"Вампир на прицеле"
31 октября 2013 г., 02:43
Миона оглянулась по сторонам, доставая из кармана небольшую фотографию. Аккуратно смахнув с нее крупицы снега, она поцеловала человека на фото. Щеки тут же залились красным румянцем. Келли вновь осмотрелась, бережно убрав фото в карман. Постукивая маленькими каблучками, она торопилась в магазин. В руках шуршал большой лист со списком того, что надо купить. Дыханье чуть сбилось. Она резко остановилась, поднимая глаза на стенд, что рабочие крепили к земле. Высокая афиша, высотой в два с половиной метра. Келли быстро вынула снимок, возвышая его на уровень лица, что было на плакате. Лицо стало багровым. Миона спрятала нос в шарфе, хихикнув.
— Опять он, — пискнула девочка, наклонившись чуть вбок. Вдоль по улице стояло еще четыре таких щита.
— Красивый, — выдохнула она, улыбаясь. На первом плакате, что был перед ней, возвышался Том Каулитц. Следом за ним был Билл. На остальных двух — двое парней и какой-то логотип. Миона их не знала, поэтому особо не обратила внимания. Томас был неузнаваем. Белый фон, Каулитц старший, образ оборванца и его скулы. Келли неуверенно подошла к плакату, поднимаясь на мысках. Руки коснулись холодного нарисованного рта. Она нежно провела тонким пальцем по нижней губе, вырисовывая контур. Пластмасса ответила ей холодом. Жгучим таким, как в морозильнике. После ткнула ногтем в родинку. Тертый табак смотрел на нее в упор. Миона смущалась, сама не понимая, от чего.
— А ты меня любишь? — спросила она у картинки, склонив голову набок, смеясь одними глазами. — А вот я влюбилась, — глупо кивнула Келли, погладив фото по подбородку. Она опять покраснела, когда поняла, что призналась в этом. Но кому? Картинке посреди улицы!
Как глупо…
Но она и правда любила Тома. Он был добрый, всегда разрешал ей играть в его ноутбук и никогда не злился на нее, как Боб. Смешная, наивная, детская неосознанная любовь. Самовнушение.
Щелчок.
— Не двигайся, — мужская рука прижала ее к себе, грубо схватив за плечо. Ментол. Жвачка. Запах кофе. Она не знала, кто это. Но со спины чувствовала угрозу. Холодный пистолет коснулся ее щеки. Ветер тут же спрятал его в ее волосах. Еще один щелчок. Она посмотрела на людей, которые проходили мимо, сидели в кафе или в машинах. Но словно никто не видел, что здесь происходило. Нижняя губа как всегда задрожала. Что делать? Кричать? Или он выстрелит прямо здесь? Господи, как страшно. Скачок сердца. Дробью где-то в глотке. Невнятный писк. Резкий сигнал машины по правую сторону. Громкие голубиные взмахи крыльев. Белый шар перед глазами.
Безысходность.
— Веди себя естественно, — приказал мужчина, больно сжав ее плечо.
— Звони своим…
Пустота. Уродливая пустота. Странно и страшно. Внутри сейчас действительно очень пусто. Холодно. Постоянно холодно. Раньше такого никогда не было. Нет ничего. Просто…пустота. Меня выпотрошили. Амфетамин больше не спасает… Неужели уже…близко?
