Амфетамин

Мои родители были удивительными людьми. Да, для любого ребенка его родители самые лучшие. Но у меня о них остались особенные воспоминания. Мою маму звали Адельфиной. Папа ласково называл ее Финькой или Финечка. Маму это жутко злило, но она никогда ему не говорила, чтобы он прекратил так ее называть. Она была самым лучшим поваром. Ну, по крайней мере, в детстве мне так казалось. Она любила печь нам каждые выходные печенье с кокосовой крошкой. Сейчас такие можно купить в магазине. Но…у мамы они были вкуснее. В магазине самое не вкусное печенье. Оно черствое. Мама работала в магазине детских игрушек. Место, где работаю я, находится по одной улице с ним. Каждый вечер, когда я иду с работы, останавливаюсь, чтобы поглазеть на витрину. Возможно, ищу ее глазами за тем самым огромным кассовым аппаратом. Впрочем, это как-то не важно. Я же знаю, что ее там не найду. Она любила читать книги по вечерам, сидя на кухне. Покупать нам разные ненужные вещи. Мама пыталась вытаскивать нас на пикники, которые мы всегда с Эмилией ненавидели. Адельфина хорошо знала историю, поэтому постоянно что-то рассказывала нам с папой во время ужина. Он ее никогда не слушал, понуро смотря в тарелку, кивая со словами: «Дорогая, мы же не в школе». Платья, которые у меня были, она шила своими руками. Теперь я жалею, что так и не одела ни одно из них. И от нее всегда пахло дорогими французскими духами. Папа за бешеные деньги заказывал их Адельфине, хотя терпеть не мог этот запах еще до свадьбы. А маме нравились. Ричард Дэлфор — это мой отец. Я уже рассказывала, кем он работал и что с ним стало. Но это был самый нереальный папа из всех. Когда родилась Эмилия, он сделал татуировку с ее инициалами у себя на груди. Когда она пошла в школу и стала увлекаться классической музыкой, в протест ей он сделал еще одну татуировку с символикой группы «Kiss». Эмилия в одно время хорошо играла на фортепьяно. И когда она садилась заниматься, он влетал в комнату со своей гитарой и большими колонками, наигрывая что-то и репертуара «AC/DC». Он любил хороший рок. Он утверждал, что она очень нудная была в детстве, и он хотел разбавить ее жизнь яркими красками. Не знаю, правильно было с его стороны так говорить или нет. Когда родилась я, на его теле появилась еще одно тату с моими инициалами. Мы с Эмилией были очень разными. Я разделяла взгляды отца, а она матери. Он разрешал мне не ходить в школу, таскал на разные рок-концерты и покупал футболки с символикой мировых рокеров. Мы с ним могли по дороге в школу свернуть в любимое кафе-мороженое и просидеть там до самого вечера, напрочь позабыв про учебу. Моя комната была в плакатах и металлических побрякушках. Он поддерживал мою любовь к хаосу и прочему беспорядку, специально приходя после того, как мама убралась и раскидывал мои вещи, весело напевая песню «Big Gun». Но одного я не умела точно. Это играть на гитаре, как отец. А может, я просто не старалась. Но когда папа брал в руки свою любимую красную электрогитару и носился за Эмилией по квартире, выкрикивая знаменитые песни ей на ухо, было действительно классно. Хотя мама была в ужасе. На одном из концертов он договорился, чтобы меня вытащили на сцену. Не помню, что это была за группа, но с тех пор у меня осталась подписанная майка с неким слоганом: «Нашему маленькому фанату от Giu.T/T». Перед смертью, он сделал себе еще несколько тату с группой «Metallica» и «The Rolling Stones». Последняя надпись, которую он так и не успел закончить, должна была гласить: «Мы не из тех, кто стремиться к новому повороту. Мы их тех, кто создает их собственной жизнью». Они были совершенно