Всё моё — твоё

      Неоновый свет мягко ложится на застывшее лицо с едва дрожащими губами. За нечитаемым взглядом голубых глаз вряд ли кто-то из пьяных молодых людей, проходящих мимо ежесекундно, может увидеть, в какие именно мысли в этот момент погружается Разумовский. Замерший в оцепенении на несколько минут подросток не замечает, что уже успел опуститься на пыльный поребрик рядом с разбитыми бутылками и не потушенными окурками, и продолжает сидеть на холодном асфальте в шуме оживлённой улицы, по которой он рыщёт взглядом, в последней надежде найти знакомое лицо. Но не может. Серёжа сдерживает поднимающуюся внутри волну паники из последних сил, сжимая крепко в тонких пальцах хрупкий пластиковый корпус телефона и прижимая сотовый к своей груди, будто так он сможет почувствовать, сможет понять, куда исчез Игорь. Но не получается.       И когда Разумовский смотрит на экран, собираясь вновь сделать звонок, его ломает. Осознание бросается на него, разрывая на части, будто оголодавший зверь, загнанный волк, сцепляя всё сильнее свои острые клыки на горле подростка, а в голове возникают слова, которые Гром сказал ему ещё месяц назад, вроде между делом, но в низком голосе сквозило явное волнение:       «В городе какой-то поехавший появился, пачками убивает подростков от центра до Колпино. Отец из-за этого урода дома уже не ночует, а я… Ты, в общем, будь осторожнее, ладно? Когда меня нет рядом, будь начеку».       И Серёжа чувствует, как его бьёт крупная дрожь и как лихорадит нещадно, потому что в тот день он совсем не придал значение словам Игоря, ответил только, что с ними всё будет в порядке и ничего страшного не случится. Подросток до крови кусает обветренные губы, когда становится трудно дышать, а любой лишний вздох грозит перерасти в надломленный плач. Потому что по его вине то самое страшное случилось с другом — это ведь Разумовский не приехал вовремя, задержавшись в детдоме и не успев на свой автобус. И сейчас он сжимает в руке телефон и хочет позвонить Константину Игоревичу, но пальцы уже не слушаются, и перед глазами всё расплывается, мешая думать. Ему нужно пойти на Перинную, нужно позвонить отцу Игоря, нужно начать что-то делать, а не рассиживаться здесь, продолжая дрожать от волнения и лить слёзы. Он не будет тряпкой, только не сейчас. Он будет как Гром, ведь тот всегда знает, как поступить в критический момент, быстро ориентируется по ситуации и берёт всё под свой контроль. Это были те качества, которыми Серёжа каждый раз искренне восхищался в друге.       Но всё, на что хватает у Разумовского сил прямо сейчас, — с трудом подняться на ноги, пройти неровным шагом до угла здания и прислониться к нему спиной, скрывшись от посторонних глаз. Ему была необходима какая-то опора, то, что не позволило бы подростку развалиться, рассыпаться в безысходности. И крутя в замёрзших ладонях сотовый, Серёжа понимает, что это необратимо — он сломается окончательно, едва услышит в динамике голос Грома-старшего.       Выдохнув, сначала один раз, а затем ещё, Разумовский нервно трёт лицо ладонями и снова глубоко втягивает холодный воздух через нос, и выдыхает. Тяжело; воспалённое горло мешает сглатывать из-за острой рези, затылок от напряжения и мыслей разрывается пульсирующей болью, и каждый новый вдох создаёт ощущение опустошения и вызывает чувство отчаянья. Воздуха не хватает, но места в груди больше нет, и вдохи получаются рваными и судорожными.       Стена дома напротив начинает немного расплываться, и Серёжа понимает, что больше не может медлить; голову кружит, что-то давит на виски и перед глазами почти всё пляшет, пока он трясущейся рукой в списке контрактов пытается найти номер отца Игоря. За эту секунду его телефон едва не падает на тротуар, и подросток быстрым движением стирает рукавом олимпийки подступающие слёзы. Паническая атака продолжает накатывать на него, и Разумовский утопает в ней почти с головой, когда ноги перестают его держать, и он хватается свободной рукой за шершавую стену кирпичного здания. Ему страшно до одури, до дрожи во всём теле, до тошноты, что желчью поднимается вверх по глотке, и Серёжа практически не дышит, надеясь унять своё волнение, а в глазах начинает темнеть, и фонари на улице светят уже не так ярко, как минуту назад. Жестокие и чудовищные картины всплывают в его сознании, ведь стоит ему только прикрыть веки, как он тут же видит отрывки криминальной хроники из вечерних новостей или те кровавые сцены из фильма ужасов, который они с Игорем смотрели на прошлой неделе в «Родине», прячась от холодного ветра в тёмном кинозале. А сейчас Разумовский один — едва ли не скулит, стягивая с головы шапку и дёргая себя за и без того спутанные волосы.       