Амфетамин

Эльза пришла ко мне двадцать восьмого ноября этого года. Это был понедельник. Сказать, что девушка окончательно сбилась с пути, это значит ничего не сказать. Она была растерянной, агрессивной, с безумными глазами. Мы договорились встречаться с ней в начале каждой недели. Курс лечения был прописан сначала на три месяца. Несмотря на свою настороженность ко мне, она приходила ровно в девять вечера, как мы и договаривались. Она просила, чтобы я помог ей, но не говорила, в чем именно ей требуется помощь. После того понедельника я долго не мог уснуть. Эльза не была похожа на всех моих бывших клиентов. Поэтому несколько ночей я провел в раздумьях. Мне было интересно, что эта девушка хочет получить от меня. В следующий понедельник она явилась чуть раньше обычного. Способ лечения я придумал только тогда, когда мы сели за мой стол. Мы решили начать с нее. — Меня зовут Эльза Дэлфор, и я — наркоманка. Первый раз наркотики я попробовала, когда мне было четырнадцать лет. Сейчас мне девятнадцать, и мне нравится то, что они делают со мной. Я не собираюсь меняться… — Скажи мне, Эльза, — начал психолог, поставив на стол две кружки чая. — Почему ты здесь? — она потупила взгляд, вжимаясь в итак слишком большое для нее кресло. Чарльз Скоттерфельд улыбнулся, поправив очки. — Я хочу понять, — девушка повернула голову в сторону окна. За ним был снегопад. Лип на окна, стучался, просился внутрь. Смертник. Ты же растаешь. — Кто я такая. — Ты не знаешь, кто ты, Эльза? — он тепло произносил ее имя, протянув деревянную плетеную корзиночку с пирожными. Она продолжала дробить окно взглядом. — Раньше знала, — Дэлфор посмотрела на него пустым ультрамарином. — Теперь уже нет, — Скоттерфельд сложил руки на столе. — Я думала, вы мне скажите. Наш разговор в этот вечер не увенчался успехом. После этого она сразу ушла. Я не знал, как расценивать этот диалог. Более того, после ее ухода у меня возникло еще больше вопросов. Эту ночь я провел в офисе. Перечитал кучу книг и вспомнил всю свою практику. Мне почти шестьдесят три года, и психологией я занимаюсь с подросткового возраста. Я окончил университет, получил множество наград в этой области, но, даже сложив свои знания и годы работы, я не знал, что мне делать. Утро я встретил на улице. Я прогуливался по городу, ища выход из ситуации Эльзы. Шло время. А его все не было. Я уже отчаялся, хотел порекомендовать ей своего давнего друга, довольно хорошего психолога. И в какой момент я увидел их. Двух молодых людей, сидевших напротив булочной. Парни что-то вкололи себе в вену. Когда я спросил их, чего они хотят от жизни, ни один из них не дал мне точного ответа. Первый хотел то ли собаку, то ли чтобы мама не болела. Второй метался от хорошей работы до излечения. В общем, мне показалось, что они дали мне подсказку. Я немедленно вернулся в офис, чтобы составить план для Эльзы. Я был, конечно, еще не уверен в действенности своего метода, но что-то мне подсказывало, что я на верном пути. План был очень прост. Я заставлю встретиться ее со своими страхами. Заставлю пережить свою жизнь чужими глазами. Она будет видеть все происходящее так, как вижу я. Теперь мне оставалось дождаться следующего понедельника. — Дорогая, чего бы тебе хотелось в этой жизни? — он был добр, как никогда. Эльза понуро опустила плечи, рассматривая свои руки лежащие на коленях. — Я не знаю, — пустым бесцветным голосом ответила она, сжав кулаки. — Я очень хочу узнать, но не знаю как! — Чарльз Скоттерфельд обошел свой стол. Он долго рылся в ящике за спиной Дэлфор. Только тут ей было страшно. Она вздрагивала от каждого громкого звука. Спустя пару минут он поставил перед ней зеркало. Оно было небольшим и овальным. Психолог встал за спиной девушки, положив руки ей на плечи. — Посмотри в зеркало, — мягко попросил он. Но Эл опустила голову, сверля свой руки