— Эльза! — кто-то сильно хлестанул ее по щекам. — Дэлфор, ты меня слышишь? Черт возьми, скажи уже хоть слово! — новый удар, слабее. — Рита, перестань, — знакомый голос раздался где-то над ухом. Ее взяли за руку, резко потянув куда-то. Но Эл уперлась, не желая шевелится. — Я не понимаю, что с ней? — Эмбс всплеснула руками, посмотрев на Билла. Тот держал одержимую, злобно сверля ее взглядом. Никто. Ничего. Не понял. Джейсон обеспокоенно осмотрел всех, захватив с кухни стакан воды. Эльза просто зашла в дом, истошно рыдая. Это были ее первые слезы. Первая истерика с приступами заикания. Эл умела держать себя в руках. Всегда. А теперь она стоит посреди гостиной, плачет взахлеб, не в силах произнести ни слова. Просто припадок. Дело явно было не в амфетамине. Тут что-то похуже. — Келли, — вырвалось из глотки с залпом слез. — Двести тысяч, — голос надорвался. Она достала из кармана какую-то записку. Тирита быстро выхватила ее, вчитываясь в размытый текст. — Эльза, тебе нужно успокоиться, — медленно, успокаивающе проговорил Билл, аккуратно дотронувшись до ее руки. — Это мы виноваты! — она толкнула его. — Мы все виноваты в том, что она сейчас в руках у этого зверя! — резко обернувшись к Джейсону, она двинулась к нему навстречу. — Если бы не ты, мы бы сейчас были дома, а не здесь! Если бы не ты, Миона была бы сейчас с нами! — когда она почти успела схватить Сэмуэла за рукав, Вильгельм резко перехватил ее руки. — Прекрати вести себя, как ненормальная! — он грубо толкнул ее в сторону лестницы. Заломив Эльзу, Каулитц потащил ее вверх по лестнице. — Разберитесь, а я пока приведу ее в чувства, — он насильно затолкал Дэлфор в свою комнату. Громко хлопнув дверью, он протолкнул девушку вперед. Она упала на колени, сильно ударив кулаками по полу. — Господи, как беспечно, — завыла Эл. — Нельзя было вести себя так безрассудно, — она услышала за спиной чирканье зажигалки. Билл присел рядом, строго осматривая ее. Откуда взялись эти ссадины на лице? Откуда этот безумный, металлический взгляд? Хлопнув своими опухшими глазами, Эльза вырвала из его рук сигарету. — Ты труп, Каулитц, — как сумасшедшая проговорила та. — Так же, как и мы все. Мы — покойники. Это конец, — она затянулась слишком протяжно, слишком много, отдавая сигарету обратно. Трюмпер молчал. Смотрел на заплаканную Эльзу и не знал, что сказать. Смятение. Ее щеки горели от ударов Риты. — Чтобы там ни случилось, не надо так паниковать, — он аккуратно убрал мокрые от снега пряди волос с красных щек. — Все будет… — Нет, Билл, не будет! — перебила она его. — Ничего уже не будет хорошо. Мы сами во всем виноваты, — Каулитц покачал головой. Он смотрел на девушку и не узнавал ее. Эта была не та Эл. Не та! Дэлфор, за всей своей мрачностью, всегда верила в свои силы. Верила в то, что у них все обязательно получится. Эльза дернулась. Дверь внизу громко хлопнула. Эл вылетела из комнаты, переваливаясь телом через перила, чтобы посмотреть, кто пришел. Старший Каулитц вернулся. Рита шмыгнула носом, протянув ему записку. В ней четко и ясно было написано: «Я слишком долго ждал. Двести тысяч и девчонка останется жить. Михаэль». Томас крепко обнял Риту, утирая крупные слезы рукавом своего свитера. Вильгельм спустился к концу лестницы, подозвав Джейсона. Каулитц долго смотрел ему в глаза, небрежно засунув руки в карманы. В голове была карусель. Поток мыслей сбивал другой поток. Авария в разуме. Столько времени прошло, а Билл до сих пор ничего и не понял. Ему никто не рассказал правду. — Я до сих пор не знаю, почему нас хотят убить, — Сэмуэл нервно сглотнул. — Джей, сейчас ты обязан мне все рассказать. Медлил. Оттягивал то, что выдирало ему куски глотки. Рвало гортань уже очень давно. — Хорошо, — прохрипел он в ответ. Плечи сковала неловкость. Этот взгляд мешал Джейсону сосредоточиться. Но сделав резкий выдох, он продолжил: — Я брал у Михаэля в долг наркотики. Наркотики пытался продать подороже, имея с самого дешевого товара прибыль, равную золоту. Я работал вместе с парнем. Его звали Мальком. Несколько раз у нас получилось