице страшная гримаса, а в миндальных глазах полыхает потрясение напополам с отчаянием. Низкий и бархатный голос, которым бы петь, а не кричать, гремит на всю лечебницу. С безграничным спокойствием Сакура даёт себя обвинить, встряхнуть снова, а потом и использовать как опору. Рей, которая сначала мнётся в уголке, расправляет крылья и почти вступается. Ей хватает взгляда. Сакура гладит взъерошенные волосы, становится для очередной женщины-Учихи каменной стеной и думает. *** Убедить Аи-сан в том, что они сами наведут порядок, Сакуре ничего не стоит. Достаточно ответственности и уверенности на лице. Она демонстрирует это за двоих — Рей остаётся за плечом человеком, который не способен кого-то убеждать в своей пригодности. Первый день после болезни кончается по капле и неохотно. Сакура ни о чём не думает, погружаясь в профессиональную отстранённость. Вытереть кровь, взять образец, собрать использованный перевязочный материал, дезинфицировать инструменты… В лечебнице тепло и влажно. Слегка взмокшая Сакура вытирает подбородок о плечо. В основном всю работу она делает сама. Рей слабо трепыхается, от неё особой помощи ждать не стоит. Когда они заканчивают, Сакура выдыхает и идёт отмывать руки и лицо. Воды немного, но она пока теплая. — Рей, руки, лицо, — бескомпромиссно требует она, обернувшись на служанку. Та вздрагивает и неловко дёргается, чтобы сделать первый шаг. Представившая, чем ей сейчас придется заняться, Сакура даже не вздыхает. Рей отмывается медленно, будто преодолевая сопротивление гравитации. Да и умывается она так, что на виске остается алый развод… Кто из них тут, спрашивается, крестьянка? Сакура умывает её ещё раз, только уже сама, как ребёнка. Долговязого и вихрастого ребёнка. Рей жмурится, но даётся. Ничего, не страшно. Есть рубежи, которые запросто не перепрыгнешь. Так и выясняется что-то новое о себе. Хочешь уметь хоть что-то — посмотри, что выбираешь. Ни обзорные экскурсии, ни дни открытых дверей не покажут того, что стоит знать перед выбором. Везде есть двойное дно, которое хочется игнорировать. Белые халаты, «пройдите в операционную», стоять над перенесшим операцию пациентом, щёлкать латексными перчатками, литры кофе в перерывах, крики, от которых можно уйти в свой кабинет, лаконичная табличка «нейрохирург» на двери, наблюдать за жизненными показателями, бессонные ночи ради чужих жизней. Разве не то, чем хочется заниматься? Благородно и самоотверженно. Сакура приглаживает Рей вихор. Смотреть на пациента и думать: всё равно, если умрёт; экстренные операции в прифронтовом госпитале, а иногда в палатке (прим. авторки: те самые палатки из сериалов про врачей в горячих точках) медицинской роты бригады — не всегда есть возможность эвакуации. Выбор, кого спасать, а кого оставить. Истощающиеся запасы медикаментов. Не кофе, а то, что придётся под руку, и спать несколько часов в сутки, чтобы следующие провести в рабочем угаре. Один раз вытащить, чтобы во второй раз доставили с уже остановившимся сердцем. Ощущение, что это никогда не кончится. Твоё дело — только лечить. Рей не всхлипывает, только смотрит большими и влажными глазами. Расплачься она, Сакура бы её не осудила. Видеть такую несправедливую, бессмысленную, такую до потрясения рутинную смерть и не проникнуться — это нужно нести десятилетия практики за плечами. И теперь только от Рей зависит, перейдёт ли она рубеж и решит пройти через эти десятилетия или нет. Сакура следит за ней: та косится на лежащее на столе тело, подходит к нему, чтобы поправить ткань и уложить соскользнувшую со столешницы руку. Рей и сама неловко забирается на стол, сев рядом с ногами умершего, горбится так, что голова оказывается ниже вешалочных плеч. Фамильные вихры демонстрируют характер после тяжёлого дня — воинственно торчат на макушке, не желают держаться в пучке… Рей рассеянно зачёсывает упавшие на лицо волосы, опирается худыми костлявыми руками о край столешницы. В такую хрупкость верится так же, как и в хрупкость Сакуры. Поднявшая глаза служанка прикусывает две губы разом, быстро моргает, смотря так, будто ожидает окрика или требования собраться. — Сакура-сэнсей, — полузадушенно, как перед слезами, тянет она, — как Вы поняли… что сможете лечить? Вы не думали, что кто-то… что Вы не сможете вылечить? А только хуже сделать или… или н-ничего не сделать? Острый полупрофиль, влажные и потрясённые глаза, сжавшие деревянную столешницу тонкие руки. Когда Сакура аккуратно отцепляет их от стола, Рей задушенно кашляет. — Не всегда можно что-то сделать, — она держит ладони служанки в своих. — Всех нам не спасти, Рей, мы же не Ками-сама, — спасибо Мадаре-доно, даже не приходится далеко ходить. — А знаешь, что можно сделать всегда? У Рей дрожат губы, плечи, и она вот-вот заплачет. Минами говорит о недостатках, а Сакура о преимуществах, но в этой ситуации преимущество у её маленьких учениц. Их она вырастит с пониманием, что их ошибки не ставят крест на их профессиональной жизни. То, что она собирается сказать, не открытие года и не истина, ради которой сражаешься десятилетиями. Рей это и не нужно. Чем проще, тем лучше. — Продолжить, — мягко отвечает на свой же вопрос она и стирает ей первый подтёк, который вот-вот превратится в ручеёк. — Люди будут умирать. Пока ты будешь им помогать, иногда до твоей помощи, после того, как ты их спасёшь… Несправедливо, Рей, глупо и бессмысленно. Вот как он, — Сакура смотрит на тело под тканью. — Но ты не должна умирать вместе с ними. Нервно и резко отёршаяся щекой о плечо Рей трясёт головой, сдавленно выдыхает и содрогается в беззвучных рыданиях. Что взять с подростка, думает Сакура. — К-к-как… как тогд-да? — давится служанка и дёргает угловатым плечом, не поднимая головы. Рей спрашивает то, что не может спросить у Аи-сан. Там же понятно, как ответят. Как не поискать другой ответ у ещё одной авторитетной фигуры? Сакура не может ответить ей успокаивающим: «но научиться всех спасать можно, нужно просто…». Нет десяти способов, нет таких курсов, а тут и минимальных технологий нет. Что Сакура, что Аи-сан — обе мыслят как профессионалки. Только с бездной разрыва в опыте, способностях и возможностях. Аи-сан считает, что иногда кроме облегчения страданий и не сделаешь ничего. Сакура может бороться до последнего. Но они обе знают, что кроме как зыбкого: «делай, что делаешь, и будь, что будет», — другого способа нет. — Не спасёшь одного — спасёшь другого, Рей. Будет больно и обидно, гадко — много как будет… Это очень тебя ранит, поверь, — Сакура мягко гладит тыльные стороны её ладоней, — и будет по-разному. Если веришь в судьбу, быстро в ней разочаруешься. Веришь в богов? Спросишь у них: почему это случается? Они же все — дети, ни в чем не виноватые, только зажившие, хорошие люди, искалеченные случайно, несправедливо, глупо… Когда Рей теряет опору, Сакура легко ловит и прижимает к себе. Плечо мокнет, а бок, даже сквозь ткань, больно стискивают пальцами. Держать несложно. Точнее, не ей тут сложно. Рей может нести в себе сколько угодно упрямства и стремления стать кем-то — жизнь поставит под сомнения