Росчерки

Знаков с самого начала было столько, что не заметил бы только слепой — либо запуганный и заботящийся лишь о том, чтобы не умереть, житель Кенабреса. — Я хотела его исцелить, но было слишком поздно, — изящно пожимает плечами Камелия, и Элейна кивает, зажимая снова открывшуюся рану под грудью. Ей нехорошо, очень нехорошо, а эта чистенькая опрятная девочка действительно умеет лечить, да и рапирой машет почти так же хорошо, как Элейна и Сиила — своими клинками. Камелия — хорошенькая девушка, вежливая и молчаливая спутница. На ее груди мягко блестит амулет из полированного змеиного черепа, и, кажется, общаться с этим амулетом ей интереснее, чем с ними. Что это — знак ее божества? Элейна не спрашивает. Она совершенно не похожа на своего отца — шумного, потного и грузного Хоргуса Гверма в безвкусном красном камзоле; пока они зачищали от демонов его богатый особняк, Элейна не раз изогнула бровь, увидев разбросанные по одной из комнат плетки, стеки и потертый кожаный ошейник. Она сопоставляет холодность и неэмоциональность Камелии, липкие взгляды Хоргуса и их с дочерью явную вражду — и начинает смутно жалеть Камелию, пока, впрочем, не делая никаких выводов. Это тоже был знак. Но не тот, о котором думала Элейна. Жалеть Камелию она перестает в тот самый момент, когда та заботливо подкладывает Уголек кусок печеного мяса и спрашивает, нравится ли ей есть что-то похожее на ее саму; девочка улыбается, не понимая издевки, а Элейне хочется намотать на кулак красивые черные блестящие волосы Камелии и несколько раз ткнуть ее лицом в отхожую яму. Больше у нее нет никакого желания общаться с этой высокомерной маленькой дрянью, а у Камелии однозначно нет желания общаться с кем бы то ни было — однако она все равно остается в лагере вместе со своим отцом, деньги которого очень помогают им держаться на плаву. Элейна терпит. В следующий раз они пересекаются во время нападения горгулий — дежа вю, подумала Элейна, снова увидев Камелию над растерзанным трупом крестоносца. Горгульи, спокойно объясняет Камелия; Элейне некогда разбираться, нужно собирать выживших и бежать искать тех, кого похитили. Не время и не место думать о личных антипатиях. — Боги, как отвратительно, все это мясо, — Камелия отворачивается, стараясь не смотреть на снятые скальпы и отрезанные пальцы тех, кого они не успели спасти; и, несмотря на замерзающие в глазах слезы, Элейна замечает румянец на ее щеках и странное придыхание. Как будто Камелия смотрит не на трупы, а на собственного возлюбленного, с которым ей не терпится лечь в постель; Элейна чувствует, как к ее горлу впервые подкатывает тошнота, вызванная не картинами человеческого разрушения, а прелестными темными девичьими глазами, заволокшимися сладким блеском. Позже были дела, дела, дела, целый круговорот дел — отремонтировать Дрезен, похоронить погибших и выкинуть за ворота тела демонов, наладить армию и успокоить впавшую в меланхолию Ирабет; Элейне совершенно некогда думать о Камелии, да и не хочется. Изредка она видит ее то рядом с заметно похудевшим и постаревшим отцом, то окруженной поклонниками — юные крестоносцы явно без ума от красивой девочки в кружевном платье; Элейна коротко здоровается и проходит мимо, чувствуя на себе холодный изучающий взгляд. Наказание за беспечность приходит в облике Аневии, влетевшей в ее кабинет одним поздним кутонским вечером. — Пошли, есть дело, — говорит она каким-то таким голосом, от которого у Элейны внутри что-то неприятно напрягается. И они идут. *** Камелия изящно жестикулирует и с легкой улыбкой рассказывает что-то о духе Мирейе, жертвах и ее желании закрыть Мировую Язву; рядом с ней на полу лежит разделанное, как свинина на рынке, тело молоденького крестоносца из Гальта, приехавшего в Дрезен месяц назад. Его звали Рерик, он поклонялся Дезне и через Рамьена выспрашивал у командора, есть ли кто-то у красивой дочки мецената Гверма. Он не был первым. И не собирался быть последним. Элейна молчит. — Все это я делаю для того, чтобы мир стал лучше, — Камелия замолкает и смотрит ей в глаза. — Вы же поможете мне, командор? — Да, конечно, — отвечает Элейна. И молниеносно всаживает ей в грудь кинжал. …То, что остается от Камелии, через несколько дней находят у ворот Дрезена. Бедовая девчонка, судачат жители — поди бегала к кому-то на свидание, да и нарвалась на демонов. Элейна вытаскивает из ящика стола и давит каблуком амулет из змеиного черепа, в котором нет ни следа такого рода магии — у нее хватает знаний и опыта, чтобы определить это сразу; Камелия очень зря решила врать бывшей воровке из Нумерии, добывавшей для серьезных людей серьезные магические вещи. Амулет рассыпается в пыль, а Элейна клянется больше никогда не пренебрегать знаками.