провернуть это дело с наркотиками. Но потом Мальком просто обманным путем продал весь товар за фальшивые деньги. Я ему мешал. Я только потом это понял. Мальком всегда меня ненавидел. Решил убрать с дороги и, по-видимому, со свету. Я понял это только тогда, когда у меня на руках была выручка в десять тысяч фальшивых евро. Я не смог отличить подделку от оригинала. Вот и попался. Конечно же, Михаэль обо всем узнал. Таким образом, на меня повесили долг в десять, а после уже в двадцать тысяч. В данный момент, как вы все успели догадаться, сумма выросла до двухсот тысяч евро. Только, при чем здесь Билл? Вереница. Карусель непонятности. — Забавно, — равнодушно хмыкнул Каулитц, посмотрев на Риту и вернувшегося Рокки. — И что, до сих пор никто не хочет принять помощь от нас? — тертый табак впился в Эльзу, которая медленно спустилась, поравнявшись с ним. — Святоша, — она сильно толкнула его плечом, уходя куда-то. Вильгельм прислонился к стене. — Кто-то должен сообщить Бобу, — продолжила она. Резкий звонок в дверь заставил подскочить на месте Риту, которая сильнее впилась в объятия Томаса. Младший брат стремительно ушел в свою комнату. Он не хотел видеть этот момент. Как радостный Лоури зайдет с кучей вкусной еды. Он улыбнется и только после этого заметит пять испуганных лиц. А когда обо всем узнает, то на холодильнике останется глубокая вмятина. Томас ему ничего не скажет, понимая чувства бейсболиста. Они все утрут ему слезы. Джейсон откроет бутылку водки и пару рюмок вольет в Боба. Он будет винить себя. Эльза убежит, а после вернется с двадцатью тысячами своей последней зарплаты. Аккуратно оставит на столе, со слезами поднимаясь на второй этаж. Откроет комнату Билла. Он будет лежать на большой кровати, спиной к двери, с головой под пледом. В его комнате пахло снегом. Не удивительно. У него всегда настежь открыто окно. Эльза бережно закроет за собой дверь, не сдерживая всхлип. Билл испуганно вытащит из-под пледа голову, слегка повернувшись. Дэлфор медленно подойдет к нему, стискивая кухонное полотенце в тонких руках, которым утирала слезы. — Прости, — пискнет Эл, закрыв лицо тряпочкой. Каулитц нахмуриться. Так, как может только он. После, звеня браслетами, обхватит тонкую талию руками, утаскивая к себе под плед. — Прости меня, Билл, — рыдала она, утыкаясь носом в его подушку. Вильгельм накроет себя и ее с головой под покрывало, прижимаясь губами к ее растрепанной челке. — When I see your face*, — напоет он, слегка хрипло. — Thereʼs not a thing that I would change. Cause youʼre amazing. Just the way you are. — эта песня была совершенно не уместна. Но Каулитц хотел ее спеть Эльзе. Он удивился, откуда помнит слова. Трюмпер услышал ее сегодня по радио, когда ехал в студию. С легкими помехами. Но запомнил вплоть до аккордов. Запомнил и захотел спеть именно ей. Никому кроме нее. Только Дэлфор и только в лицо. Искал подходящий момент. Да и какой в такой ситуации может быть момент? Не до песен было. И сейчас, по сути, не до песен. Однако он поет ее здесь и сейчас. В самый неподходящий из неподходящих моментов. — And when you smile, — продолжая петь, он крепко обнимал Эл. Под пледом было невыносимо жарко. Но почему-то никто не проявил желания вылезти. Отсюда были не так слышны крики его брата, который пытался успокоить Лоури. Не было слышно битья посуды, визгов Риты и мычания Джейсона. Под пледом не было того мира. Под пледом можно укрыться. Под пледом только Билл и Эльза. Боль осталась снаружи. Тут Дэлфор засыпает под хриплое пение Вильгельма, прижимаясь мокрым лицом к футболке. И пока они там кричат снаружи, Каулитц смотрит в эти кубовые глаза, с волнением произнося слова. — The whole world stops and stares for awhile. Cause girl youʼre amazing. Just the way you are, — боль осталась за пледом. Мира не существует. Галактики нет. Есть легкий свет от маленького фонарика с ключей Каулитца. Свет между двумя измученными лицами. Бледно-оранжевый. Ее лицо было еще худее. Выставляя напоказ черные очертания теней ее скул. Теплый табак. Разбавленный ультрамарин. Кислорода