разными. Папа терпеть не мог ее вязаную шаль, а она в свою очередь кричала на него из-за его «ужасной» музыки. Они спорили каждый день, кто будет делать нам ланч в школу, сколько заплатить за бензин и почему мы должны есть арахисовое масло каждую среду. Но они любили друг друга. Странно. Я никогда не верила в эту любовь. Людям удобно любить нужных людей. Но им было неудобно любить друг друга из-за нужности. Очень странно. Наверное, это единственная любовь, в которую я готова поверить. Они не шаблонные. Они другие друг для друга. Маме неудобно было любить папу. А ему в свою очередь неудобно было любить маму. Но сейчас их нет. Все закончилось. Я больше не буду петь с ним песни Нирваны, не услышу рев гитары и никогда не попаду на концерт очередной группы из Бостона. Не буду чинить с папой старый пикап, покупать покрышки для машины и красить ее из баллончика. Не прибегу больше в мамин магазин, не уткнусь носом в ее свитер с запахов французских духов. Она больше не спишет мне «бракованную» куклу или машинку. Да и с Эмилией мы больше не спорим. Но их больше нет. Именно поэтому я не слушаю рок, не могу смотреть старые сериалы, которые смотрела Адельфина. Не покупаю клиновый сироп к оладьям и уж тем более ненавижу арахисовое масло. Их больше нет. И я ненавижу свои воспоминания о том, что было до того самого рокового момента…

Вздох. Глубоко. Протяжно. Крепко захватывая душный воздух в оковы легких. Выдох. Шумно. Еще один вздох. Тело рвалось куда-то. Открыв глаза, встречаешь темноту. Липкую. Голова казалась свинцовой. Судороги. Эльза ощутила крепкие руки, что бережно обнимали ее за плечи. В темноте она слышала лишь размеренное, ровное дыхание Каулитца. Аккуратно откинув с тела жаркий плед, она на шатких ногах вышла из комнаты. Наткнувшись на какой-то шкаф, она сонно махнула головой. Тело горело агонией. Гнетущей, невыносимой и дурманящей. Ослабевшее тело спустилось по лестнице, покачивая от любых движений. Дом спал. Рокки уснул прямо в кресле, забыв погасить свой ноутбук. Рита закинув ноги на спинку дивана. Ей что-то снилось, отчего она морщила нос во сне. Джейсон — как покойник. Лежал ровно, еле слышно посапывая. Лоури не было. Его телефонная книга осталась лежать на столе, полупустой стакан холодного, зеленого чая и какие-то записки. Дьявол Боб… Ей был нужен лидокаин. Собственная анестезия для получения раствора паралича в глотку. Собственная заморозка. Карманный новокаин. Упаковка хрустящих белых таблеток. Ей нужна была та самая дурь. От которой с каждым днем все худее казались плечи и скулы. От которой она больше не знала этот мир. И мир ее тоже не знал. Незнакомка. Чертова незнакомка в собственном доме, на родной улице, в родной комнате. Скоро будет только тире между двумя датами. А ее до сих пор никто не знает. И не узнает. Эльза прошла на кухню, открутив кран. Плеснув холодный воды в прозрачный стакан, она еще раз осмотрела спящих друзей. Как она потом объяснит им, что после того, как Келли вернется, ей придется уйти? Поймут ли они? Но она должна уйти. Эл чувствует, что конец вот-вот наступит. Это противное чувство где-то между ребер давно ее беспокоит. Примут ли они ее конец? Дэлфор сделала большой глоток воды, отставив стакан в сторону. А как же Эмилия? Эльза сможет оставить ее одну? Они должны были быть друг другу поддержкой после смерти родных. Должны были оберегать друг друга. Но ни одна этого не делала. Осталась ли между ними любовь? Семейная, сестринская любовь. Скорее всего, нет. После смерти дорогих им людей, они словно стали друг для друга никем. А были ли они при жизни Адельфины и Ричарда друг другу сестрами? Эл