всё. Её стремление обязательно столкнется с неприглядной стороной реальности. — У тебя не будет ответов, — шепчет ей в макушку Сакура, покачивая, как ребенка. — Никто тебе не скажет почему. С этим придётся жить. Кто-то несправедливо пострадает, а ты несправедливо не сможешь его спасти. Так и будет… Крестьянка бы так не говорила, но Рей считает свою учительницу человеком в лучшем случае наполовину. — Н-но у Вас, у В-вас получ-чается! — взбрыкивает Рей, дрожащая и кусающая губы. — Вам всего… всего д-д-двадцать один! А как п-получается! — Я хотела быть хоть кем-то, — Сакура отпускает её легко и опирается ладонями о край стола. — Моя учительница была ко мне строга. А когда хорошо получается, то вопросов ещё больше. Почему я не смогла лучше? Почему даже я не спасла? Почему не всех? Ответов не будет. Ну… только один: «это из-за меня». Он тебя сожрёт, если ты ему дашь. Несправедливо — вот что читается на лице Рей, опухшем и красном, отчаянном и напуганном. — У всего есть цена, — тихо и мягко говорит Сакура, с иронией вспоминая, как-то же самое говорила и Аи-сан. Только Рей тогда предпочла пропустить мимо ушей. — Все за что-то платят. Все мы: и шиноби твоего клана, и простые люди, и крестьяне. А мы, лечащие и помогающие, платим ещё и душевными силами. Сможешь? Если не сможешь, лучше займись другим делом. В этом нет ничего позорного. — Но Вы… Вы … — дышащая всхлипами Рей быстро моргает, — Вы-то смогли! — и тут же краснеет ещё больше. А, ну конечно. Если даже крестьянка способна выучиться, то почему у девушки-Учихи не получится? — Меня продали сумасшедшей старухе, Рей. Я жить хотела, чтобы ко мне относились хорошо хотела, сбежать хотела… и чтобы не с пустыми руками сбежать. Что смогла, то и взяла, — решает не запоминать оговорку и не вернуть сторицей позже Сакура, вытирает рукавом лицо Рей. — Ушла бы ни с чем, пришлось бы замуж выйти — и хоть за кого. Работать бы пришлось в полях, за скотиной смотреть, дом на себе держать, детей рожать да воспитывать. Как мать моя жить и, может, потом и своего ребёнка продать. У тебя свободы больше. Поэтому и говорю: если чувствуешь, что не сможешь — другим займись. — Простите, — Рей прячет глаза, шмыгает носом, — я не то имела в виду… Вы просто… Вы же не только от нужды лечите, Вам ещё и нравится… Сакура засчитывает попытку оправдаться. — Я, — она наклоняется так, чтобы посмотреть снизу вверх хитро и насмешливо, — крестьянка же. А тут, посмотри, могу и побольше ваших шиноби. Ни Мадара-доно ваш, ни Изуна-сама так не могут, а я могу. Как такое не понравится? Они убивать могут, сильные и умные, вон, делают, что хотят. Но поранятся и к кому придут? У них своя власть, у меня своя. Да и люблю людям помогать. У Рей на лбу написано: права была Аи-сан. Улыбнувшаяся служанке снова Сакура гладит её по волосам и ждёт вопроса. — Вы просто хороший человек, — дрогнувшим голосом выдавливает Рей и снова всхлипывает, — а я нет. Я… я же… за Ва… Сакура укладывает её лицом в плечо, не давая договорить. Глупая-глупая Рей. Думает, что только одна за крестьянкой следит? Вот оно, доверие. Хоть бы думала, кому его раздаёт, ну святая же простота… — Ты пока просто ребёнок. Подумай, чего хочешь и сможешь ли. Потом мне скажешь. Но, — Сакура делает паузу и отстраняет её, чтобы посмотреть в напуганные чёрные глаза, — шины накладывать и с травами возиться лишним в жизни не будет. Уж поверь. Если Рей и решается на что-то, то это происходит именно сейчас. Всё-таки есть общее у Учих. Что Мадара-доно, что Рей смотрят так, будто решают: сойти с пути или остаться, шагнуть в неизвестность или повернуться к тропе. Сакура — старая женщина, знающая о людях достаточно. Для неё не загадка, на что решится Рей. Та вытирает дрожащими руками щёки и всё-таки срывается. Похожий разговор у них уже был. Просто без наглядного примера, что может пойти не так. — Я сп-правлюсь, — отчаянно заявляет она и икает прямо посреди фразы. — Вы… Сакура-сэнсей, простите… не мне тут хуже… — Он всё равно бы умер, — Сакура похлопывает её по колену и улыбается, когда сталкивается с потрясённым взглядом. — Знаю, сложно будет, всё-таки все свои… не жалей, не сочувствовать постарайся. Пока лечишь — ты не человек, ты… как у вас таких называют… ирьёнинша! Сначала дело, а эмоции потом. Иначе навредишь только. Чтобы сбить трагизм ситуации она хочет привести в пример Чин-сан, но всё-таки удерживается. Любая женщина-Учиха воспримет такое как оскорбление, и неважно, что до женщины ей лет… допустим, лет шесть. — Но… Вы-то… да как так? Вы же!.. Да-да, двойные стандарты, думает она, можно себе позволить. — Я когда лечу, ни о чём, кроме этого, не думаю. Собираться умею. А если что и чувствую, так на работу это не влияет. Сможешь так же — проще будет. И жить, и лечить. Поняла меня? — удержав взгляд, спрашивает Сакура. Рей шмыгает носом и кивает, как заколдованная. — Отлично. Кушать и спать, — переключает тему легко и непринужденно Сакура, дёргает её со стола, чтобы плавно поймать и удержать. — Завтра столько всего успеть надо. *** Будь Сакура помладше, то задумалась бы над аргументами против, а не за. Но она умудрённая опытом женщина, которая не собирается стоять на одном месте. Влиться получилось. Приручить вышло. Добиться уважения и авторитета (допустим, местами) смогла. Мадару-доно подколола так, что до сих пор отходит. Осталось только кого-нибудь тут убить и оказаться не при делах. Этот вариант Сакура приберегает для особого случая. Есть ещё один, но она всерьез его не воспринимает. В конце концов, у неё что, много времени, чтобы скинуть братьев Учих и взять власть в свои руки? Так вот, практически всё тут она перепробовала. И так складывается, что Сакура, во-первых, хочет отмокнуть где-нибудь без сопровождения, а во-вторых, проверить, за сколько она может исчезнуть из поселения Учих и как придётся для этого постараться. Во всяком случае… нет, при чём тут случаи, если она в себе уверена? Аргументы против есть, но Сакура отлично знает, когда происходят смены, как скрыть чакру и где что находится в поселении Учих. Такой вызов. Кому, если не ей, его принять? Да и давно пора наткнуться на отравителя, кем бы он ни был… Отладить план не проблема. Она умеет разрабатывать стратегии за несколько часов, а тут всего-то — выбраться, найти, поймать, разузнать, разобраться и вернуться. Сакура даже успевает ночь в ночь. Да и зачем переносить? Всё отработано до деталей — она даже не использует дополнительное планирование как вторую ветку. Всё вмещает в себя первая. Поэтому, в небольшой промежуток времени — меньше минуты, любят потрепаться — Сакура ловко использует любимую технику. Копия смотрит на неё с иронией. Рей спит чутко, но она вымотана несколькими тяжёлыми днями, Мадара-доно ждёт от неё попытки затаиться, Аи-сан ничего не подозревает. Есть ещё Изуна, но Сакура уверена в своих подсчётах. Он лично сторожить не заявится, до сих пор, наверное, свой балахон не отстирал. — Присмотри за ними, — артикулирует Сакура и заправляет копии волосы за уши. — Ну, сама всё знаешь. Вернусь через пару дней. Побудь уставшей, сонной, расстроенной… — Однажды