Это трудно, но он старается дышать, давя в себе рыдания, и, когда расстёгивает олимпийку, его тело бьёт ознобом, а кожа горит, словно охваченная пламенем. Он делает глубокий вдох, кашляет, сплёвывает на землю и выдыхает. Перед глазами вновь оказывается телефон, и большой палец решительно нажимает на кнопку вызова.       В эту секунду Серёжа концентрируется на гудках и дышит им в такт, пытаясь успокоиться, но когда трубку снимают, и размеренный звук сменяется тихим шуршанием одежды и глубоким мужским голосом, подросток почти давится воздухом, не зная, с чего именно начать разговор.       — Серёж? Игорь с тобой? — Константин устало вздыхает и явно трёт переносицу в этот момент, — частый его жест при тяжелом молчании, — и, не дождавшись ответа, мужчина продолжает: — Скажи этому упрямцу, чтобы немедленно возвращался домой, сейчас не лучшее время для прогулок. Ещё и тебя за собой потянул, бестолочь.       Разумовский затылком в стену упирается и губы кусает, лишь бы не зарыдать беспомощно в трубку, потому что Игоря рядом с ним нет, и передать эти слова он ему никак не может.       — Приходите вместе с ним к нам, а уже завтра утром всё спокойно обсудим, хорошо? — Константин Игоревич замолкает и явно ждёт ответа, но когда спустя полминуты ничего не слышит, чуть встревоженно хмыкает: — Серёж, всё в порядке?       С его вопросом Разумовский сдаётся, не может больше притворяться, и хлипкую плотину стойкости сносит ужасающая реальность, и он всхлипывает громко, прежде чем разреветься. Его колотит, сдерживаемая так долго истерика мешает нормально дышать, и Гром-старший на том конце связи теперь куда напряжённее перехватывает телефон, настороженно окликая подростка:       — Серёжа, Сергей, подожди, успокойся. Что произошло?       — Я… я не знаю, Константин Игоревич. Я приехал, но Игоря… его… он… — срывающимся голосом едва выдавливает из себя слова Разумовский, стирая ладонью непрекращающиеся слёзы. — Он бы не ушёл без меня, я знаю, мы с ним… Игорь… он бы предупредил, он… Он исчез...       Серёжа задыхается, безрезультатно хватает ртом воздух и хочет продолжить говорить, но связки будто отказывают и он сипит, а вскоре и вовсе смолкает, только шмыгая носом и тяжело дыша.       — Куда ты приехал? Где вы должны были встретиться? — голос Грома-старшего звучит холодно и сурово, и из-за этого подросток будто бы гаснет, понимая, насколько всё серьёзно.       — На Думской, — почти шепотом выдыхает Разумовский. — Простите…       Он сутулится, голову в плечи вжимает и упирается взглядом себе под ноги, слыша, как мужчина на том конце тихо вздыхает.       — Не переживай, мы обязательно найдём этого остолопа. Вы с ним, наверное, разминулись немного, — уже мягче произносит Гром-старший, стараясь как-то подбодрить подростка, но тот только начинает хрипеть сильнее. — Я сейчас приеду и…       — Константин Игоревич, я… — Серёжа до боли трёт глаза и проводит языком по губе, слизывая солёную влагу и кровь; он только с месяц как привык называть мужчину «дядей Костей», а теперь у него даже язык не поворачивается так обратиться. — Тут сказали, что видели, как его увезли на каком-то фургоне…       Разумовский замолкает, понуро склоняя голову и боится что-то услышать, надеясь, что тишина затянется и на него не обрушится поток из оскорблений и обвинений в том, что это его вина, что все беды в их семье начались именно с его появлением. Серёжа и так прекрасно об этом знает, но не уверен, что готов услышать об этом из чужих уст.       Константин молчит и впрямь долго, замирает, осмысливает и даже телефон на мгновение откладывает, чтобы по подвешенной к потолку старой «груше» ударить, а затем слышит тихие всхлипывания в трубке и вновь её подхватывает.       — Так, Сергей, успокойся. Я приеду к тебе в течение получаса, — сдержанно произносит мужчина, и Разумовский машинально кивает в ответ, хоть его никто и не видит. — Ты там один? Рядом есть кто-то из знакомых?       Подросток поднимает взгляд на шумную толпу неподалёку, стараясь отыскать среди них Фила и Лёву, но, так никого и не обнаружив, отрицательно мычит в трубку. Константин на это лишь тяжело вздыхает, советует держаться поближе к скоплению людей, но больше ни с кем не говорить, а сам уже начинает собираться, ощущая легкий стыд перед Леной, что придётся поднять их с Федей среди ночи.