не помнит. «Мы не имеем смысла», — пронеслось у нее в голове, когда она начала осматриваться по сторонам. Сумка Боба лежала на барном стуле. Она вынула оттуда пузырек. Таблетки внутри приятно на слух прокатились по полупустому флакону. Открутив крышку, она неуверенно вытащила одну белую таблетку, поставив пузырек рядом со стаканом. Единственный раз в жизни ее сковала неуверенность. Стоит ли делать это здесь? Но когда из глубины пришел удар, она перестала об этом думать. Еще один удар. Она согнулась, слегка присев. Крепко схватив себя за воротник рубашки, Эльза оттянула его. Жарко. Дико жарко. Еще один удар. По глотке. Отдалось в висках. Укатило в ноги и вырывалось. Она тащит к губам колесико, крутит, глотает внутрь. Всего каких-то тридцать секунд до взлета. До потери себя. Десять. И она поднимается. Тело бьет крупная, неистовая дрожь. Губы пересохли. И не спасет сейчас даже стакан воды. Пятнадцать. Глаза закрываются сами. После, словно каменные, еле-еле поднимаются. Вновь опускаются. Кружится. Вертится. Двадцать восемь. Первый выдох. Очень громкий, с откликами хрипов. Эхо собственного дыхания. Тридцать. Перина. Большая, белая перина охватила ее, разрешая упасть на себя. Темнота. Скрип половицы под ногами… Он проснулся уже с чувством тревоги. Что-то заставило его это сделать. Резко открыть глаза и вскочить с кровати. Каулитц не нуждался в подсказках. Он протер глаза, быстро осматривая свою комнату. Изображения мелькали. Вены на руках вздулись, когда он не нашел смертницу в помещении. Он специально медленно вышел из своей комнаты, спокойно прошел на кухню, доставая из холодильника упаковку сока. После сделал маленький глоток, нахмурив брови. Упаковка стояла открытой на столе. Он посмотрел на этикетку, усмехаясь. «Против бессонницы». Потом убрал сок обратно и, сдерживая себя, вышел вслед за Эльзой. Он знал, где она. Не важно, как и когда, он это знал. Именно в эту самую минуту. Билл смотрел как хрупкое тело остановилось на крыльце, не решаясь спуститься. Она вновь тянула к кому-то руки. Стоя на самом краю. Готова была упасть. Балансируя около тонкой грани ступенек. Плотнее сжав челюсть, он схватил ее за воротник, грубо прокатив по полу и затаскивая в дом. — Идиотка, — негодовал он, закинув хрупкое тело себе на плечо. В этот раз тело смертницы было беззвучно. Она брыкалась, пыхтела, вновь царапалась и даже пыталась кусаться. Но Трюмпер игнорировал все ее удары, гневно втягивая воздух носом. Он поднялся в ванную. С силой посадив ее в душевую, еле сдерживая себя чтобы не причинить ей боль. — Охладись, — рыкнул Каулитц, открыв кран на полную мощность. Множество бешеных струй из душа ударили по полумертвому телу. Застыла. Когда она пришла в себя, прошло примерно двадцать минут. Она открыла глаза, еле смахнув мокрую челку со лба. В этот раз все произошло иначе. Не было той боли, с которой она возвращалась. Не было гнетущего чувства пустоты. Ни скрежета костей, ни морозного дыхания. Явно было что-то не то. Совершенно иначе происходит прием, возвращение. И амфетаминовый дьявол стал тише с ней разговаривать. — Полегчало? — хмыкнул Вильгельм. Она подняла на него глаза. Он стоял напротив зеркала с окровавленной ваткой в руках. Несколько раз прыснул духами на чистый бинт, он приложил его к разодранному носу. Дэлфор облизала синие губы. — С этого момента я запрещаю тебе что-либо употреблять в моем доме. Не хватало еще… — Вода, — еле слышно хрипнула она, перебив Билла. — Холодная. — Говори громче! — рыкнул он, ощутив сильную, колющую боль на подбородке от духов. — Ни черта не слышно. — Холодная, — Эльза попыталась сдернуть душ со