это перестанет работать, — так же артикулирует копия, складывая руки на животе. Сакура пожимает плечом. Кто-то менее живучий задумался бы, но ей-то что? Мадара-доно не станет давить, а копия умеет всё то же, что умеет и оригинал. А если что, не найдут ведь. — Будь осторожна, Чин-сан, — ехидничает Сакура. — Будь осторожна, Куро-сан, — копия жестом предлагает ей выметаться. — Присмотрю и присмотрюсь. В поселении приятно безопасно — Сакура замечает патрули, а когда подбирается к границам, то даже некоторое время выжидает. Учихи, которые стоят на страже покоя остальных, справляются отлично. Сакура не считает свой побег победой, просто очень самодовольной галочкой. Лес встречает её холодным и сырым дыханием, беспросветной темнотой под густыми кронами и успокаивающими звуками. Вытянувшаяся до хруста Сакура вдыхает полной грудью, запрокидывает голову — ледяные капли остужают лицо и голову. Идти сквозь густые заросли, хлещущие по лицу и телу, ей нравится. Тело впитывает ощущение свободы, да и дышится иначе. Чтобы распечатать удобную одежду и применить метаморфозы, она забирается поглубже. Родное и настоящее тело ощущается таким же удобным, как тёплая мягкая обувь после возни в резиновых сапогах до пояса. Сакура раскидывает руки и потягивается, вдохнув глубоко и медленно. Бытие крестьянкой всё это время представлялось ей забавным опытом. Но как же приятно наконец-то вернуться в саму себя. Она разминает шею, плечи, зачёсывает волосы, теряющие длину и цвет прямо под ладонями, назад. Кое-какими деталями внешности придется пожертвовать, но не для вечеринки же. Другой, более европеоидный фенотип, русые короткие волосы, нормальное, а не тщедушное тело: спортивное, среднего роста, выносливое, быстрое, сильное — можно представляться Саной-сан. В десяти часах знакомая деревушка (её останки). Те, лежащие поблизости, должны быть тоже разорены… Сакура решает проверить их для галочки на обратном пути. Она прикидывает заново: принесли меньше, чем за минут тридцать. Даже без шепотков понятно — границы. Снова. В прошлый раз это были Сенджу. В прошлые разы, когда она получала отравленных таким же ядом, снова были Сенджу. Волнения в клане имеют в корне именно это «кто, если не Сенджу». У Сакуры есть сомнения. Яды — это чудесная особенность именно Сенджу, конечно. Можно ткнуть пальцем и не прогадать. Но если они прекрасно понимают, какие яды у них в ходу, и отличат своё от чужого, то Учихи — нет. А им нужен виноватый. Легко представить, каково сейчас главам кланов. Попробуй объяснить своим людям, что это не провокация от Учих и не нападение Сенджу. Сакура бы посочувствовала обоим, но решает посочувствовать только Хашираме. Он единственный, кто её ещё не доводил. Итак, яд родом из… кланов, которые образуют в будущем Суну. Несколько нападений с его применением. Границы. Сенджу и Учихи, заключившие мирный договор. Главы кланов, заключившие мирный договор. Интересно, кому выгоднее разрушить союз — третьей стороне или двум другим? И если первое, то куда смотреть. А если второе, то на кого? Давненько она не занималась политическими дрязгами с такой личной вовлечённостью. Сакура вспоминает, как пыталась сделать хоть что-то. Но что сделаешь, если люди смертны? А ведь хотела просто отдохнуть… посмотреть на становление легенды… пожить в тепле, раз предложили… повеселиться… эмоций поднабрать. И что в итоге? Выслеживает какого-то недобитка, выбравшего в спарринг-партнеров малолеток, за пределами клана. Даже цель «горячие источники» на втором месте! Сакура зачёсывает волосы снова, медленно и неспешно втягивает воздух носом. С чего бы начать? Торговый город? Ближе к владениям даймё? К владениям других кланов? Или взять что поближе? Лучше, естественно, последнее. Для поддержания копии расстояние имеет смысл. «Покрытия» хватит на страну, но Сакура и не планирует путешествовать слишком долго. В конце концов, будет очень иронично почувствовать, как копию развеяли, и узнать почему. А потом либо бегать от Учих, либо закапывать Учих до тех пор, пока они не забросят. А они не забросят. А Сакура слишком многих там спасает, чтобы их же и убивать… Ну и кроме этого там много незаконченных дел… Но она уже знает, что если вернётся, то будет еще долгое время представлять, как оставит копию и сбежит навсегда. К слову, это отличная идея! Не в ближайшее будущее, к сожалению. Её ближайшее будущее — это поискать немного информации там-сям, присмотреться к границам Учих, побывать неподалеку от Сенджу. Если третья сторона, то подогревает ли она ситуацию только в среде Учих? Вполне возможно, потому что именно они отказывались от предлагаемого перемирия несколько раз. (Не суть, что перемирие предлагал Хаширама, а не клан Сенджу целиком) Но почему бы не проверить ещё и их? Подозрения Сакура не снимает. Так что она отправляет одну копию в неспешную ночную прогулку в сторону земель Сенджу. Вторая отправляется в обход границ Учих. Кто-то же должен за ними присмотреть, пока Сакура отдыхает? Её копии поработают в усиленном режиме вместо неё. География помнится смутно. В очередной раз можно пожалеть, что дневники остались в будущем в банковской ячейке. Хотя что там можно было найти о городе Танзаку? Но удачное расположение — ближе к юго-западу, к стране Ветра… Да и Сакура заслужила отдых. Торгово-развлекательный Танзаку ей подходит. Три копии и сама Сакура. Создать четвёртую, чтобы подпихнуть её поближе к владениям дайме, сил хватит, но она решает оставить это на последнюю очередь. В крайнем случае отправит туда несколько копий, а сама вернётся в клан. До Танзаку она добирается быстро, потому что решает, во-первых, пробежаться, а во-вторых, добраться до минимальной цивилизации поскорее. Город её, привыкшую к слоистым массивам мегаполисов, не впечатляет. Торговое поселение, прости богиня. В первую очередь она использует звонкие благодарности, которые получала от крестьян. Рёкан, в котором устраивается, радует приятным персоналом, вкусной едой и доступом к горячим источникам. Там Сакура и проводит не меньше полутора часов, выпаривая из себя всё недовольство местным комфортом. Выходя, она ощущает себя помолодевшей лет на… на сорок, например. Сквозь кишащие людьми улицы она не протискивается, а прогуливается. Её не затопчут. Сакура взглядом останавливает попытавшегося толкнуть её мужика, степенно проходит сквозь торговые ряды, не опасающаяся, что её затянут в маркетинговую гонку. Ей нужно хорошо поесть вне рёкана, побродить по городу, пару раз наткнуться на места «для своих», зайти в одно и поинтересоваться, не нужен ли кому-нибудь быстрый заработок. Преимущество 21-го века в том, что все, причастные к финансовой грамотности, знают: чем больше и быстрее заработок, тем выше риски; а если ставишь на тёмную лошадку, подумай дважды. Тут это пока есть в умеренном количестве. Жадность свойственна людям. В такое смутное время она свойственна им особенно сильно. К женщинам в такое время относятся с пренебрежением. Для Сакуры это не может быть проблемой — она не скрывается и легко оторвет кому-нибудь руку или голову. В