***

      Серёжа не замечает, когда тёмное небо озарилось первыми лучами солнца, он не помнит вообще, как настало утро: всё было словно в тумане, будто затянуто белой дымкой ожидания и неизвестности. Ему хотелось опуститься на асфальт и разрыдаться, но вместо этого он со скорбным и виноватым взглядом таскался за полицейскими. Оба мужчины, Константин и Фёдор, были в штатском, с отчётливыми следами бессонной ночи на лице и едва ли прикрытой тревогой за сына и крестника. И бледного, почти полуживого Разумовского без конца терзали вопросами; тот честно сказал всё, что знал, указал на девушку с цветными волосами и слишком тихо, на уровне шепота, попросил Грома-старшего не отправлять его в отделение и не вызванивать воспитательницу из детдома — он не хочет туда. Только не сейчас.       Константин смотрит на поблекшего и потерянного подростка и лишь вздыхает, похлопывая того по плечу и предлагая посидеть в патрульной, пока они здесь с Прокопенко разбираются. Серёжа кивает, забирается на заднее сиденье и жмётся воспалённым лбом к стеклу. В салоне служебной машины холодно, и Разумовский прячет свои ладони в карманы олимпийки, но замерзает, кажется, не только снаружи, но и изнутри, когда непослушными пальцами нащупывает свой сотовый и достаёт его. На почти разрядившимся за ночь телефоне он листает немногочисленные фото с Игорем и нижнюю губу зубами терзает, давясь всхлипом. Больно. Он ведь не успел совсем немного, его не было рядом, когда он был нужен другу, и уже совсем ничего не сможет сделать, чтобы помочь Грому.       Ты сделал, ты сказал дяде Косте, и теперь он будет искать своего сына.       Серёжа носом шмыгает и на их совместное фото с Игорем косится; это была не лучшая фотография, фокус смазался и четких линий почти нет, но у Разумовского она едва ли не самая любимая — они на снимке такие счастливые и живые. Беззаботные. У Серёжи тогда палец соскользнул с кнопки, потому что Гром своими лапищами резко схватился за его талию и пригрозил защекотать, но вместо этого лишь обнял поперёк живота.       И у Игоря усмешка такая на фото, что у Разумовского узлы в лёгких вяжет, и сразу же становится тяжелее дышать, и хочется эту полуулыбку увидеть вновь, хочется почувствовать, как парень утыкается ему носом в затылок, хочется...       Серёжа отрывает взгляд от экрана и смотрит на Константина Игоревича, что уже битый час опрашивает успевших протрезветь свидетелей. Разумовский надеется, что это вовсе не пустая трата времени, что может найдётся какая-то зацепка, но сам до конца не уверен в этом.       Он почти ничего не знает о предыдущих случаях нападения на подростков, лишь в общих чертах, оттого неизвестность его почти пожирает изнутри, пока Серёжа старается представить возможные варианты исхода событий, к его сожалению самые страшные, потому что он не был уверен, что хоть какому-то из девушек или парней удалось сбежать от этого маньяка.       Разумовский вновь дрожит — телефон почти выскальзывает из его рук, и он поглубже прячет его в карман и сцепляет пальцы в замок. Успокоиться не выходит, но так он сможет хотя бы переждать.       — Серёж? — Гром-старший по окну костяшками пальцев стучит, чтобы подросток опустил стекло, и взгляд его сейчас едва ли чем-то отличается от взгляда рыжеволосого школьника. — Мы тут закончили, сейчас в отделение. Ты как, готов с нами? Нужно записать твои показания для протокола.       Серёжа поднимает покрасневшие, потухшие и полные горечи глаза на мужчину и кивает обречённо, а потом вздрагивает, когда Константин Игоревич по волосам треплет понимающе.       — Если будет сложно, мы прекратим, — занимая водительское сидение, успокаивает мужчина. — И, Серёж... Всё будет хорошо.       Разумовский в зеркало заднего вида смотрит на Грома-старшего и кивает, цепляясь за призрачную надежду как за спасительную соломинку. Ему хочется поверить, что с Игорем всё в порядке и он найдётся. Но слишком страшно разочаровываться, если этого не произойдёт.