специальной подставки, которая была на стене. Каулитц выключил воду, кинув ей на голову полотенце. Он сел на ящик для белья около ванны и достал пачку сигарет. Чиркнув жигалкой, он сильно втянул в себя первый дым очередной сигареты. Эл откинула полотенце с головы, поднимая свинцовую голову. — Прости, — синие губы растянулись в нелепой улыбке. — Ты, наверное, меня ненавидишь, — устало откинув голову, она закрыла глаза. Вокалист удивленно посмотрел на нее, смахнув пепел в раковину. — Ты не права, — буркнул Билл. — У меня нет к тебе ненависти. — Серьезно? — резко выпалила она, взяв пачку мальборо с края ванны. — То есть, ты хочешь сказать, что не питаешь ко мне ненависти? Ко мне. К человеку, который вместо того, чтобы думать, как разобраться с долгами и помочь Келли, думает только о кайфе? Ты серьезно? Ты действительно так считаешь? Почему?! Почему ты до сих пор не выгнал меня? Почему ты терпишь?! — А зачем тебе это знать? — сухо поинтересовался он. — Да потому, что мне интересно! — она резко выпрямилась, скрипя мокрой одеждой. — Ты приходишь в один день в нашу жизнь и предлагаешь свою помощь, не требуя что-то взамен! Ты впускаешь к себе в дом шайку наркоманов без каких-либо задних мыслей! Ты вообще нормальный? — Кто в наше время говорит о нормальности? — он подал ей зажигалку. — Нет нормальных. Ни ты, ни я. Ни кто-либо другой. Все мы, своего рода, безумцы. — Да кто ты, черт возьми, такой? — выдохнула она, откидываясь на борт ванны. Это был вопрос в воздух. Она не требовала от него ответа. Выстрел давно мучавших мыслей вслух. Билл прищурился в усталой улыбке, потушив окурок о раковину. — В какой-то степени наркоман, — она нахмурилась, повернув голову в его сторону. — В каком смысле? — Когда-нибудь я расскажу тебе, — Эльза пнула его по коленке, недовольно сложив руки на груди. — Обещаю. — Скажи, — она покрутила в руках намокшую сигарету. — А ты боишься? — Трюмпер задумался, понуро опустив плечи. — Наверное больше, чем вы. — Я тоже боюсь. — Разве есть тот, кто не боится? — Эл пожала плечами. Она отжала мокрые волосы, попытавшись скрутить их в пучок. Закрепив прическу одной единственной шпилькой, она стала похожа на ребенка. Каулитц засмеялся, громко и ясно. Эл недовольно посмотрела на Вильгельма. Он продолжал заливаться смехом. Но этот смех был смешан с чем-то другим. Напополам с дикой беспомощностью. Пытаясь скрыть всю ту боль, за лживой радостью. Смех прекратился резко, так же как и начался. Он посмотрел на Дэлфор, протянув ей руку. Билл помог ей выбраться из ванной. Эльза осмотрела себя с ног до головы, ощущая неприятную, мокрую одежду прилипшую к телу. — У меня есть для тебя джинсы и пара футболок, — неловко сказал Вильгельм, ощущая всю холодность, исходившую от нее. Дэлфор всегда источала холод. — Не стоит, — накинув на плечи полотенце, она вышла в коридор, бросив полушепотом: — Я возьму одежду у Риты. Но когда она отошла, стало еще холоднее. Безумно холодно. — Эльза! — тихо окликнул ее Билл, когда девушка почти подошла к лестнице. Она обернулась, всматриваясь в темноту. Каулитц выглядывал из своей комнаты, неловко сжав губы. — Останешься? — она опешила, прижав к себе полотенце. — Я одолжу у Рокки компьютер на ночь. Хочу кое-что проверить, — сухо ответила она. Он еще с минуту смотрел на нее. Признаться честно? Он хотел лишь одного. Чтобы в эту самую ночь она побыла с ним. Посидела рядом. Он желал ее грубости, резких взглядов и наглой усмешки. Ее сарказма и надменности. Он желал ее высокомерия и нахальства. Только ее и больше ничьей. Может, та самая грань уже разрушена? Может быть, между ними больше нет тех космических миль? Он хотел получить ее доверие. Он хотел поговорить с ней. Об обычных вещах. Но всегда есть какой-то предел. Предел или запретная черта перед Эл. И она, скорее всего, никому не позволит за нее заступить. — А ко мне…придешь? — она сжала челюсть, чтобы не фыркнуть. Резко развернувшись на пятках, Эльза пошла к лестнице. — Доброй ночи, Каулитц…