конце концов, Сана-сан исчезнет без следа и никуда не приведёт. Ну а пока есть Сана-сан, в одном же с ней городе может появиться и Хиро-кун. Это почти внушительно — создать ещё одну полноценную копию, даже если на пару часов. Но как давно она вообще так напрягалась? Нет, как всё же приятно ловить параллели. Даже тут невзрачные идзакайи либо лучшие в городе, либо прекрасные точки для сбора и обмена информацией. Сакура заказывает рамен и пока ждёт, оценивающе осматривается. Из людей — тщедушный мальчишка, уплетающий набэ, пожилая повариха, работающая за стойкой, мелькающий там же муж и скользкий невзрачный тип у входа, чавкающий так, будто собаке дали миску с кашей. Судя по всему, тип ей и нужен…. Сакура сталкивается с ним взглядом и не отрывает его, упирается локтями в столешницу и задумчиво кладёт подбородок на сжатые в замок ладони. Тип скабрезно ухмыляется, хрустит шеей и подмигивает. Нет, это он зря… *** Сделка с преступностью — не сделка с дьяволом, чтобы Сакура подумала дважды. Что, интересно знать, ей могут сделать местные якудза? Она бы посмотрела. Но они могут неплохо на ней поживиться, а ей, нуждающейся в оружии для своих, не повредит немного лёгкой разведывательной работы. Поэтому в рёкан она возвращается только для того, чтобы там мелькнуть. Позже она же, только ставшая меньше и невзрачнее, легко добирается до торгового квартала. Наложенное поверх метаморфоз хенге надёжно создаёт второй слой. Вызнанного второй копией хватает: Танзаку такой же пёстрый и разнообразный, как лоскутное одеяло, но кроме внешнего лоска и хаоса существует удачная система. Очевиднее некуда, что в ней заметят примелькавшегося чужака. Особенно если по душу чужака уже приходили Учихи. Только ушли ни с чем. Чужак удачно, прости богиня, фортовый. Какое неудобное для него совпадение! Сакура не Учихи и гораздо фортовее. Одна из двух копий на границах кланов развеивается. Сакура вздыхает, качнув головой. Учихи, к слову, прибывают к середине дня. Куда же без них. Тоже думают на третью сторону или на шифровки вне клана Сенджу. Это баламутит изнанку точно так же, как и в прошлый раз. Сакуру это не пугает. Наоборот, она только рада. Даже прослеживает их маршрут. Удивительно, но посылают двух противоположностей — Рэнзо и Анату. Сакура присматривает за ними через новую копию. Есть крамольное желание примелькаться и подкинуть себе этим развлечения по возвращению в клан… она решает, что такого должно быть в меру, и не поддаётся. Так как двойка Учих — это уже повод для стресса, она подбирается с другой стороны. Вообще отравителю не повредило бы свалить из Танзаку, но он очевидно кого-то ждёт. Кого-то, кто помог ему спрятаться в прошлый раз… И кое-кто, кого точно стоит дождаться. Быть Саной-сан выгоднее, чем Куро-Сакурой. Она не валится от чакроистощения к ужину. Она с удовольствием лакомится деликатесами, снова отмокает в горячей воде… Как же хорошо, когда под локоть не лезет никто с кровотечениями, беременностями, отравлением, претензиями… Одна копия все еще у границ. Вторая копия, только с другой личностью, отправляется присмотреть за якудза, а третья за Учихами. Легко прикинувшая, что может пойти не так, Сакура набрасывает несколько планов. Они друг друга в большинстве нюансов не исключают. Пока третья копия третирует местных теневых предпринимателей, а вторая приглядывает за Рэнзо и Анатой, Сакура наслаждается покоем. Шпионские игры скорее развлекают, чем заставляют действительно напрячься, но когда в последний раз такое было? Копии развеиваются ближе к часу ночи. Проснувшаяся Сакура прокручивает полученные воспоминания, вздыхает и поудобнее устраивается на футоне. Всё идёт как надо. *** Как началось драматически, так и пошло. На окраинах кишит жизнь, и обычному человеку тут без сопровождения делать нечего. Особенно если один из обитателей хочет остаться инкогнито, пока за ним охотятся сразу две стороны. Сакура прогулочным шагом проходит по местным торговым рядам. Её копия мелькает неподалеку. Запахи хуже, люди беднее и озлобленнее, товар дешевле, никакого лоска, которым щеголяет Танзаку снаружи. Отличаться она не стремится. Поэтому одета достаточно просто: посредственная наёмница то ли в поиске жертвы, то ли в поиске заказчика. Конечно, она особо и не прячется. Поэтому люди предпочитают к ней не подходить. Не то чтобы Сакура действительно планирует убить того, кто подвернется под руку, но лицо у неё соответствующее. Как приятно. Особенно на контрасте с отношением Учих. К слову об Учихах, Сакуре стоит развернуться побыстрее, чтобы не посадить их себе на хвост. Проблемой это не станет, но хочется провести на десять из десяти. Они уже заметили волнения, появившиеся ещё до них. А как это — узнать, что кто-то нервирует людей больше, чем выходцы из клана Учиха? Найти отравителя несложно. Она неспешно доходит до торговца коврами и тканью. Качество низкое, в настоящем Сакура такой тканью даже пол не стала бы мыть. Зато из страны Ветра. Торговец ничего не боится, да он ей и не нужен. Она рассматривает отрез хлопка, растирает край мозолистыми пальцами, поднимает пронзительный насмешливый взгляд на торговца. — И сколько берёшь? — интересуется она скучающе, небрежно оглядывается, словно собираясь найти альтернативу. — Такой красивой девушке уступлю чуток! — торговец щерится зубастой улыбкой. — На что хотите? — На саван, — подмигивает она ему и достает кошель. Отрез она убирает в сумку и так же прогуливается до оружейной лавки. Ассортимент, как и предполагалось, не настолько убогий, насколько должен быть. Тем более, для неё достают оружие поприличнее — не зря же потрясла местную мафию. Можно разрешить всё проще и с меньшим количеством шагов, но так приятно вспомнить старое. Чакра, шиноби, древние времена… А еще можно представить, что кто-то тут способен ей навредить. Почти бодрит. В лавке она так себе ничего и не выбирает, с тоской вздыхает и качает головой — дорого и нет нужного, зато хвалит сплавы и кузнеца. Оружейник расцветает и даже забывает, что смотрел на неё, когда она вошла, с непередаваемой дозой насмешки. Копия неподалеку развеивается. Сакура с новым вздохом пеняет на время и неспешно двигается в жилой квартал. Когда за тобой охотятся и Учихи, и непонятно какая наёмница, союзник-сообщник не появляется, чтобы рассчитаться, а местные понимают намёки… Он находится в достаточно неприглядном, но и не слишком очевидном месте. Когда поздним вечером Сакура стучится в дом пекаря, то не ждёт, что ей откроет его жена или он сам. Доводишь напряжение до пика — жди нападения в лоб. Особенно если кажешься посредственной наёмницей. На фоне Учих кто угодно покажется посредственным. Разве что только не бывшие соклановцы. Сакура входит беспрепятственно, потому что дверь не заперта. Внутри пусто. Но след чакры, который она нащупывает, не обманывает, а острый запах крови наводит на мысли. Темно, пусто, тихо. Верится, да. Отравитель как шиноби середнячок. Сакура слышит, как он спрыгивает на доски сзади, ещё до того, как ловит сенбон двумя пальцами. Загнанные люди бьются отчаянно. Нить чакры — и сенбон