***

      У Грома морок в голове, всё плывёт и искажается, будто он под толщей воды; ни голосов различить, ни полной грудью вдохнуть, ни конечностями свободно пошевелить у него не получается. Всё, что он может услышать, так это гудение, какой-то рокот, вибрацией отдающий по всему телу — с тяжёлой головой и туманным сознанием Игорь может только догадываться, как оказался здесь, в тарахтящей металлической коробке. В кузове, подсказывает ускользающее, но так старательно цепляющееся за попытку держаться бодро, подсознание. Парень головой двинуть старается, повернуть в сторону и оглядеться, но та, как годами не смазанный механизм, сопротивляется, и шейные позвонки оглушительно скрипят, и Гром от резкой режущей боли прикрывает глаза, но всё равно из последних сил дожимает, поворачивая лицо, и видит, замирая. Всего в нескольких сантиметрах от него без сознания лежит девушка. Бледная, с залёгшими под глазами тенями, осунувшаяся и как будто больная — Игорь часто видел таких на квартирах, где они с Серёжей коротали вечера. Игорь видел, как такие как она резиновым жгутом перетягивали себе руки, чтобы вколоть очередную дозу.       Он пытается подтянуть руку к лицу, но ничего не выходит, будто конечность больше не его, придавленная чьим-то телом, небрежно скинутым рядом. Сколько их вообще здесь?       Гром взглядом шарит по кузову и помимо девчонки-героинщицы находит ещё троих слева от себя — повернуть голову в другую сторону кажется адски сложным, как и фокусировать внимание на окружающих предметах, и ему чертовски хочется снова провалиться в забытьё, но Игорь упёртый.       Выдохнуть, не теряться и соображать.       Восемь. Восемь подростков, явно чем-то накачанных или обдолбанных. Игорю хочется зарычать, потому что, несмотря на туман в голове, у него складывается картинка, и догадаться, что здесь происходит, не особо сложно. Парень уже сложил два и два.       Желание подняться почти раздирает его, точит когти изнутри об его грудную клетку, потому что ему нужно хотя бы убедиться, что здесь нет Серёжи, что тот не завяз в этом дерьме из-за него. И Гром пытается собрать себя по частям; сначала вытягивает правую ладонь из-под чужого плеча, затем руку из-под поясницы какого-то тощего мальчишки. Приподняться получается, но держать голову прямо выходит с трудом, и Грома ведёт, пока он скользит мутным взглядом по сваленным в кучу телам подростков, а затем облегчённо выдыхает. Серёжи тут нет, он в безопасности. Хорошо.       Парень осторожно опускает голову назад, тяжело выдыхает и ощущает, как что-то сжимается внутри — хорошо, но пиздец. Он всё предельно ясно понимает, догадался, вспомнил в мельчайших подробностях слова отца и чувствует, как злость начинает закипать в нём. Игорю хочется зубами за свою жизнь бороться, да даже за этих незнакомых ребят тоже, но у него силы только на то, чтобы тело своё с огромным трудом на ноги поставить. А ещё хочется отключиться и провалиться в сон, пропасть в этом бессознательном и сделать вид, будто не очухивался сейчас, не осознавал. Хочется всё отрицать, что это происходит не с ним, но Игорь, сука, упёртый, и сдаваться просто так он не намерен. К отцу и матери, к друзьям, к Серёже хочется намного больше, чем просто так умереть ни за что.       Подтянувшись на руках, парень усаживается посреди бессознательных тел и упирается ладонью в пол, фиксируя положение и не давая себе вновь завалиться на спину. Ему кажется, что фургон виляет будь здоров, учитывая, как его шатает из стороны в сторону, но на деле автомобиль едет плавно, не встречая никаких поворотов на своём пути. А Грома всё равно ведёт, у него горизонт заваливается, и тело его совсем не слушается, а мозг работает на автомате, пока он к ручке двери кузова тянется. Та слабым его ладоням ожидаемо не поддаётся, и Игорь заваливается всей тяжестью своего тела, дёргает и к холодному металлу прислоняется лбом на мгновение — становится легче, совсем чуть-чуть, но легче.       А затем машина неожиданно тормозит, и Игоря клонит сначала в сторону, а после откидывает назад. Полутёмный кузов резко освещает утреннее солнце, когда дверь всё-таки открывается, и яркий свет слепит глаза, из-за чего высокую фигуру в плаще и с капюшоном, накинутым на голову, разглядеть не получается, сколько бы Гром не старался. Хотя времени на это у него и нет вовсе — парня грубо дёргают за плечо, вытаскивая из фургона, и от его вялых, заторможенных попыток отбиться так легко отмахиваются, что Игорь сквозь зубы гневно рычит. Но когда его хорошенько прикладывают головой к металлической двери, и он начинает терять сознание, все мысли о борьбе разом отходят куда-то далеко на задний план.