взглядом. — Посмотри в зеркало, Эльза, — девушка неуверенно подняла голову, всматриваясь в свое отражение. — Кого ты там видишь? — она недовольно отвернула голову. — Я вижу себя и вас, — сухо ответила она. Скоттерфельд не повел бровью, тепло улыбаясь. — Ты позволишь мне сказать, кого я там вижу? — Дэлфор небрежно пожала плечами. — Я вижу ребенка. Очень запутанного ребенка. Этот ребенок на кого-то обижен. Очень сильно. Я вижу худую, безликую девушку, с острым подбородком и впалыми глазами. Но в тоже время, я вижу силу. Глубокую силу внутри нее. Она хочет бороться. Она сильнее, чем может показаться. Я вижу красивую девушку. У нее красивая кожа, волосы, необычайно восхитительные глаза и голос. Загвоздка лишь в том, видит ли отражение себя таковым? — Эльза снова посмотрела на себя в зеркало, растеряно подняв глаза на отражение своего психолога… После этого она молча встала и ушла. Не представляю, какие мысли были у нее в голове. Эльза мне нравилась. Это, наверное, единственный наркозависимый человек, который пришел ко мне сам. Она просила, чтобы я помог ей. И мне действительно захотелось помочь. По мере ее приходов я узнал, сколько перемен с ней приключилось. Я познакомился с ее слов со всеми ее друзьями. Она рассказала мне о странном парне и о его брате. Я очень надеялся, что они помогут мне. Конечно, с ней очень трудно. Она не видит очевидных вещей. Не видит того, насколько сильно ее любят ее друзья. Эльза давно приготовилась к смерти. Она ждет ее так же сильно, как я жду ее в понедельник в начале каждой недели… — Билл, — голос был тихий. Далекий, как звон маленьких колокольчиков из собора. — Девид звонил, — Каулитц-младший неохотно обернулся. Брат стоял, потирая руки от жгучего декабря. Сегодня было радикально холодно. Трюмпер выжидающе посмотрел на младшего брата. Тот еле-еле кивнул, повернувшись к нему спиной. — Что он сказал? — без интереса спросил Билл. Том встал рядом, обняв себя руками. — Говорит, что тур начнется почти сразу после новогодних каникул. В пятнадцатых числах или вроде того, — тот ему ничего не ответил. Томас выдохнул сгусток белого пара, внимательно рассматривая своего родственника. Билл смотрел куда-то вперед, на то самое засохшее дерево. Они все на него смотрят. Все ищут что-то. Том так и не смог понять, что именно. Сколько он не смотрел на него, то видел обычно серое, сухое дерево, которое занимало лишнее место на заднем дворе. Однако всех, в том числе и его брата, оно привлекало. Трюмпер не старался их спрашивать. Потому что все равно бы их не понял. Билл почти стал одним из семьи. Он начал их понимать. В какой-то степени. Он больше не шарахается от каждого шороха в доме, в отличие от Тома. В этом, наверное, и была разница. Билл чувствовал их. А вот Каулитц-старший пока нет. — Пошли в дом. Ты опять простынешь, — он потянул его за локоть. Вильгельм рассеяно отошел от раздумий, улыбнувшись брату. — Прости, я скоро вернусь, — он застегнул потуже легкую осеннюю куртку, направляясь к калитке. Холод в один момент куда-то исчез. — Это нельзя решить утром? — Томас развел руками, обессилено выдыхая лишний холодный воздух. Билл поймал его боковым зрением. — Том, — чуть грубо ударил словами младший брат. — Я же сказал, что скоро вернусь. Ты не успеешь досмотреть вечерние новости, — калитка закрылась. На самом деле, Каулитц врал. Нагло врал своему собственному брату. Он не хотел возвращаться. Ни в этот дом. Ни в этот район. Он не хотел, но знал, что обязательно придет обратно чуть позже вечерних новостей. Том будет кричать и обязательно схватит его за шею. Он всегда так делал, когда злился на него. Однако сейчас ноги несли его только в одном направлении. Тропинка проходила через почти богом забытый район, после плавно превращалась в оживленный длинный парк. Или скорее аллею. Вильгельм не знал, как описать это место. Он