чуть не пропарывает Сакуре плечо. За одним ещё несколько. Отбить несложно. Ускорившаяся Сакура бьёт по ногам. Оппонент со змеиной ловкостью ускользает. Ответ — молниеносный удар сбоку. Отравленный кунай чиркает около горла. Хрустнувшее под ногами стекло отводит внимание. Приходится задержать дыхание. Пары расползаются по помещению мгновенно. Едко, но недостаточно. Сакуру проще застрелить, чем отравить. Нити чакры, два сенбона, тонкий свист. Голубые отсветы лижут доски. Сакура уходит из зоны поражения. Ускорение — серия ударов. Кунай скрежещет о кунай. Оппонент оттекает назад… Ничего особенного. С Учихами было бы интереснее. Сакура прошибает им перегородку на кухню. Скупое движение — попытка напасть сверху проваливается. Она блокирует. Ломает локтевой сустав отработанной связкой. Ключица — хруст. Нижняя челюсть — хруст. Коленная чашечка — тошнотворный хруст. Добавляет — «вправляет» челюсть ударом с другой стороны. — Таким ты мне больше нравишься, — дидактическим тоном сообщает ему Сакура, отбирает подсумок и наступает на левое запястье ещё не сломанной руки. Ей в ответ слышится влажное и захлебывающееся мычание. Сакура стряхивает с плеча пылинку и переносит вес. Мычание переходит в визг. Хруст костей. Сакура в своей стихии. Собранная и сосредоточенная, просчитавшая всё, знающая, как всё случится, умеющая добиться своего, видящая не человека, а цель. Она по этому даже скучала... Жаль, что оппонент мастерством не отличается. Такому бездарю только на подростков и нападать. — Шиноби из тебя так себе. Учихи, может, попотели, — пеняет она ему и убирает ногу с перебитого и перемолотого запястья. — Их бы отравил. Меня, — с демонстрацией умиротворенности вдыхает, — нет. Ну что? Говорят, я хорошая слушательница… Попытка отползти венчается успехом только потому, что Сакура не против. Она в это время нащупывает в подсумке фонарик. Искалеченный противник двигается судорожными рывками, то ли хрипит, то ли рычит, щерится, будто ему это поможет. — Я сейчас челюсть тебе подлатаю, — она пинает стеклянные осколки в его сторону, — и ты ответишь на мои вопросы. Не успеешь на мои — подарю тебя Учихам. Ты их малолеток накосил, не отмоешься. Приступим? Вспомню на тебе анатомию. Она со щелчком направляет на дёрнувшегося мужика густой белый свет, взяв фонарик в левую руку. Лечиться не хочет. Ударить стекляшкой пытается. В лицо кровью плюется. Сакура закрывается рукавом, потому что подозревает яд. Раз по-хорошему никак… — Неспортивно, — со вздохом выключает фонарик и соображает хлопком перелом. Уточняет: — Диафизарный оскольчатый перелом плеча. Полежи минутку. Потом умрёшь быстро. Никаких гендзюцу, обещаю. Залечить челюсть до состояния, чтобы смог шепелявить, труда не составляет. Фонарик издает пучок белого света снова. — На Учих, значит, подрабатываем… боишься, что сообщника вычислили? Ну, да, он же так и не появился, — она уютно устраивается на корточках и добродушно улыбается. Интересно, попытается ли переубедить. — Т-тбе че-его н-нда? Ты к-кто? — булькает отравитель, испепеляя ненавидящим взглядом и пытаясь подтянуть здоровую ногу для внушительного пинка. Ну и что он этим решит? Всё равно далеко не ускачет. Сакура прикосновением соображает ему флотирующие переломы ребер . Пережидает вой. Обстоятельно перечисляет ему тяжесть травмы и последствия. Подлечивает так, чтобы не надеялся умереть. Всего-то ушиб легких, а не пневмоторакс, чего так орать… Делает приглашающий жест. — Бесишь меня уже полгода, — доверительно подсказывает она и подмигивает. — Ну, так что? Молчание. В свете фонарика отравитель белый до синевы, с разбитым в кровь лицом. Дышит с трудом через приоткрытый рот, но смотрит упрямо и зло, пытается плюнуть снова. Она почёсывает бровь, посматривает на плотно прикрытую дверь, качает головой. Немного времени есть. Скатать налобную повязку и запихнуть в отравителя труда не составляет. — Сенбоны так сенбоны, — соглашается она и роется в подсумке. — Ого, да у тебя тут запас! Можно роту потравить! Аи-сан подкинуть, что ли... Талант! Но… я, знаешь ли, тоже талант. Она подмигивает перед тем, как вонзить сенбон в рану — открытый перелом локтевого сустава. Кляп пропускает сквозь себя густой надрывный звук. Болтать во время допросов ей не нравится, но что не сделаешь для благого дела? Быть контрастом на фоне Учих даже в таких мелочах… Яд быстродействующий. На него у Сакуры противоядия на руках нет. Да ей и не нужно… Она ждёт, пока звук станет на тон выше, и делает два разреза. Нащупывает в подсумке фляжку. Призванная копия беззвучно появляется, чтобы удержать и без того покалеченного отравителя. Два надреза, удержать воду чакрой… Отравитель надрывно мычит, бьётся, выворачивает суставы, пытается выгнуться дугой. Сакура не обращает внимания на сучение ногами и на звуки. — Это только первый раз, — сообщает она растёкшемуся по грязному и мокрому от крови полу отравителю. — Я так долго могу. А ты сможешь? Ну? Подлечу связки — поговоришь со мной? — Я давай, — предлагает копия, держащая за плечи, — ближе. Вспыхивает зелёный огонь. Наконец-то не нужно скрываться, и хватает нескольких секунд, чтобы способность говорить восстановилась. — Н-н-ника-а-а-акх-х… Уи-и-и-их, — с подвыванием тянет отравитель с хрипом. — С-е-е-ен… Се-едж-жу… — Ещё немного, — Сакура смотрит на копию осуждающе. — Жалко, что ли? Уши наши пожалей. Теневого клонирования пока не существует. Сенджу Тобирама до него ещё не дошёл. Поэтому взгляд у отравителя потрясённый. Ещё бы. Первого впечатления хватает. Он захлёбывается кровью и выкладывает, надеясь на лучшее. Как и предполагалось, отступник, попавший под нужное крыло. Пока война с Учихами велась открыто, помогал через союзника. Родственника радикально настроенной шишки в правительстве Сенджу. (Предположение самого отравителя, Сакура, впрочем, предполагает то же самое) В клан не ввели, оставили приглашенным специалистом, потому что хотели иметь кость, которую можно было бы потом бросить. Когда война свернулась, нападения перешли в подполье. Шишке (скорее всего, не одной, а нескольким) захотелось восстановить ситуацию и договор обнулить. Тем более, слух, что ранение Изуны его ослабило, очень обнадёживал. Как не попробовать Учих за мягкое взять? Но отравитель почуял, что скоро от него избавятся. Приметный всё-таки яд. Условился с будущим врагом на встречу ещё вчера, а будущий враг и не пришёл. — Ага, убили его свои же. На границе остановили, представляешь? — скучающе замечает Сакура и морщится. — Раз знал, что убить попытается, чего остался? Сенджу тебе что, шутка? Так как никто в прошлом не понимает отсылок, усмехается только копия. Отравитель жалуется на судьбу, и Сакура путём давления сокращает словесный поток. Смутные предположения оправдываются: предприимчивый отравитель планировал подстроить гибель. И, чтобы почесать тщеславие, передать шишке привет через смерть родственника. Обошёл бы всех: и своих, и Сенджу, и Учих. — Получилось так себе. Но это твой первый раз, бывает, — Сакура похлопывает его по мокрой от крови щеке. — Противоядие от двухсоставного яда у тебя