обычные дни необычной группы.

Дрожащие от запретных желаний пальцы Паши судорожно расстёгивают его же рубашку на теле Юры. Секунды - и та оказалась лежать на полу, небрежно скинутая парнями. Личадеев вёл рукой по торсу скрипача, исследовал и внимательно разглядывал каждый его сантиметр, заводя кисть на грудь. Каждая татуировка на теле того делала его ещё сексуальней для Паши. Усатый взглянул на аккордеониста под ним, без возможности не заметить его изучающий взгляд: - Возбуждает? - с явной усмешкой глядел на руку Паши он. Голова длинноволосого возбуждённо закивала, но взгляд его даже не был поднят на товарища сверху: тот был слишком увлечён происходящим, смотря лишь на легко выраженные рельефы тела скрипача. Музыченко довольно улыбнулся, а после закинул на свою талию ноги парня, заставив обнять себя ими. На такое действие Паша послушно не убирал их, обвивая того, но выражение его лица поменялось в непонимающую сторону. Юра прильнул к шее Личадеева, горячо выдыхая и расцеловывая её, теряясь в ощущениях и от такого всплеска чувств нетерпеливо прижимаясь своими бёдрами к заднице аккордеониста. - Юр... - непривычно высоко произнёс длинноволосый, не справляясь с затыканием самого себя же. Паша вытянул шею и страстно протяжно выдохнул: он чувствовал вставший член Музыченко, которым тот тёрся об него, на что Юра вжался сильнее. - Ты мне вставлять собрался? - словно запыхаясь, удивлённо и нехотя надавил на плечи Юры аккордеонист. Он особенно поставил ударение на своё местоимение, бегая опасающимися глазами по скрипачу. - Тут кто-то есть ещё? - лёгкая улыбка виднелась на лице отвлёкшегося от поцелуев мужчины. - Мне страшно... - Паша был искренен. Взгляд Музыченко остановился на губах друга. - Я прекращу, если ты попросишь. - а усатый, в свою очередь, был заботлив. Личадеев промолчал, но вскоре вновь добавил: - А почему не я тебя? - с большим интересом смотрел на Юру тот. Скрипач заулыбался, смотря на хмурящегося Пашу, после чего приблизился к его уху. - Потому что я знаю, что ты мне дашь. - издевательски тихо сказал Музыченко. Отрицать аккордеонисту было нечего, а возразить - ещё как есть: - Думаешь, я тебя выебать не могу? - недовольный тон звучал из уст длинноволосого. - Не смеши меня, ебун. Юра усмехнулся, но после удивлённо вздрогнул: Паша достаточно сильно и злобно сжал его талию ногами, испепеляя того гневным взором. - Кости... сломаешь... - кряхтел мужчина, виновато посмеиваясь с ситуации. Аккордеонист расслабил ноги, хотя взгляд его явно не сулил ничего хорошего. - Ну что ты... - по-доброму возмущаясь, взглянул на друга усатый. - Если мне будет сильно больно, я тебя столбом фонарным выебу. - Личадеев всё ещё хмурился и смотрел только в глаза Юры. - Вопросов нет. - глаза скрипача чуть раскрылись от таких угроз. Паша разрешающе вильнул своими бедрами, на что Музыченко улыбнулся и перевёл свой вес на одну руку, скользнув второй вниз по животу того. Пока аккордеонист помогал усатому стягивать свои боксёры, тот не мог перестать рассматривать лишь его, наслаждаясь тем, что никогда не могло, по его мнению, случиться. Когда те уже оба остались полностью голые, на их лицах стал расплываться неяркий румянец смущения, какой порой сопровождался лёгкой улыбкой. - Раком вставай. - с точно невыбранной эмоцией сказал усатый, кивнув куда-то в сторону. Глаза Личадеева ещё секунды три рассматривали лицо скрипача, прежде чем тот привстал и перевернулся. - Ты меня унижаешь... - щеки его пылали огнём. Аккордеонист встал так, как знал эту позу, но был поправлен Юрой. - Блять... - скулил длинноволосый, не выдерживая происходящего и сгорая в смущении. Сам Музыченко лишь немного улыбался, его лицо было таким же красным, когда он рассматривал вид, открывавшийся на прогнутого и уткнувшегося в подушку лицом парня. - Посмотри на меня. - усатый встал на колени и притянул Личадеева ближе за бёдра. Паша послушно повернул голову: тот чувствовал и видел крепкие руки Юры, какие сжимали его бедра. Уголки рта скрипача ехидно потянулись вверх, когда он накрыл своим телом спину друга. Он провёл горячими пальцами по губам аккордеониста, на что тот приоткрыл рот и поднял свой взгляд. Усатый внимательно глядел на пухлые губы