все меньше. — Oh you know, you know, you know, Iʼd never ask you to change*, — это спасало. От того, что было там, за покрывалом. От усталости. От непонятных проблем. Мир за пределами ткани им больше не нужен. Свет, ультрамариновый табак и голос. Раньше она его ненавидела. Но он ее спасает. Пытается спасти. Даже сейчас поет ей колыбельную. Пусть она не знает слов, не понимает этот язык, но в голосе что-то было. Надежда. Именно она. Теплая, жаркая, оранжевая надежда. Как свет от фонарика. — If perfect is what youʼre searching for. Then just stay the same. — When I see your face. Thereʼs not a thing that I would change, — слезы на щеках высохли, оставляя в напоминание только жаркие покалывания. И вдруг так сильно захотелось улыбаться. И она сделала это. Плотнее сомкнула губы, чтобы не заплакать и улыбнулась. Каулитц осторожно погладил ее пальцами по подбородку, смахивая новые крупицы жидкой соли. — Cause youʼre amazing. Just the way you are. — And when you smile. The whole world stops and stares for awhile, — они обязательно спасут Миону. Она обязательно будет жить. И все эти истерики будут напрасны. Эльза только сейчас это поняла, когда Каулитц прикоснулся губами к ее лбу. Чтобы ни случилось, Келли останется с ними. — Cause girl youʼre amazing, — это действительно помогает. Жить. Не задыхаясь от пыли. От окружающей, невидимой пыли проблем. Даже под темным пледом есть свет. От фонарика. Он маленький, но он есть. Значит, свет есть везде. Тьма всегда стремиться стать светом. Обильным. Любая тьма когда-нибудь исчезает. Главное, чтобы свет оставался светом. — Just the way you are. — Just the way you are, — повторила Дэлфор, закрывая глаза. Anthem Lights — Just the Way You Are (Acoustic) *Когда я смотрю на твоё лицо, — напоет он, слегка хрипло, — Я понимаю, что не изменил бы в нём ни черточки. Потому что ты потрясающая. Такая, какая есть. — А когда ты улыбаешься, — продолжая петь, он крепко обнимая Эл. — Весь мир на мгновение замирает и смотрит в изумлении. Потому что ты, детка, великолепна. Такая, какая есть… — Знаешь, знаешь, я бы никогда не попросил тебя измениться, — это спасало. От того, чтобы снаружи. — Если ты ищешь совершенства, тогда оставайся собой. — Когда я смотрю на твое лицо, я понимаю, что не изменил бы в нем ни черточки, — слезы на щеках высохли. — А когда ты улыбаешься, весь мир на мгновение замирает и смотрит в изумлении. — Потому что ты, детка, великолепна, — это действительно помогает. — Такая, какая есть. -Такая, какая есть, — повторила Эл, закрывая глаза.*Келли Миона — это взрыв. Огромный, химический взрыв. С последствиями. Она попала к нам в возрасте двенадцати лет. Ее нашел Боб. Она сидела перед собственным домом и плакала. Лоури говорит, что она истошно кидала таблетки в лужу, раздавливая их ногами. Боб просто взял и забрал ее с собой. Она принимает наркотики с одиннадцати лет. Ее заставил родной брат. Джон, ее брат, напичкал малышку дешевыми экстази. В дальнейшем она успела попробовать все, кроме героина. Она боялась своего брата. Она плохо училась в школе, часто прогуливала уроки с подругами и никогда не делала домашнее задание. Джон обещал рассказать об этом отцу и матери. Келли просто боялась, что он ее сдаст. Какая в этом выгода была у брата Мионы, мы так и не смогли понять. Однако он управлял маленькой Мионой, как хотел. Что может сделать ребенок в одиннадцать лет? Ничего. Вот и она не смогла. После она призналась нам, что лучше бы Джон рассказал все. Пару месяцев домашнего ареста, никаких карманных денег и телевизора. Это слишком мало за потраченную жизнь и за проданную душу. Она очень жалеет об этом. Но братец хорошо подсадил ее на препараты. Если бы не глупости Келли, она сейчас жила бы обычной жизнью шестнадцатилетнего подростка. Миона верит Бобу. Она любит его, потому что он ее спас. От злого брата. Он заботиться о ней. А мы верим Лоури. Знаем, что он ее никогда не обидит. На самом деле, она многому нас научила. Как радоваться новому мультику, первому солнцу после долгой зимы и ожившим цветам на подоконнике. Она научила нас замечать все эти мелочи. Без нее их было не видно. Мы вырастили ее. Но такое ощущение, что это Келли периодически воспитывает в нас тех самых умерших некогда прекрасных счастливых детей, которыми мы когда-то были…