не с собой? А формула? Давай-давай, в темпе, я ещё часик в горячих источниках посидеть хочу. Копия закатывает глаза. Заскуливший отравитель готов на что угодно, лишь бы… Никаких «лишь бы». Можно подумать, сам не догадывался, к чему шло. Ещё и полечить его, чтобы сбежал, что ли? После того, как на подростков нападает? Пусть будет благодарен, что не Учихам сдала. Сакура запоминает формулу противоядия, прячет образец в сумку и развеивает копию. Тело остается лежать переломанной грудой посреди комнаты, накрытое дешёвой тканью. Подарок, можно сказать. Оставив дверь открытой, Сакура выскальзывает наружу. С хрустом потягивается, щурится на луну, прикидывая, действительно ли часик. Нет, всё-таки полтора. Напоследок она чуть ли не растворяется в горячей воде, наедается местного данго и даже прихватывает в печать, заодно туда же прихватывает содержимое местной аптеки. Посланная копия не ворует, а покупает, хотя стоит прилично. Так, на всякий случай. В клане не попользуешься, но кто знает, как жизнь подвернётся. Если перерождения заявятся, пока она будет в клане, оставит запас в наследство. Например, Рей. Домой Сакура возвращается отдохнувшая и посвежевшая, заодно решив, что забегать в разорённые деревни не будет. Интересного там её ничего не ждет. Движется неспешно, сквозь густую и красивую ночь. Учихи останутся в Танзаку, ненадолго, но по пути домой не нагонят. Как же, такая смерть… Поэтому около границ клана она оказывается спустя сутки. Копии, разосланные по контуру, легко находят брешь. Утро настолько ранее, что ещё ночь. Сакура проскальзывает в поселение так органично, будто никогда и не уходила. Забавно, но она действительно чувствует себя тут как дома. До смены Учих, следящих за домом и копией внутри, несколько минут. Сакура укладывается с математической точностью. Они с копией салютуют друг другу. — Тут такое было… — сообщает копия, выпутывающаяся из одеяла и смотрящая с подозрительной неловкостью. — Ну, сама посмотришь. Секунд… шестнадцать. Сакура смотрит выжидающе, рассудив, что всё равно успеет. — Я — это ты, помнишь? — копия прекращает барахтаться и складывает руки на животе. — Ты бы поступила так же. Очень обнадёживающее утверждение. — Ты просто знаешь, что когда развеешься, то именно тебя я заново не создам, — иронически сообщает Сакура. — Удиви меня. — Как можно удивить себя? — копия выдает тонкую насмешливую улыбочку и без хлопка развеивается. И Сакура сначала заставляет себя переодеться, а потом сокрушенно покачать головой. Ну а что качать… права была. Сама она поступила бы примерно так же. У копий минимальное отхождение от характера. Вообще оно есть просто потому, что Сакура в своё время выходит на новый уровень — учится создавать копии уже с некоторыми поправками в поведении. Это если речь идет о долгосрочных копиях. Так появляется Сана-сан, например… Тут минимальные поправки на линию поведения всё-таки повлияли. Дёрнуло же за язык! Назвала Чин-сан, Чин-сан и получила. Для начала, «Чин-сан» прикидывается вымотанной. У неё есть повод — она проводит над Сэнго эксперименты. Это, естественно, становится известно всем. (Эксперименты не из серии «сними скальп», если что) Позже «Чин-сан» демонстрирует ученицам, как вправлять вывихи и как накладывать шины, вместо полноценного урока. Называет это разнообразием подхода. Не упрекнёшь. Сакура сама как-нибудь планировала это сделать. А тут удачно попался Куро-кун. Минами-сан была не в восторге — идея демонстрации чего-то на сыне её не вдохновила. Худа без добра не было. Куро-кун получил втык за привычный вывих плечевого сустава, Минами нашла практику вполне доступной формой обучения, Аи-сан даже не схватилась за сердце. Потом девочки, конечно, подцепили вирус воодушевления и пошли в разнос. Рей умудрилась их притормозить, на пару соклановцев с привычными вывихами они всё же наткнулись. Если засмеяться, то Рей как раз и проснётся. А так сладко спит… Но это одна сторона отпуска. «Чин-сан» прикидывается разочаровавшейся крестьянкой так лихо, что Мадара-доно мгновенно вспоминает между ними разницу и своё место. И смешно, и думаешь, что с этим делать. Нет, Сакура бы ещё подержала и по большей части решила бы так же. А поправки… Сама же копию именем самой известной в клане Учиха женщины-Сенджу назвала. *** — Похоже, недолго осталось, — Чин закрепляет повязку, безупречно вежливо улыбаясь. — Мадара-доно. Заходите после… послезавтра, да. Восстановить почти смогла, осталось чуть-чуть. Мадара-доно, как и его младший брат, склонен выбирать самый удачный момент. Вот сейчас момент удачен тем, что Аи-сан навещает деточку-Сэнго, а Рей занимается офуро. Горячая вода… Не одной же Сакуре развлекаться. Чин никак не отражает на лице предвкушение. Одеваться Мадара-доно не спешит. Чин подозревает, что намёк на одежду он пропустит мимо, поэтому его не делает. Когда она отворачивается, глава клана придерживает за запястье. Легко, но настойчиво, так, чтобы большой палец считывал с лучевой вены пульс. Демонстративно мёрзнущей Чин это кажется смешным, как и то, что тепло чакры, прогревшее до костей, подаётся совсем нехарактерным способом. Мадара Учиха предпочитает в него окунуть. Сейчас же оно будто перетекает из-под его кожи под её собственную. Дрогнувший пульс — и ладонь соскальзывает с руки Чин. — Не ругаешься, не язвишь, не несёшь всякую чушь, — Мадара Учиха, вставший, но ближе не шагнувший, приподнимает бровь. — Даже в обморок не падаешь. Отдых пошел на пользу, Куро? Звать ее «настоящим» именем Мадара-доно начинает в последнее время. Придуманное имя он использует… сколько раз? Не так много. Но когда они одни или когда ему что-то надо — нагнетать обстановку, давить, приводить в себя — Мадара-доно зовёт Сакуру «Куро». Дейлу Карнеги повезло, что в эпоху Сенгоку Джидай никто не писал мотивационного научпопа, иначе лавры бы достались какому-нибудь... нет, всё-таки не Учихе. Хотя Чин бы посмотрела на использование концепции бесконфликтных коммуникаций в их исполнении. — Да, Мадара-доно, — она встречает подначку дрогнувшей улыбкой, в которой безупречности нет места. — Как вы и приказали, Мадара-доно. Благодарю за заботу. Можете одеваться. Замёрзнете же. К сожалению, тонко намекать на то, насколько его забота затратна для соклановцев, не стоит. Немного благонадёжности не повредит. А так-то да, спасибо за заботу. Можно подумать, она не знает, что за ней следят. Вон, вчера на улице одного из вчерашней смены встретила — поздоровалась даже. Если и есть что-то раздражающее после мощной ссоры на тему клановой безопасности, так демонстративная при встрече невозмутимость. На неё легко ответить такой же. Принципиально. Гордецы умеют играть в эту игру не то что днями — месяцами, а то и годами. Чин знает за длинную жизнь Сакуры достаточно подобных случаев. Не всегда речь идет о романтических отношениях, не всегда ситуация кончается спустя время… Хочешь поиграть — бери человеческое эго. Эго Мадары Учихи не ниже его роста. Возможно, ещё выше и два на два. Удачно дёрнувшаяся от прикосновения Чин замирает напуганным зверьком. Мягкий узел волос удачно