Паши, вводя в его рот безымянный и средний пальцы, он тёрся своим уже пульсирующим членом меж ягодиц находящегося под ним. Личадеев двинул головой и начал послушно посасывать их и обильно смазывать слюной, он хмурился, но точно не из злости, и совсем тихо постанывал. - Пидрила... - протянул с издёвкой тот, не отводя взгляд от такого сладкого рта парня. Зубы Паши грозно сомкнулись. - Ай, блять! - судорожно взвизгнул усатый и убрал руку. Он хмурился, глядя на свои пальцы, после чего наклонил голову и провёл по своему члену, на что Личадеев подёргиваясь, скорее, от нетерпения, прогнулся сильнее. - Есть смазка? - положил руку на задницу аккордеониста тот. - Да... - с неким смущением ответил тот. - Дрочила... - усмехнулся Юра, - где? - В шкафчике. - Паша кивнул, указывая на сторону. Усатый быстро сориентировался и нашёл наполовину использованный тюбик. Когда он обернулся, улыбку сдержать было невозможно: на кровати ожидающе стоял на четвереньках Личадеев, смущенно прогибаясь и краснея. - Какой же ты горячий, Пашка. - Музыченко вернулся на прежнее место и уже выдавливал смазку на пальцы. Ответа от длинноволосого не последовало - он уткнулся лицом в подушку, чувствуя как скрипач смазывает и нажимает на его отверстие. С каждой секундой хотелось вдолбить аккордеониста в эту грёбаную кровать, но Юра относился терпеливо ко всем капризам своего друга. - Уже? - удивлённый голос казаха был заглушен подушкой. - Расслабься, Паша, - усатый водил головкой члена меж ягодиц того, начиная надавливать и медленно входить, - я люблю тебя. Последние его слова звучали по-особенному тепло, после которых Юра поцеловал лопатки Паши, внимательно контролируя свои движения в районе таза. - И я... - быстро, чуть ли не скуля, произнёс тот. Личадеев не договорил, будучи увлечённым другим, он сделал глубокий вдох, от чего спина его стала в разы шире, а после замер, чувствуя как головка члена Музыченко постепенно оказывалась в нём. - Как? - заботливо интересовался ощущениями аккордеониста. - Дальше... Тихий, протяжный стон издал тот, когда мужчина вошёл глубже. Скрипач в миг покраснел. Казалось, что от этого стона его стояк стал прочнее камня. Юра терпеливо двигал бедрами, входя иногда поглубже: тот давал привыкнуть парню. Его руки исследовали горящее в страсти тело, губы вожделенно прикусывались зубами, а голова была чуть наклонена, дабы рассмотреть все прелести с данного ракурса. - А это сколько от твоего хуя? - Паша чувствовал жар по всей своей спине, бурча в подушку, - половина есть? - Нет... - скрипач наклонил голову, чтобы посмотреть. - Охуеть... - пропищал тот. Музыченко надменно хмыкнул и нагнулся над тем, скользнул рукой к члену Личадеева. Его кисть водила в темп движения бёдер усатого, доставляя явное удовольствие. От Паши всё чаще и чаще слышались приглушенные стоны. - Больно? - целовал шею парня скрипач. - И больно, и хорошо... - аккордеонист зажмурился и двинулся, сам насадившись поглубже на орган находившегося над ним. В голове усатого часто прокрадывались мысли осознания происходящего, от которых возбуждение накатывало сильнее, потягивая низ его живота и распространяя мурашки по телу, он прерывисто дышал через нос, порой хмурясь и всячески шипя. Со временем темп ускорялся, а Личадеев стонал с особенной жаркой страстью, в его высоком и таком сладком для усатого голоске смешивались нотки явного наслаждения процессом. - Как же... - Паша прервал речь, сбившись в дыхании, - хорошо пиздец... Аккордеонист пытался говорить ровно, но голос предательски то сбивался стонами удовольствия, то учащенным дыханием. Юра расцеловывал спину парня, иногда прикусывая кожу, не сдерживаясь на тихое мычание. - Паша, - умоляюще чуть ли не шептал скрипач, - можно я полностью войду? - Только не резко... - он зарылся в подушку и накрыл свою голову сверху одеялом. На лице Музыченко мелькнула довольная улыбка, а его спина согнулась, медленно вгоняя член в парня, в то время как тот сильнее выгибался и с такой же скоростью выдыхал, сжимая своими руками края подушки и сжимаясь внутри. Бёдра скрипача сомкнулись с задницей аккордеониста, от чего тягучий и до жути возбуждающий, но уже не такой довольный стон слышался из под него. Юра двинул