устало спрятал лицо в ладонях. Хотелось кричать. Как его все это достало! Как он хочет нормальной жизни, которая у него была до появления этой прозрачной Эльзы! Хочет просыпаться и не знать, сколько каждый из семьи Дэлфор принимает на завтрак марихуаны. Хочет идти в ванную и не знать, что на этой самой раковине когда-то были полосы кокаина. Хочет знать, что в его объятиях не было мертвеца. Он не целовал одержимую. И от нее совершенно не пахнет пряностями. И ее губы не сладкие и липкие, как малиновый джем. И она совершенно ему не нравится! Он хочет просыпаться и не желать ее так сильно! Не доводить себя безумными фантазиями, сидя с братом за одним столом. Просто соседи! Которые были не знакомы, до того самого дня. Ему не хочется ее желать. Не хочется, чтобы она принадлежала только ему. Он не хочет, чтобы она излечилась. Билл не смеет считать ее своей. Не смеет приказывать ей, что надо делать. Он не хочет признаваться себе в том, что ультрамарин — это его любимый цвет. Он не хочет, чтобы все было именно так. Не хочет играть с Бобом и Рокки в покер. Не хочет видеть их смех. Не желает копошиться с Ритой в гараже, меняя шины на автомобилях и мотоциклах. Не хочет дурачиться с Джейсоном! Не хочет, черт возьми, нет! Ему не нравится маленькая Келли! И ее детские игры ему тоже не нравятся. Каулитц не хочет всего этого. И никогда не хотел. И ему это дико не нравится. Да, именно так. Он хочет жить обычной жизнью. До того, как его двор в раскат снегопада раскололо тело в легкой ночной сорочке. До того момента, как она открыла свои кубовые с поволокой глаза в его гостиной. До того, как она предложила ему смерть. Вильгельм хочет все это забыть. Но есть одно великое и многозначительное «Но». Он не помнит, как было до этого. Не помнит, как просыпался, шел на одинокую кухню, закуривал и сонно опускался на стул. Не помнит, как раскидывал свои вещи по всему дому, собираясь на интервью. Его отформатировали. Стерли все, что было «До», чтобы навсегда высечь на коже, что стало «После». Он помнит только о том, как Миона танцевала на кофейном столе, выкрикивая девиз любимой бейсбольной команды Боба, после ошеломляющей победы. Помнит испачканную Эмбс в машинном масле и с гаечным ключом. Он навсегда запомнит Вэнуэля. Как он сидит перед своим ноутбуком на кресле, поглядывая на всех с улыбкой поверх монитора. Запомнит гортанный бас Лоури, когда он пытался разнять драку Келли и Джейсона. И в тоже время, его ласковые голубые глаза, которыми он смотрит на всех. Конечно же, он не забудет Сэмуэла. Его шутки. Его игру на кастрюлях. Его самого, как человека, притягивавшего неудачи. И он навсегда запомнит ее. Неистовую Эльзу с зеркальными глазами, в которых не было отражений. Пустые зеркала. Они отражали кислотный цвет синего. Они отражали непокорность. Все что угодно, но только не его самого! Запомнит ее руки, как горные струи редкого хрусталя, обнимавшие его всего два раза. Запомнит ее первое тепло под проводами в гостиной. Ее первые слезы, там же. Ее впервые порозовевшие щеки. И ее страх. Первый страх человека, который ждал смерти. Запомнит горький, черный, душистый перец, корицу с мелиссой, эти чертовы пряности! Запомнит сегодняшний день, когда понял, что не хочет отпускать ее. И его слова о том, что он всего этого не хочет — наглая, противная, скрипящая ложь. Он хочет. Дико хочет запомнить все. И злость на них, и радость, и сонные вечера. Он никогда не забудет. Потому что он врал себе. И нормальная жизнь ему не нужна! Ему нужно все то, от чего он так усердно отказывался минуту назад. Он запомнит общую боль от потери ребенка. Те эмоции ужаса, когда они узнают, что с ней сделал Михаэль. Запомнит проклятия, обещания убить его. И собственный страх. За нее. За ребенка из королевства Карданэлли, который требовал защиты и шоколад. Они все давали ей клятву. До единого. Они