ослабляется, и деревянная шпилька с шуршанием проскальзывает сквозь пряди. Поймать не удаётся, но бесполезное неловкое движение она всё-таки совершает. У шпионки получилось бы как в первый раз — сдуть прядь с лица, взглянуть олененком, вздохнуть… Главное в такой неловкости — это удачно создать несовершенство. Вот сейчас приходится наклониться, чтобы заколку поднять. Чин проделывает это с раздражённым вздохом. Мадара Учиха наблюдает за ней так, будто то ли ждёт нападения, то ли выбирает момент, чтобы напасть самому. От такого взгляда холодно и жутко становится. Демонстрируя это, Чин отодвигается от него, чтобы ловко свернуть волосы в узел. — Ты обижена, — прямо говорит он, посмотрев на брошенный на столе балахон. — Я не был с тобой… Посмотрите на него, он пришел извиниться? Это стоило бы слышать Сакуре, причём в режиме реального времени, но Чин ответит за неё не хуже. — Нет, что Вы, как я могла на это рассчитывать? — она перебивает и отворачивается, изящно используя смирение и покорность. — Вы были правы. Я больше не забуду, кто я. Вздох виснет в воздухе осязаемой усталостью. Мадара Учиха оказывается человеком настолько, что устаёт от собственного дурного характера? — Ты должна понимать, что мне предложила, — принципиально отвечает он, будто его извинения или около-извинения что-то решат. — Мы оба знаем, кто тебя учил, знаем, ты многое недоговариваешь. А ещё я знаю, что ты понимаешь: я не стану тебя пытать. Да, а наблюдение за ней не иначе, чтобы не перенапрягалась. Так что, забыть, как на неё смотрел — с той брезгливой жалостью, за которую бы сам убил Крестьянка бы забыла. Чин с удовольствием пополняет список на проверку психического здоровья. А то что-то прохудился совсем. Вот что делает эмоциональная вовлечённость! Даже убить никого не хочется. Да что там, затравить настроения нет! За Сакуру Чин может ответить однозначно, сама же иногда хочет подсыпать Аи-сан чего покрепче. Когда к ней прикасаются снова, Чин вздрагивает снова и использует лучший инструмент. Напоминание, насколько кто-то был к ней жесток. Сжаться не так уж сложно. Пытать он её не станет! И теперь прикинуться, что поверила? — Посмотри на меня, Куро. Я не причиню тебе вреда, если не станешь играть на моей привязанности, — с точно рассчитанным нажимом Мадара-доно помогает ей развернуться, приподнимает её подбородок. — Обижайся, если хочешь. Я тебе не Акико. Не смотри так, я не дурак. Думала, не знаю? Даже рад за него был — пережил наконец горе, — чеканит с неясной интонацией. — Он бы сделал вид, что не заметил. От меня такого не жди. Не вынуждай выбирать. Это что, снова заплакать придется? Нет бы дать ей возможность лицо спрятать… Разве не проще отвернуться и самому? Как ей воспринимать эту честность, спрашивается? Неужели считает, что она действительно на этом поймается? Ну-ну. Она думает: не хотелось бы воспринимать это так чувствительно. Но игра — обоюдоострый меч. Риски Сакура понимает. Но своего же добивается? Даже если Мадара Учиха считает иначе. Чин не хочет выбиваться из канвы, даже если тянет закатить глаза. — Я не стану, — с мягкой покорностью Чин опускает веки. — Я и не должна была… ни отвечать Вам, ни… ничего. Не должна была. Его лицо застывает, как схватившийся гипс. Заколка поблескивает мягким янтарно-зелёным. Красиво, если подумать. Не так дорого, если она что-то в этом понимает, но так изящно. Чрезмерно для безродной крестьянской девки. Оценит ли такая? Сможет ли вернуть? О, для безродной девки, которой об этом напоминают, такое проще простого. Гордость бедняков не менее эффектна, чем эго главы одного из внушительных кланов в стране Огня. А какая-нибудь другая, менее гордая, крестьянка нашла бы в этом успех. Что же, не всем понятно, насколько двойственной может быть привязанность человека, обличенного властью. — Кто же возвращает подарки? — он смотрит не на заколку, а Чин в лицо. — Ты обижена настолько? Ты хоть понимаешь, Куро, насколько я иду тебе на уступки? Нет, надо что-то делать с этой его прямотой. Невозможно же. Ещё поверить в искренность придётся… Её это не проведёт, а вот безродную крестьянскую девку, понимающую разрыв между их социальным положением, очень даже. — Не могли бы Вы пойти на последнюю? — Чин, наклонившись и взяв его ладонь, терпит поражение. — Нет, — предсказуемо отвечает Мадара Учиха и одним шагом разрывает пространство между ними, ловко удерживает за запястье. — Я не хочу выбирать, а ты не дура, как бы ни пыталась это изобразить. Почему у меня ощущение, что ты не обижена, а довольна? «Хитёр настолько, чтобы спросить в лоб»,— записывает в дневник курьёзов она, думая, что и это в моменте для Сакуры звучало бы лучше. — Потому что Вы бы этого хотели, — Чин демонстрирует желание отодвинуться косым взглядом в сторону стола. — Вы не хотите выбирать, но и узнать хотите. Я же говорила Вам: жить хочу. Если узнаете что-то, что Вам не понравится? Убьёте? Или глаза на это закроете? Привязанность, Мадара-доно? Вам выбрать будет совсем несложно. Она знает, что ей ответят, но надеется на самый интересный вариант. Развлечься хочется не только Сакуре. — Так за это мне нужно извиняться? Я говорил: я не Акико. Я выберу, Куро. Но ты можешь меня не вынуждать. Многого прошу? — цедит наконец-то выведенный из себя Мадара-доно. — Это твоя гордость вынести не может? Не самый скучный, но и не самый интересный. Мадара-доно что, выбирает среднюю позицию? Говорит про извинения вслух? Не доводит, а предлагает не доводить? — Чем я заслужила такую честность? — она отвечает ему кристальной прямотой, такой же, какой оперирует он сам. — Ничего Вы мне не должны, Мадара-доно… Когда он наклоняется к ней, когда прикосновение греет до костей, когда приходится замереть в его руках, Чин хочет устало вздохнуть. Кто бы мог подумать, что глава клана азартен настолько? Драматичному моменту драматичный жест. Выпавшая из ослабевшей руки заколка ударяется об пол. — Просто не заставляй меня выбирать, — ладонь опускается на затылок и скользит по длине волос, и это так комфортно, что Чин удивлённо вздыхает. — Скажи мне, что для тебя это ничего не значит, и тогда я тебя отпущу. Богиня, он действительно думает, что способен взять её на «слабо»? Аи-сан говорит метко: Сакура змея, она не любит. (Приятно!) Знает ли об этом Мадара-доно? Что подтвердит её капитулирующий ответ? Действительно ли он будет способен её отпустить? Ему, как не заставшему оригинал, Чин скидку не сделает. Жадность — это не единственный его порок. Уже упомянутое эго уязвлено где-то наполовину. Удивительно, но ведь приходит и говорит, а мог бы встряхнуть за грудки и что-нибудь рявкнуть, взглядом там прожечь… Чин кладёт голову ему на грудь, прижимается щекой к тёплой плотной коже. Нет, он отлично просчитывает эту избирательную забывчивость про одежду. Кому, спрашивается, хуже? С такой тахикардией только ЭКГ сдавать… Посмотрите-ка, пришёл с готовыми ответами на все вопросы и не спешит одеваться. Умный мужчина — большая проблема. Сакура тоже над этим посмеётся. Не почувствовавший сопротивления Мадара Учиха опускает голову, коснувшись