Всё моё — твоё

      Как бы сильно Игорь не храбрился, к предстоящему разговору с отцом он не был готов совсем: безостановочно трёт вспотевшие ладони о джинсы, ощетинивается весь и ждёт худшего, думая о Серёже и о том, что эта беседа так или иначе связана с его другом. Что Константин каким-то образом, может, через дежуривших патрульных на Невском, прознал про них с ним и теперь запретит всё это. Руку, конечно, не поднимет, не отцовские методы, но начнёт давить словами, взывая к ответственности и разуму, и рано или поздно добьётся своего и выдавит все лишние мысли. Но Грому-младшему вовсе не хочется проверять эти догадки на деле.       Как и в начале сентября, они вновь сидят на кухне в тишине и напряжении, как и почти каждую неделю, когда мужчина возвращается с работы понурый и уставший. Молчанию приходит конец, когда Константин нарушает его тяжёлым вздохом и лёгким похлопыванием по плечу сына, будто заранее предупреждая того, что разговор будет явно не из приятных. А затем без лишних промедлений начинает:       — Мы уже говорили с тобой об этом, и… — на секунду мужчина останавливается, стараясь правильно подобрать слова, — сейчас на улицах небезопасно, и для всех было бы лучше, если бы вы с Серёжей возвращались домой ещё засветло, а не гуляли каждый раз допоздна.       — Ну и во сколько мне теперь приходить? В шесть? — резко отвечает Игорь, смотря на отца исподлобья, и вдруг понимает, но совсем не то, что хочет донести до него Константин: — Но, пап… как же нам с Серым тогда видеться?       И ответ на свой вопрос парень знает уже наперёд — никак. Грому и подсчитывать не нужно, ведь он прекрасно знает, что они оба со всеми дополнительными занятиями и секциями заканчивают учёбу только к четырём, плюс дорога через весь город, и в конечном счёте им остаются какие-то крохи, а Игорю этого недостаточно. Ему даже того, что у него есть сейчас, недостаточно, о чём вообще речь? Константин смотрит печально на сына и, кажется, понимающе кивает, но всё равно настаивает — так будет лучше, в первую очередь именно для Разумовского.       У Игоря вся голова в другом, и нет перед глазами тех страшных картин с расчленнёными телами подростков, нет отцовской ответственности за безопасность собственного сына и детдомовского парнишки, который тоже уже почти как сын, нет тех самых интуиции и понимания, что так просто этот маньяк уже вряд ли остановится. Зато у Игоря есть его юношеский максимализм, упёртый нрав и эта робкая, ранимая и болезненно-обжигающая привязанность к Серёже. Без Разумовского все кости ломит, а в груди скулит и царапается, и от одной лишь мысли, что они перестанут видеться так часто, у Грома-младшего ком в горле и подступающие слёзы обиды.       — Послушай, ты неправильно меня понял, — Константин слишком устал на работе, вымотался морально, истрепав себе душу и нервы поисками убийцы, ставящего какие-то странные опыты на подростках, а после насилующего и расчленяющего их, и спорить сейчас с сыном он не хочет. Он просто ставит его перед фактом: — Я не прошу тебя о чём-то. Это был приказ.       Парень редко спорил с отцом так, чтобы всё на повышенных тонах и сжатых в гневе ладонях; порой он взбрыкивал, гонимый своим подростковым самодовольством, гремел майским штормом, но утихал быстро, когда понимал, что Константин прав в какой-то степени, научен жизнью. Вот только в данный момент это понимание уходит куда-то на задний план, и его застилают другие чувства, менее рациональные, но такие отчаянно-юношеские, как внезапные летние дожди, озаряющие всё вокруг молниями. Игорь зажигается подобно спичке, возмущаясь решению, и почти по-детски отпихивает от себя вазочку с печеньем, вскакивая на ноги.       — Несправедливо! Я зря, что ли, столько лет на рукопашку хожу? Отец, ты же знаешь, я смогу за себя постоять. И мы с Серым не идиоты, не ходим там, где этот ваш больной орудует.       Мужчина трёт переносицу и медленно прикрывает глаза — он откровенно устал от этого разговора и просто хочет отправиться спать, и вторые сутки без сна требуют от неугомонного сына отнюдь не понимания, а послушания. Константину только совесть и рациональность не позволяют своего ребёнка наручниками к батарее приковать — всё ещё не его методы, — вот только и слушать возражения он больше не хочет.       — Думаешь, этот наш больной вас на Лиговском не отловит? Думаешь, за шкирку в фургон не затащит? Он всех берёт, и девушек, и парней, в морге уже двенадцать тел опознали. А сколько веса в твоём Серёжке? Затащит, будь уверен, — мужчина говорит тихим, серьёзным тоном, и у Игоря злость начинает закипать, мешаясь с нервозностью. — Ты думаешь, что я старый дурак и не понимаю ничего? Переживаю из-за пустяков, да? А знаешь что, Игорь? Это ты из-за пустяков сейчас со мной споришь.       Между ними повисает тяжёлое молчание, и у парня внутри одновременно всё дрожит и полыхает, а сам он и слова выдавить из себя не может — тех нет в голове, только как на заезженной пластике в мыслях одни пустякипустякипустяки. Пустяк, что-то неважное, пустое и ничтожное, глупое и незначительное. Что-то, что у Игоря волну негодования и непонимания вызывает, потому что Серёжа не подходит ни под одно из этих определений, он полная их противоположность. Бесценный.       Гром-младший ни слова не говорит, только стул отталкивает, то ли случайно, то ли специально задевая его ногой, когда уходит с кухни, а потом скрипящей дверью за собой с таким грохотом хлопает, что в ней узорчатое матовое стекло жалобно дребезжит, но держится. В отличие от Игоря. Парень собирает рюкзак наспех, запихивая в карман джинс мелочь и отложенные две тысячи, лишнюю минуту борется с проводом от зарядки и всего за пару шагов долетает до прихожей. Мать, испуганно прижав руки к груди, застывает в коридоре, а отец так и остаётся сидеть на кухне, пока сын срывает с петель куртку и шарф и, подобно урагану, покидает родительскую квартиру.       Вслед за ним никто не бросается, никогда не бросались, никогда не останавливали, всегда давали почувствовать собственные принятые решения и их последствия на себе, и Игорь рад. Злость кипит в нём, бурлит адреналином, когда он быстро набирает Разумовскому:       «буду на Думской через полчаса. приедешь?».       Он не пишет, что Серёжа ему нужен, не говорит об отце, стараясь не волновать этим. Он даёт другу возможность отказаться, ссылаясь на поздний час и проблемы с дежурными, но не написать всё равно не может. А Разумовский отвечает почти сразу лаконичным:       «конечно»       И у Игоря от волнения чуть телефон о тротуарную плитку не разбивается вместе со всеми внутренностями.       С Серёжей само так получается — всё нутро делает опасный кульбит, когда поблизости маячит этот рыжий детдомовский пацан, и в лёгких вата одна, что дышать нечем, даже когда Разумовского поблизости нет, и лишать себя этого Игорь не хочет. А с отцом как-нибудь всё наладится потом, это просто пока что всё сложно, но это временно. Сейчас же хочется продолжать злиться, может, ударить кого-то, выпустив пар и сняв напряжение, и, конечно, в старую красно-бело-синюю олимпийку пальцами вцепиться и Серёжу к себе притянуть. Впрочем, альтернативу этому всему найти Грому на Думской удаётся вполне легко; Игорь теряется в компании знакомых парней, делит с ними светлое нефильтрованное и молчаливо слушает чужие разговоры об общих друзьях. Заливать негодование и ожидание пивом получается так просто, будто именно за этим Гром сюда и пришёл, и оттого, когда после очередной «Балтики», ему в руку впихивают бутылку чего-то янтарного, терпкого и явно значительно крепкого, он довольно ухмыляется, позабыв обо всём.       Что-то дороже пятисот рублей тут хлебнуть просто так не дадут, и коньяк на языке горчит спиртом, перебивая любые орехово-цветочные нотки, но Игорю уже не важно, ему значительно легче, ему почти поебать. Его слегка ведёт в сторону, особенно после третьего большого глотка из горла, ноги заплетаются и в голове удивительно пусто, лишь какие-то обрывки мыслей как клочки бумаги оседают в подсознании. Его кто-то даже за плечи крепко удерживает, когда он чуть не заваливается, пытаясь свернуть к Невскому, и резко хватает за руку, когда парень телефон хочет достать, чтобы, наконец, связаться с Разумовским.