***

Ей было больно. Дико больно оттого, что ее тащили за ногу. По лестнице вниз. Сбивая копчик в мясо. Обнажая почти треснувшие кости. Оставляя шлепки крови на деревянных половицах. Удар за ударом. Сумасшедшая боль. После протащили по мраморному полу и вновь по лестнице. Когда она уже почти причала от боли, Келли грубо отшвырнули в сторону. Она лежала в луже собственной крови, глубоко дыша. Спиной чувствовала нечто липкое, теплое и неприятно. Сил не было. Слез не было. Мыслей не было. Страха не было. Пустота. Гнетущая, горькая, давящая. Шаги. Как тысяча ударов молота. Совсем рядом. Михаэль присел перед ней на корточки, улыбаясь. — Вы только посмотрите, — восторженно произнес он, убирая серые кудри с лица. — Да мне досталась сама Агнесса Сорель*! Миона молчала. Сжав зубы, чтобы не сказать что-нибудь плохое. Она вообще редко ругалась. Более того, от нее практически невозможно услышать бранные слова. Но в этот раз, ей хотелось неистово материться. Так, как это делает Боб или Эльза. Чтобы вся грязь и обида, накопившаяся за эти часы, накрыли Эля с головой. Ругаться до потери дыхания. Чтобы лицо налилось краской и выступили некрасивые вены на шее. Однако она молчала. Гордо смотрела в потолок, лежа на холодном, мраморном полу. — Правильно, — он одобряюще кивнул, хлопнув своими пушистыми, светлыми ресницами. — Я люблю, когда люди молчат, — Рэндор схватил ее за руку, поднимая с пола. Она мужественно отвернула голову, когда он выдохнул ей в лицо примесь сигар и алкоголя. — Выпьешь? — предложил Михаэль, наливая себе в стакан немного коньяка. Она хмыкнула, вздернув носик. — Ну как хочешь, — искренне усмехнулся он, сделав маленький глоток. — Уведите ее, — приказал он, кому-то по телефону. Дверь тут же распахнулась и появился мужчина. Он подтолкнул ее в сторону двери. — Когда ты мне понадобишься, я сам приду, — произнес травмированный Эль, в след своей очередной жертве… *Агнесса Сорель — считается одной из самых красивых женщин в истории.

***

Терзания. Убогость души. Гниль сознания. Уродство. Презрение правил. Уничтожение святых. Гибель верующих. Псы-призраки мертвой атмосферы. Но ни капли слез. Ни слова. Лишь громкие, пульсирующие удары сердца. Раскат вздоха. Щелчок замка. Эль появился на пороге внезапно. Так же, как это когда-то делала Эльза. Только его появление сопровождалось запахом талой травы, табака, черной смолы и хлюпаньем грязи. Келли подняла на него глаза. Он зашел в эту комнату, постукивая каблуками на своих черных, лакированных и блестящих туфлях. Миона боялась пошевелиться. Боялась дышать. Он хмыкнул, скинув с себя пиджак. Закурил сигару, по комнате тут же разбежался этот противный дым. В ее семье курили все. Но то, как это делал Эль, ее раздражало. Противно так. Прикусывая. Хрипло откашливался, сплевывая на бок. Он подошел к девочке, убирая со лба волосы. Она сидела на высокой кровати. Почти тонула в пуховом одеяле. — Они до сих пор за тобой не пришли, — досадно произнес он, присаживаясь перед ней на корточки. Его глаза улыбались. Если бы все то, что он сделал, было бы не правдой, Келли бы решила, что он самый добрый человек на планете. А еще красивый. Но он был уродом. Глубоко внутри. Страшный и мерзкий. — Я присмотрю за тобой, — прошептал Рэндор, касаясь губами ее ссадины