лицом макушки. Думая, что молчание можно будет интерпретировать в любую удобную форму, Чин нарочно вздрагивает. Чакро-тепло имеет множество достоинств. Вот сейчас, например, оно очень приятно расслабляет… Он думает, это он в выигрыше? Ну-ну. Сакура посмеётся и над этим. Нет, всё-таки тут бы решить — проверка на стойкость или мягкое и вкрадчивое противостояние. Легко сложившийся — богиня, почти не пришлось думать — план калькой ложится на момент. (Оригинал поступила бы так же, Чин не халтурит) Нет ничего невозможного, если есть способность вовремя перетрудиться и потерять сознание. Если проснешься в пыточной, то там уже по ситуации, да. Чин выбирает очевидную ветку: настаивать на своем до тех пор, пока не начнут извиняться. — Мне однажды уже было так, — она упирается ладонями ему в грудь, заодно проверяя на сердечный ритм правой ладонью, — Мадара-доно… Лучше никак, чем… Я… я… мне не всё равно. Но больше мне не нужно. Я не держу на Вас зла. Вы правы, Вы не Акико. Я слабый человек, куда мне такой до Вас? Я Вам не ровня. Глупая была, что согласилась. Если он думает, что эмоциональные качели можно раскачивать и не получать ими в лоб… Сакура знает, как выглядеть в таких ситуациях, значит, знают и все её копии. Иногда качели стоит остановить, чтобы слегка отдохнуть. Чин не устаёт, конечно, но он об этом знать не должен. Стоит выглядеть вымотанно — растёкшиеся тени под глазами, осунувшееся после болезни лицо и тело, наклон головы, осанка… Острый и пронзительный полуприщур напоминает, кто такой Мадара Учиха. Ну что, «не такой»? — она усмехается и сама. К сожалению, только мысленно. — Я не стану тебя просить, — его руки опадают, будто демонстрируя, насколько же хорошо Мадара-доно умеет отпускать. — Будет так, как ты хочешь, но в последний раз. — Приходите послезавтра, — Чин выговаривает через силу, но чётко, даже если губы дрожат, а нижнюю приходится прикусить. — Пропустите — само не заживёт, Мадара-доно. Тепло, распространяемое его телом, гаснет — глава клана легко разворачивается, чтобы потянуться за одеждой. Отвернувшаяся Чин перебирает инструменты, хоть они и не нужны сейчас. За ними сейчас не наблюдают. Всё-таки существует же приватная жизнь, если это нужно главе клана! Мадара Учиха уходит так, будто ничего не случилось. Вот бы теперь и приходил так же. Так как наблюдение возвращается, Чин устраивает лёгкий слёзный приступ и шмыгает носом до тех пор, пока не появляется Аи-сан. Старуха со стоном хватается за седины. — Что, снова?! — Не забрал!.. — захлёбывается слезами она, держа в руках заколку. — Ками-сама, дай мне сил… — Аи-сан сокрушённо скрипит на вдохе. Сакура будет в восторге, думает Чин, размазывая слёзы по рукаву. Ну можно подумать, сама бы по-другому поступила! *** Богиня, дай сил, думает Сакура, приняв случившееся за естественное развитие событий. Стоило ли остаться в Танзаку? Так-то она понимает и разделяет. Ещё она имеет сразу несколько вариантов того, как это продолжится. Ни один из них не настолько весёлый, чтобы взять попкорн… а, нет… один есть. Она просчитывает нюансы, сев в позу лотоса поверх футона, и под мерное дыхание Рей понимает: скучно не будет. Вот и проверит ещё раз, насколько Мадара-доно не такой. До утра она досыпает ещё часов шесть. Рей устаёт будить. Сакура честно пытается не выглядеть довольной, отдохнувшей и расслабленной. Капризно отпихивает служанку, заворачивается в одеяла, воюет за них, как за какую-нибудь ерунду, из-за которой мужчины могут устроить сражение. Утро дымчатое. Не серое, а скорее розово-жёлтое. Пока Сакура путешествует, погода радует её через раз. Но как же приятно наблюдать с насиженного места, как восходит солнце… Она плотно завтракает, вынуждает Рей сделать то же самое и решает проверить, как там в лечебнице. Да и пора восстановить расписание занятий. Сколько можно. Как тогда девочки станут теми, кем хотят стать? — Ожила, смотрю, — Аи-сан ждёт в лечебнице, будто всю ночь готовится напасть. — Ну? Ела что-нибудь? А ты чего за спиной трясёшься? Помогай. Заготовки для мази от ран кончились. Видела Сакура те мази… противовоспалительные, это да, не отнять. Но будь у неё антибиотики… И ведь даже скупленное в Танзаку не подсунешь, а каков соблазн! Чтобы не выбиваться из коллектива, она тоже берётся за помощь. Девочки будут следующими на очереди. Сакура растирает травы в ступке, отмеряет на глаз, потому что весы есть, конечно, но до миллиграмма на них, как на аналитических, не вычислишь. Глаз, прости, богиня, намётан. Работа недолгая, если в три руки. Сакура позволяет Аи-сан учить Рей, а сама занимается перевязочным материалом. А если точнее, его кипячением. Обычно это не её работа, но отлично для попытки выглядеть не слишком живой. Да и Рей получит опыта… удобно в кои-то веки побыть не на руководящей должности. Самое то для тоски по неслучившемуся. Кипятить ей приходится недолго. Она ещё до того, как открывают дверь, узнаёт шаги. Да и как не узнаешь? Аи-сан угрожающе сопит, а Рей супится, когда в лечебницу уверенно шагает Мадара-доно. А ведь мог бы к себе пригласить. Нет же, сам ходит. Предпочитает не подкладывать проблемы, а приносить с собой. Если он так всегда делает, то Сакура очень не завидует административному аппарату. Знаешь, что глава клана может нагрянуть в любой момент, и работается как-то проще. Уже по походке, по тому, как сгущается и не рассеивается вокруг главы клана тяжёлая аура, по взгляду и по выражению лица Сакура понимает: либо попкорн, либо снова передёргивать и трагически смотреть. Взгляд на сообщниц — и Аи-сан пассивно-агрессивно ворчит себе под нос достаточно бодрым ядовитым тоном, как её всё это достало, но слушается и прихватывает Рей под локоток. А вот интересно, куда они в таких случаях отправляются? Аи-сан тоже уважает комфорт. Скорее всего, делают кружок до её дома и обратно уже идут медленно и неспешно. Хотя кто знает. Аи-сан решает взять Сакуру под опеку, и тут уже время напрячься. Мадара-доно останавливает цепкий взгляд, от которого выступают мурашки предвкушения, на Сакуре. Ничего не упускает. Чтобы дать ему пищи для ума, она ёжится, но старательно смотрит около его уха, а не в лицо. А вообще-то хочется упереть руки в бока, вздохнуть и налить себе аи-сановской бормотухи. Как удобно — натворить дел и развеяться! Сама бы удачнее вывернулась. — Мадара-доно, что Вас привело? Рука? Ну, ходили же, как хотели, конечно, — ворчит она, делая профессиональный вид. — Я отдохнула, сейчас всё Вам до конца и сращу, садитесь, показывайте. Он обводит её по-птичьи острым взглядом снова, не давая даже намёка на выражение лица. Сакура не удерживается — всё-таки упирает руки в бока и наклоняет голову. — Ну? Мочили? Напрягали? Где-то ещё что-то болит? — со вздохом умудрённой жизнью женщины спрашивает она, зная, что дело не в этом. Промолчи она или опусти глаза, глава клана мог бы и не так смотреть. Но кто тут обнаглевшая от вседозволенности крестьянка, в конце концов? Снова по кругу «как ты смеешь» и «я-то смею»… И лучше бы ему придумать что-нибудь особенное, потому что вышеупомянутое Сакуре уже надоело.