Росчерки

В мире рыцаря Стонтона Вейна есть только черное и белое. Демонов надо убивать. Невинных людей надо спасать. Все просто и понятно. Стонтон Вейн командует отрядом, утирает со лба пот и бранит шумную и непокорную юную Яниэль; им всем нелегко, но Клинок Доблести на месте, а значит, надежда есть. Есть надежда, и есть она — его свет, его сияющая луна, его любовь, нежданно-негаданно найденная среди запустения Язвы; что с того, что она — эльфийка, а он — дварф? Ее глаза, прекрасные яркие глаза, светят и ведут его в темноте. Темнота? Темнота — ничто. Стонтон Вейн верит в Торага, победу и нее. Кучки демонов — разрозненные, слабые, глупые; вот-вот его отряд отстоит Клинок, и тогда — только победа, только свет, только счастье. В ослепительно-белом Стонтон Вейн не видит черных пятен. Зато черные пятна видят его. …Лица его товарищей-крестоносцев расплываются, размываются, превращаясь в глумливые рожи демонов, а Клинка больше нет. Дрезен пал, и демоны шествуют по нему, как полноправные хозяева, вырезая, выламывая из тел кости, выпивая кровь и выедая мозг всех, кто остался внутри — мирных жителей, детей-послушников, приехавших из Кенабреса жриц Иомедай. Все они обречены, и Стонтон смотрит. На то, как вздергивают на пики отрезанные головы тех, с кем он еще недавно, смеясь, распевал на привалах песни. На то, как выводят на мороз и обливают ледяной водой отказавшихся сдаться крестоносцев. На то, как варят, словно кусок мяса, в исцеляющей купели Саренрэй командора Дрезена. Она стоит рядом с ним — заливается хохотом и тыкает пальчиком с острым коготком в истекающих кровью и падающих на пробитые колени солдат. — Моя радость, ты ведь не хочешь оказаться на их месте? Стонтон, сердечко, я слишком тебя люблю… У нее больше нет сверкающих глаз — вообще никаких глаз нет, потому что у демонов-лилиту не бывает глаз. Стонтон смотрит. Стонтон не отвечает. Стонтон знает, что должен быть там, где они. Стонтон не делает ни шагу. *** В мире предателя Стонтона Вейна есть только белое и черное. Вину надо искупать. Себя надо ненавидеть. Вот только на самом деле он ненавидит не себя — а весь мир. Королеву, милостиво подарившую ему жизнь. Горожан, плюющих ему в лицо. И, конечно же, ее. Минаго. А может, наоборот, любит — только ей, только Минаго не все равно. Стонтон не знает. В его мире до сих пор нет ничего, кроме черного и белого — прям как у настоящего крестоносца, хрипло смеется он и целует ее в алые кровоточащие губы. И даже почти не сопротивляется, когда новый командор — фитюлька с длинными, золотыми, почти такими же как у Минаго волосами, совсем не похожая на сурового старика Верстола — бросает ему прямо в грудь точную ледяную стрелу. В его изломанном, развращенном, расплавленном скверной черно-белом мире он все еще считает себя рыцарем. И наконец-то умереть решает — правда, запоздав на семьдесят лет — тоже как рыцарь.