— Снег пошел, — хмыкнула Рита, подставив ладони под новый первый снег. Два дня до нового года. Вновь пошел снег. Первый миллион слабых снежинок. Первый выпавший. Первый не смелый. Первый миллион растаявших крупиц порошка. Природного, морозного, жгучего порошка. Миллион треснувших позвоночников. Хрупких, стеклянных, почти прозрачных. Со стоном гибли в парах вечернего кофе на веранде. Не успевая долетать до воды. Таяли прямо в полете. Не умирали только на Эмбс. На трупах никогда ничего не тает. Особенно на трупах, чья душа была закопана в глубинах рыхлой, холодной декабрьской земли. На трупе по имени Тирита снег не умирал. Не таял. Не стонал и не ломал позвоночники. Облепил ее. Как много перьев. Шаловливые. Капризные. Игривые перья. Соприкасался со слезами. Но все равно не таял. Снег хотел жить на трупе. Хотел быть на нем. Первый миллион хотел быть прямо на Эмбс. Спрятать ее. Укрыть. Почти украсть у декабря. Украсть перед Новым Годом. Вор. Наглый, холодный, безжалостный вор. Зимний вор. Предатель. И Рита сдалась. Смотрела куда-то между веток деревьев. Взгляд искал опору. Не нашел. Вернулся к корням облезлого дуба. После, опять зарылся в ветках. Опоры нет. Пустота. Она проваливалась в пустоту между ветками. За ними была тьма. Ночная тьма. Где-то в кроне деревьев прятались звезды. Где-то они точно были. Но там только тьма, посеревшие деревья и сгусток одинокой тучи. Опоры нет. Глаза искали стену. Искали то, на что можно смотреть. Но ни на что не хотелось смотреть. И глаза нельзя было закрыть. Ничего нельзя. Жить нельзя. Дышать нельзя. Нельзя двигаться. — Снег пошел, — шмыгнула носом Эмбс, повернув голову к Томасу, чтобы оповестить его об этом. Он стоял тут всегда. Ей так показалось. Сколько она себя помнит, то он был тут всегда. Так же, как и сейчас. Опираясь правым плечом о косяк двери, что вела на веранду. Смотрел так же пристально. Так же с болью. Сложив руки на груди. Как только они пришли сюда, он не пошевелился. Смотрел на Эмбс, ожидая хоть что-то. Прихода того самого первого, нового порошка. Когда растает на ней снег. Когда тьма исчезнет. Каулитц присел рядом на лестницу, отставив горячую кружку в сторону. — Скажи, мы все еще живы? — она посмотрела на него с надеждой сумасшедшего. — Том, мы, правда, еще живы? — рваные выдохи. Слезы бились о джинсы, громко ударяясь о грубую ткань. Он осторожно обнял ее одной рукой. Снег на ней все так же не таял. Все так же налипая, как на горький мед. Новый миллион. Липкий порошок. — Мы никогда не умрем, — ему хотелось в это верить. — А она? — ее голос скрипел. Как заледеневшие ночью петли окна. Скрипел от бессилия. От истерики, которая была готова вот-вот начаться. — Пока вы верите… — Том запнулся. Что-то в этих словах было не то. Совершенно не то. — Пока мы верим, что она будет жить, пока мы будем бороться. Она никогда не умрет. Никто никогда не умрет. — А если снег не растает? — она окинула себя взглядом. Она заметила это. Что перья бьются об Каулитца и исчезают. А на ней нет. Она заметила. И ей стало страшно. Жива ли она? На живых снег не задерживается. Тогда она мертва. Мертва в другом мире. Где нет опоры. Ни для чего. Просто безграничная пустота и сухие деревья. Истерика. Бред сумасшедшего. Удушье. Собственными руками хватаясь за горло, чтобы почувствовать хоть что-то. Время остановилось. Снег все так же размеренно падал. Мучительно медленно. Запрещено криво. Падал на труп. Все остановилось. Тьма цеплялась за ветки деревьев. Просилась наружу. Так жива ли она? Жив ли он? Кто-нибудь вообще существует? Бессилие. Сидишь и не можешь пошевелиться. Хочешь, а тебя что-то не пускает. И смотришь, как белые хлопья пуха разрезают на части воздух вокруг тебя. Все так же катастрофически близко. — Посмотри, — чуть хрипло прошептал он ей в висок, обнимая. — Он уже растаял, — Эмбс не сдержала