бёдрами, вновь наращивая темп своих движений, но не входя в Пашу полностью, а лишь иногда проскальзывая за счёт смазки в него посильнее. Тело Личадеева постепенно расслаблялось и ноги того раздвигались сильнее, в то время как сильные руки усатого сжимали его задницу, оставляя красные следы. Кровать пошло поскрипывала. Усатый вновь спустил руку к органу аккордеониста, а вторую перевёл повыше на талию, и стал наглаживать его, он задерживал кисть у основания и поглаживал головку с лёгким надавливанием большим пальцем. Чувства аккордеониста были перемешаны в кашу так же, как и ощущения. Сильное возбуждение и удовольствие от надрачивания его члена рукой Юры заглушало боль, хотя и та не всегда присутствовала: усатый часто проезжался по простате, из-за чего Паша, постанывая, поднял свой взгляд вместе с собой и скинул одеяло. Голова Личадеева блаженно покачивалась вместе с его длинными волосами, какие лезли ему в лицо, на что скрипач собрал пряди и намотал на кулак что смог. Громкий стон мягко распространился по комнате от поднявшего голову Паши, его шея выгнулась под строгими руками мужчины, ярко выражая кадык, какой содрогался от каждого звука, вдоха и выдоха. Юра прикрывал глаза, тихо мыча от удовольствия. Сдерживаться уже не получалось, а потому тот стал грубо толкаться в аккордеониста с характерными шлепками бёдер об зад и резко сменив темп. Личадеев открыл рот чуть шире, стоная ещё громче, срываясь в голосе на высокий тембр. Тот снова опустился на локти, создав прогиб поэротичнее для скрипача и себя же. В это же время Музыченко отпустил волосы Паши, крепко взяв его за бедра. Он властно сжимал свои пальцы, уже царапая парня, но даже не замечая этого. - Кончишь внутрь... Убью нахуй... - длинноволосый быстро проговорил это сквозь стоны, учащенное дыхание и жесткие толчки в него. Юра ничего не ответил, с каждом разом лишь ускоряясь и уже готовясь отодвинуться. Его пряди волос небрежно скрывали некоторые части лица и раскачивались вместе с тем. Личадеев не знал куда себя деть: от приближающегося оргазма руки судорожно стискивали всё, что было под ними, каждое прикосновение, каждая царапина на бедре от пальцев Музыченко доставляли лишь удовольствие, проходясь лёгкой щекоткой и потягиваниями. Ещё минута и от обоих были слышны звуки удовлетворения: Скрипач вытащил в этот же самый миг, кончив, но куда-то район зада того. Спина нижнего немного подёргивалась, Личадеев всячески изгибался, закатывая глаза от оргазма. Юра тяжело дышал, чуть покачиваясь над тем; он ещё немного поводил руками по спине аккордеониста, вскоре отстранившись - улегся поперёк кровати на спине. Паша постанывал, восстанавливая своё дыхание и нехотя "собирая" свои ноги. - Блять, прям на одеяло... - он чуть отодвинулся и бросил взгляд на то, что было под ним. Тихая усмешка была слышна от скрипача: - А ещё я кончил тебе на ляшку и у тебя всё стекает. - глядел туда усатый. - Вытри, а... - просящим взглядом посмотрел на Юру тот. Те жестами пообщались, выясняя где салфетки, после чего Музыченко нашёл их и уже доставал одну. Юра аккуратно вытирал свою же сперму с ляшки и зада Паши. - Дай одну. - протянул руку тот, ложась на бок. Усатый послушно вытащил салфетку и подал аккордеонисту - Личадеев пытался оттереть одеяло. - Всё равно стирать придётся. - заинтересованно взглянул скрипач, а после вновь лёг, кинув салфетку куда-то на тумбочку. Его татуированная грудь облегчённо вздымалась, а Паша лишь вздыхал. - Ну или спи на кровати с детьми, - улыбнулся тот, - как Майкл Джексон! - Да иди ты нахуй. - повержено лёг и длинноволосый, еле слышно посмеиваясь. - Billie Jean is not my lover... - дразняще напевал усатый. Продолжалось его пение недолго - Паша несильно вдарил по невинно покачивающейся ноге товарища рядом, на что тот рассмеялся. Оба лежали, отдыхая и восстанавливая своё дыхание. - Никогда бы не подумал, что ты так сладко стонешь, - глядел в потолок усатый, - даже в своих влажных фантазиях... - Никогда бы не подумал, что у тебя сука конский хуй! - возмущенно раскрыл глаза аккордеонист, - это пиздец! Юра польщённо рассмеялся. - А ты чего ржёшь? - тот всё ещё так же смотрел на скрипача, - я думал ты меня порвёшь нахуй! Паша стал надевать