на коленке. Он целовал ее, не торопясь, в холодную бледную ножку. Миона зажмурила глаза, когда он поцеловал ее чуть выше. Руки сжали покрывало. Сделав движение ногой, она толкнула его. Легко, чтобы он сел на пол. Сама перелезла через кровать, глубоко дыша. Михаэль резко встал. Искажение. Треск старой лампочки. Мерцание. Теперь он урод снаружи. — Пожалуйста, — прошептала испуганная Келли, после того, как Рэндор грубо схватил ее за кудри. Он поставил ее на ноги. Это было последнее, что она сказала тогда. Больше из уст ребенка не было слышно ни слова. Лишь невнятные мычания. Звук бляхи ремня так четко застыл в ушах Мионы. Насколько бы она не была глупа, Келли осознавала его действия. И прекрасно чувствовала, что он собирается делать. Обреченная. Залезая руками ей под юбку, он нащупал тонкую ткань и все ту же холодную кожу. — Скажи, а ты любишь мужчин постарше? — захрипел убийца, резко срывая с нее нижнее белье. Детские розовые трусики упали на кровать. Он повалил ее на пол. Грубо толкнув исхудавшее тело на твердый паркет. Копчик назойливо ныл. Протяжно. Пискливо. Ей казалось, что куски мяса готовы были оторваться с того места и глыбой рухнуть рядом. А потом, ей стало еще хуже. Когда Эль навис над ней сзади. Когда терся об нее своей плотью. И когда он сделал это… Проник в нее. Но Келли молчала. Сжевала рот в мясо, но не издала и звука. Он насиловал ее долго. Постанывая, пыхтя, проговаривая что-то на французском. Это было вечно. Мионе показалось, что она слышала семь ударов часов. А он все так же двигался внутри. Мерзко. Грубо. Облизываясь. Какое-то хлюпанье. Девочка не желала знать что это. Было противно. Осознание что все это действительно происходит. После сильно ее толкнул вперед. Вновь звук бляхи ремня, застегивающейся ширинки и топот. Дверь закрылась. Девочка перевернулась на спину, приложив руку к животу. Всего каких-то шестьдесят секунд ушло на осознание происходящего. Пять секунд и она садится. Видит кровь на своих ногах, черную, запекшуюся. От легкого движения, корка крови ломается, трескается, лопается слишком резко. Семь секунд. Она встает. Покачиваясь. Тошнит. Сильно тошнит. Изнутри что-то гудит. Келли заходит в огромную ванную. Падает на колени перед туалетом. Пятнадцать секунд. Вывернуло. При воспоминании, что он был внутри. Снова вывернуло. Он двигался. Он трогал ее. Рык изнутри. Дико тошнит. Разрыв. Внутри нее был разрыв. Она четко помнила тот самый легкий, болезненный щелчок. Двадцать одна секунда. Первые слезы. За это время, поток иступленной соли. Она припадает губами к крану. Жадно пьет сырую, холодную воду. Тридцать секунд. Слабость. Очередная буйная слабость. Она падает на пол. Копчик треснул. Явно сломался. Тишина длинной в десять секунд. Сорок. Звонкий, режущий крик пронзает пустую комнату, одинокие коридоры. Руки хватаются за волосы. Тянут, сильнее, стараясь содраться кожу с головы. Чтобы забыть. Непременно забыть! Пятьдесят секунд. Она падает. Сползает на пол, прижимаясь головой к грязной занавеске, что лежала здесь. Закрывает глаза. Подавляя приступы очередной рвоты. Шестьдесят. Она желает умереть. Прямо тут, на занавеске. Закрывает глаза и больше ничего не помнит.

Когда это произошло с Келли, мы сразу об этом узнали. Не спрашивайте как. Рокки таинственно промолчал. У нас в запасе были сутки, изнасилованная Миона, два пистолета и глубокая ненависть ко всему роду Рэндора. Больше всех пострадал Боб. Я не хочу рассказывать, как он разнес большую часть кухни и чуть не придушил в ненависти Риту. У нас были сутки. Чтобы собраться с духом и навсегда стереть с лица земли Эля и его плаксивых родственников.