Давай, беги!

      Перед глазами всплывает вереница болезненных воспоминаний. Драки, приступы ревности, грубость, те девушки на видео… Ты думаешь, действительно ли всё это имело значение? Теперь ты сомневаешься, что в принципе испытывала хоть какие-то чувства. Кроме постоянной обиды и униженного, растоптанного самолюбия. И редкие, до блаженства приятные чувственные моменты. Смерть — не наказание. Ни ты, ни неизвестный в маске не уполномочены решать, кого наказывать и за что. Ты целишься, как умеешь, чёрные пустые глазницы на тебя больше не смотрят. Раздаётся громкий хлопок.

***

      Что произошло дальше, ты не помнишь. Точнее, помнишь смутно. Сейчас вы в доме, на улице множество полицейских, ты трёшь ладони, и думаешь, замажет ли тоналка синяк. Тебе больно говорить, приклад оставил огромный синюшный след на скулах с правой стороны. Кто-то из полицейских сказал, что могло выбить челюсть, но тебе повезло. Говорить всё ещё неприятно, поэтому ты сидишь, нервно потирая руки, и недовольно дуешь губы. Как ребёнок. Вести себя иначе ты просто не можешь, всё из-за Гречкина-старшего, что нависает над тобой, как орёл над гнездом с чужими птенцами. Вот-вот заклюёт живьём. — Ты должна была сразу вызвать полицию! Какого хрена ты схватилась за оружие? Чудо, что промахнулась.       Ты поднимаешь на него хмурый, почти угрожающий взгляд. Вы смотрите друг на друга молча, объяснять что именно так всё и было, у тебя нет ни физических сил, не здоровья, не желания. Ты больше не боишься седоватого мужика в сером костюме, нет, в Гречкине-старшем нет ничего, что могло бы пугать. Тот человек с клювом и мантией, вот он пугал куда больше. Кирилл сидит в кресле напротив, трясущимися пальцами сжимает бутылку чего-то крепкого… ты не особо интересуешься его самочувствием. В один миг все чувства к нему меркнут, пелена падает с глаз. Жив и ладно. Тебе интересно, кто обезвредил нападавшего, если ты промахнулась. — Заткнись. — Набравшись смелости, бросает Кирилл. Он даже, о Боже, посмотрел прямо на отца. Гречкин-старший медленно оборачивается — Она мне жизнь спасла. — А я вытащил из тюрьмы. Так что заткнёшься ты.       Так и происходит. Он затыкается, уводит взгляд. Ты только фыркаешь, слегка насмешливо. Челюсть болит, на язвительную улыбку тебя не хватит. Но почему-то именно так ты и представляла, отец скажет и Киря заткнётся. Гречкин-старший ставит руки на подлокотники твоего кресла, нависает, полностью лишая тебя возможности встать. Ты видишь только его глаза, серо-зелёные, почти болотные. И он смотрит в твои, словно внушая собственную волю. — Сейчас мы поступим так. Тебя отвезут домой, кто-то из моих. Дома ты сразу заболеешь и так, что бы журналисты не… — Спасибо, я сама. — Проговариваешь ты, стараясь не жмуриться от боли. Гречкин-старший выпрямляется и думает, как поступить дальше. Промолчать или разразиться новым скандалом.       Видимо, он выбирает первое. Потому что ты успеваешь встать, подобрать рюкзак, который уже как-то оказался внизу и выйти из дома. Перед выходом ты бросаешь на Кирилла короткий взгляд, ты думала, вы расстанетесь иначе. Возможно, ты дала шанс, если бы он обернулся, если бы он сделал хоть что-то. Но ты просто уходишь. Его отец выходит следом, ты слышишь, как каблуки его ботинок стучат по полу, пока ты не оказываешься на улице. Мужчина останавливается в дверях, наблюдая как уверенно ты проходишь мимо полицейских, спускаешься по ступенькам и уходишь по тёмной аллее к воротам. Где, наверное, вызовешь такси. Он смотрит тебе в след, настолько хватает фонаря, пока тьма не поглощает твой силуэт. (История окончена)