боксёры, продолжая посматривать на дружка с желанием не заканчивать диалог. - Конский, говоришь? Так тебе же лучше, Казахченко. - смеялся скрипач. Гогот того прервался очень смешным "заглатывающим" звуком, так как Паша ударил его подушкой по лицу. - Я тебе сейчас свои трусы на голову натяну! - с шуточной злостью сжал и снял со своего лица подушку тот. - Спасибо! Уже натянул, Юрочка! Жопа болит пиздец! - то ли злясь в ответ, то ли сдерживая хохот громко говорил тот. Смех обоих сменился долгим молчанием. Оно сопровождалось лишь лёгкими улыбками. Край кровати послушно прогнулся под вздохнувшим Юрой, какой сел, поднимая своё шмотьё: - Что ты злой-то такой? - усатый чуть нахмурился, поглядывая на того, пока надевал свои боксёры, - недавно же устраивал драму, что будешь наслаждаться каждой секундой со мною. Тишина. Эти слова вдарили в голову, словно пронзив другого насквозь. "Устраивал драму?" - этот вопрос прозвучал лишь в голове у аккордеониста. Паша с явной неприязнью взглянул на Юру, пытаясь высмотреть в нём хоть долю сожаления за сказанное только что. - Аня таких драм тебе не устраивает, да? - твёрдым тоном говорил Личадеев. - Да что ты заладил с Аней? - Музыченко сердито повернулся корпусом к аккордеонисту. - Потому что это жена твоя! - в ответ гневался тот, - чувак, ты думаешь я не понимаю, что я несерьёзен для тебя? Взгляд усатого резко стал сухим, отторжённым от данного диалога, он молчал, не понимая Пашу. - Да пошёл ты нахуй... - голос был тихим, словно тот скрывает эти слова от лишних ушей. Глаза Личадеева удивлённо забегали по лицу скрипача. - Конечно, Юра же такой мудак... - бурчал тот, вставая с кровати, ему не нужно было многого, чтобы взорваться. Паша молча слушал, пребывая в непонятном для себя состоянии: казалось бы, всё было хорошо, но в миг испортилось - его не удивляло происходящее. - Если блять я женат, а ты свалился мне на голову во время брака, это не значит, что я тебя в хуй не ставлю! - Музыченко лишь моментами поглядывал на сидящего. Когда те встречались взглядами, оба смотрели на друг друга с разочарованием: у каждого из них были на это свои причины. - Я же бесчувственный гандон, который только и умеет что трахаться и приставать, да? - Юра надевал футболку, в которой был вчера, - который не думает о тебе каждый блядский день, да? Он судорожно стал натягивать свои штаны. - Пошел нахуй, Паша! - грозно поднял свой взор тот, - не раздвигай тогда свои ноги такому, как я. Скрипач гневным и резким махом забрал рубашку, но тут же вздрогнул от звонка. Он поднял трубку: - Да, Анечка, доброе, - тот всё ещё злостно глядел в пол, но голос поменялся на пару оттенков грубости пониже, - я сейчас уже выйду, да. Ещё секунд пять "поагакав", тот взглянул на Пашу и сбросил трубку: - Дверь мне открой. - твёрдым тоном сказал он и развернулся, проходя в коридор. Личадеев молча следил за Юрой, что надевал обувь. Он как только мог подавлял в себе накатывающиеся слёзы, но не сдержался тогда, когда уже закрывал эту никчёмную входную дверь. Скрипач лишь на секунду увидел лицо друга при уходе и замер у закрытой двери, слушая звук её закрытия. Паша разрыдался. Мужчина же услышал это, стоя и обдумывая случившееся. Тот судорожно постучался обратно, произнося твёрдое "Паша", но ему уже никто не открыл. Эмоции переполняли бедного аккордеониста: он сидел на краю кровати и утыкался в свои руки. Слова Юры действительно сильно ранили Личадеева. Какого это, когда доверяешься и искренне разговариваешь с человеком, действительно честно передавая свои эмоции признаёшься в чём-то, надеясь на понимание, а спустя время получаешь лишь шуточное высказывание, какое обесценивает все твои страдания до холодного нуля? К тому же, в такой-то ситуации. Слёзы мягко скатывались по запястьям, оставляя холодные мокрые следы. Длинноволосый чувствовал виноватым и себя: он ровно так же обесценивал возможные чувства и переживания Музыченко, хотя тот и не мог узнать о них из-за благополучного молчания усатого. Желание выйти из этой ситуации и всё забыть, такая топящая жажда вернуть прошлое и ничего не говорить в тот момент ломали всё тело. Скрипач долбился в дверь ещё жалких минут десять, после чего у квартиры Паши рассеялась тишина.