***

      У Серёжи вся скоплённая за день усталость, усиленная плохим сном, почти мигом улетучивается, когда Гром сначала не отвечает на несколько сообщений подряд, а затем не берет трубку. Да, на Думской вечно шумно, да, Игорь может и не услышать звонок, но менее тревожно от этого понимая Разумовскому не становится. Он переступает с ноги на ногу, вглядываясь в лица прохожих, проходит вдоль улицы, обходя стороной зазывал в клубы и бары, даже узнаёт парочку ребят, но нужного не находит.       Серёжа не знает, что делать, и ситуация как сейчас — исключение, а не правило. Обычно они пересекались на станции метро, часто ждали друг друга на автобусных остановках, встречались за территорией «Радуги» или около главного входа в корпус. Иногда Разумовский торчал в фойе спортивной школы, где у Игоря были занятия по единоборству, но никогда не было вот так, чтобы им приходилось искать друг друга.       Его волнение подпитывает и настороженная мысль о том, что Гром всего спустя пару часов после их расставания вновь позвал его гулять. Такое тоже было впервые, и Серёжа знает, что во всём этом было что-то не так. Он надеется, что Игорь в порядке и что единственные неприятности друга на этот вечер — стёсанные костяшки пальцев и пара разбитых носов особо агрессивных парней из толпы. Подросток снова выбирает в контактах его имя и, слушая гудки из динамика, оглядывает мельтешащих на улице людей. Гром всё так же не отвечает, но начавшую разрастаться панику Разумовского сдерживает пара знакомых лиц, Фил и Лёва, к которым Серёжа бросается, едва заметив в неярком желтоватом свете фонарей.       Раскумаренные парни, уже забитые чем-то, появлению друга радуются будто второму пришествию Христа; обнимают радостно и под бок к себе пихают, пытаются стащить шапку и ловко всучивают в дрожащие ладони банку уже теплого пива.       — Разум, а ты чего хмурый такой? Со своим дружком поссорился? — посмеиваясь и растягивая гласные, спрашивает Фил.       — Н-нет, — подросток быстро выныривает из-под чужой руки и внимательно смотрит в глаза знакомого, надеясь, что тот находится в более-менее адекватном состоянии. — Ты случайно не видел его сегодня?       — Ну да, пили тут с ним недавно, — вдруг отвечает Лёва и рукой на улицу машет, плечами пожимает и в молчание проваливается, будто думая над чем-то, а после добавляет: — Да, точно, он здесь где-то должен быть. Сказал, что сейчас вернётся...       — Или, может, всё-таки решил кинуть тебя, Рыжик, — Фил скалится, зажимая сигарету в зубах, но к Разумовскому больше не тянется, потеряв интерес. Подросток быстро отходит от парней, начиная обходить улицу в шестой раз, и чувствует, как губы уже дрожат больше от безысходности, нежели от холода.       — Кого-то ищешь? — Серёжу неожиданно окликает невысокая девушка с копной разноцветных волос, сцепленных большой велюровой резинкой. Она тоже сигаретным дымом затягивается, но, когда подходит к подростку ближе, отводит сигарету за спину, чтобы тот не вдыхал никотин.       — Да, я… — Разумовский поджимает губы и без лишних слов тянется за телефоном, стараясь быстро найти в галерее фото Игоря и показать незнакомке — на снимке Гром со склоченными волосами и чуть обветренными скулами в шаву с аппетитом вгрызается и в камеру, на Серёжу, со смехом глядит. — Ты не видела его?       Девушка свободной рукой по экрану чужого мобильника щёлкает, фото приближает, и губы бантиком сводит, раздумывая.       — Видела. Он уже был в стельку, — она кивает и от телефона Разумовского отмахивается — не нужен больше, — а потом отступает на шаг, боком к парню поворачивается и затягивается сигаретой, вновь выпуская дым куда-то в сторону. Серёже же ничего не остаётся, как терпеливо ждать. — Но вряд ли ты его найдёшь где-то здесь, он полчаса назад уехал.       — В смысле? — глупо переспрашивает подросток, поражённо уставившись на девушку.       — В коромысле, — передразнивает она, усмехнувшись, но, заметив встревоженное выражение на лице Разумовского, качает головой, вроде как извиняясь. — Он с двумя мужиками каким-то ушёл. Едва стоял на ногах, ну, я и подумала, что его это… домой. Типа чей-то сынок, сам знаешь, сколько тут бедовых мажоров каждый день ошивается.       У Серёжи слова в горле застревают, и сердце набатом отстукивает внутри, и кажется, будто его просто несёт, утягивает в бездну, штормит нещадно, и в реальность он возвращается, только когда вновь слышит голос девушки:       — Эй, парень, ты чего? Водички дать?       — Нет-нет, всё… — у Разумовского язык не поворачивается договорить, потому что ничего не хорошо, потому что по спине странных холодок ползёт, словно случилось всё самое худшее, что могло произойти. — Куда… куда его повели? Ты видела?       — Вроде на Перинную, там фургон у них стоял, — незнакомка хмурится, копается в своём рюкзаке и протягивает Серёже полупустую бутылку «Святого Источника». — Всё плохо?       Разумовский надеется, что нет, он свято верит, что вот сейчас где-то в толпе мелькнёт знакомая кожанка, и Игорь перезвонит ему, начав извиняться. Скажет заплетающимся языком, что не услышал надоедливой трели мобильника, и предложит свалить отсюда на квартиру к каким-нибудь знакомым. Серёжа правда надеется, но обречённо кивает в ответ. Ничего хорошего.