всхлип, утыкаясь носом ему в колени. Протяжный писк сорвался с ее покусанных губ. Перьев больше нет. Только мокрые капли, похожие на крупные бусы, скатывались по лицу, рукам и одежде. Смерть закончилась. Или же Трюмпер тоже умер? Все-таки она прекратила умирать. Перестала застывать. Опора есть. Опора Томас. На него можно смотреть. На его родинку. На его брови. На его нос. На нем опора. Глаза не путались в ветках. Не скакали к корням деревьев. Каулитц держал ее взгляд. Держал теплеющее тело. Оно готово было остыть. Томас не позволил. — Том, — истерично шептал оживший покойник. Она пыталась кричать шепотом. Получалось дико. Как умирающий немой. Он пытался кричать. И него получалось. Спасенный немой. Он кричал своим первым шепотом. — Том! — она резко поднялась, посмотрев в его испуганное лицо. — Я жива, — сумасшедшая. Но Каулитц ее понимал. Неистовая боль. Осознание, что ты все-таки не умер. — Мы живы! — новая истерика. Новый взрыв слез. Он погладил ее по черным спутанным волосам, улыбаясь немного уставшей улыбкой. После выдохнул, блаженно посмотрев на подругу и почти еле слышно повторил: — Он растаял.После понедельника мне не хочется жить. Я не люблю понедельники. Кто-то не любит их из-за работы. А я не люблю их уже пять лет. И не буду любить еще столько же. Может больше. В этот день случается что-то не то. Умирают мои родители, я ломала руку, болела воспалением легких, мне приходят огромные счета за дом. Чертовы понедельники. Моя жизнь — понедельник. Один большой первый день недели. Нет вторников, никогда не будет пятницы. Келли тоже пропала в понедельник. Но с Каулитцем я познакомилась в четверг. Четверг — это новый понедельник? Может, это все предрассудки? И ничего, по сути, не происходит? Билл же не пытается убить меня, сломать мне руку, уничтожить уже мертвых родителей. Он пытается воскресить меня. Копается в моем мире, в котором я не хочу, чтобы он копался. Он испачкается. Он — человек четверг. Хороший это теперь день или нет, я не буду загадывать. Время покажет. Сейчас он самый лучший день недели. Даже лучше, чем воскресенье. В воскресенье у меня выходной и идет любимый сериал по телевизору. А он лучше воскресенья. Но… Господин Четверг, пожалуйста, не будь понедельником.
Рокки уныло сидел за барной стойкой на кухне, без интереса пролистывая журнал. Все спали. Только тиканье больших часов его раздражало. Рита во сне хлюпала носом, что-то бормоча в подушку. Она сегодня не бегала, как обычно. Джейсон спал как убитый. А Боб… Лоури просто отключился, не делая каких-либо движений. Они застыли. Мира больше не существовало. Ничего больше не было. Только противные часы, которые то и дело отсчитывали сколько они уже просидели без Келли. Сколько успели потерять времени. В пустую потраченные слова и слезы. Противные, огромные, настенные часы. Рокки их ненавидел. Потому что они словно толкали в спину, торопили, не давали думать. Громко стуча. Отсчитывая каждую ценную секунду, которую они уже потеряли. Несколько часов в интернете не дали ему никаких результатов. Он не смог вычислить, где находиться Келли, где живет Михаэль и где он может прятаться. И его это жутко бесило. Бровь хакера медленно поползла вверх, когда он на автомате перевернул страницу и наткнулся на слоган: «Второй большой тур Tokio Hotel!». — Так вы у нас звезды, — пожал плечами Вэнуэль, вчитываясь в текст. Да, он слышал что-то подобное. Группа появилась чуть больше года назад. Успех был, но пока не значительный. И вот они собираются во второй свой грандиозный тур. Точная дата пока неизвестна. Он уставился на фотографию, где его нынешние друзья были совершенно в другом амплуа. Такого он не ожидал. Ни от Билла, ни от Тома. Хотелось расспросить их об этом. Но не сейчас. Ни завтра. Ни когда-либо в ближайшее время. Нужно было решить первоочередные проблемы. А поболтать по душам они еще успеют. Отложив журнал в сторону, Рокки услышал, как его компьютер издал знакомый писк. Быстро ринувшись к аппаратуре, он улыбнулся. — Нашел, — победно прошептал Рокки, вчитываясь в сообщение от своего знакомого.