обещали прийти на помощь, что бы не случилось. И Миона знала, так и будет. Пусть и слегка с опозданием. Они не позволят отобрать жизнь самого светлого человека в этой семье. Но, черт возьми, они слишком опаздывали! Стрелки часов словно специально перескакивали через друг друга. Это было тяжело. Очень. Безумно тяжело находиться в круговороте пришельцев, поселившихся у него дома. Стараться понять их. Пытаться проникнуть намного глубже, чем было дозволено. Но у него получилось. Их разделяют сантиметры вместо трех тысяч световых лет. Семья учит понимать. Показывает жизнь с другой стороны. Наплевав на то, какой у тебя статус, сколько денег в кармане и показывают ли тебя по телевизору. Для них это ни капли не важно. Для них главное, чтобы ты был рядом. Если ты пришел и проявил желание помочь, то будь добр сдержать свое обещание. Билл не мог их оставить. Хотя и не помог им особо, не считая случая с квартирой. Полудохлые все предпочитают делать сами. Но были ему благодарны. Хотелось с безумством непонимания спрашивать их: «За что? За что вы мне благодарны?!». Но язык камнем лежал, не желая шевелиться. Он понял, что если бы не разговор в магазине тем теплым зимним вечером, он бы никогда о них не узнал. Возможно, прошел бы в толпе мимо Боба, не взглянув на него. Возможно, остановился на светофоре, мельком заметив Риту на старом мотоцикле. Возможно, увидел бы Келли в кондитерской. Но ему бы никогда не пришла в голову, что они инородные. Неправильные. Подсевшие. Разве что, если бы увидел их рядом с ней. Чье имя не нуждается в огласке. Она создавала некий контраст. Тонкий сухой стебель, между сочной травой живых людей. Они не умрут. Она сама ему так сказала. Голос ей сообщил, что каждый из них будет жить. А она нет. Сколько бы он сейчас не произносил громких слов, он был благодарен. Каулитц действительно был благодарен Эльзе за это знакомство. За эти бешеные ночи за игрой в видео приставку. За выразительное чтение в ночной дремоте очередного любимого романа Келли, чтобы усыпить ее. За алкогольные посиделки между делом за барной стойкой на кухне. За все то, что он когда-то считал неправильным. Билл стал думать иначе. Теперь не одернет брезгливо руку в толпе от очередного накуренного подростка. Не пройдет мимо исхудавшего старика. Им не много надо. Пару центов. Возможно на дозу, а может быть, на еду. Лед в груди треснул. Та самая грань между ним и шайкой оборванцев. Она растопила ее. Она смогла сломать. Дэлфор уничтожила холод. Приучила к пришельцам, чужеземцам и испорченным. Они были захламленными, но больше не казались грязью. Они были запутавшимися, но больше не были глупцами. Вложила в его ладони тонкие, худые, бледные руки таких же наркоманов. Она сломала корку морозного стекла. Да и не нужна была та грань. Просто общество научило думать иначе. Каулитц убрал руки, когда снегопад коснулся кожи. Его мысли не успели прервать свой поток. Однако думать больше не хотелось. Он стоял посреди той самой аллеи. Широкая, уложенная бетонными кубиками. По бокам стояли фонари вдоль длинной улицы. Снег. Медленно. Ровно. Он падал, предвещая, что у них осталось чуть больше суток до Нового Года. До того момента, как год обнулит счета. Всего пару часов до нового листа. — Ты растопила однажды весь лед, который был у меня в груди, — он задрал голову, позволяя крупному тяжелому снегу зарыться в ресницах. Разрешил бесцеремонно закутаться в черных волосах, утонуть в густой шевелюре, а после растаять. Он разрешил…

Мои отношения? С кем?.. При чем тут Каулитц? Мистер Чарльз, я не понимаю… Раз вы спрашиваете, надеюсь, это важно. У нас нет отношений. Да и никогда не будет. Потому что мы разные. Потому что ему еще жить и жить. А мне скоро умирать. Да и не нравится он мне вовсе. И не смотрите на меня так, пожалуйста, Мистер Чарльз. Я безумно ему благодарна за все, что он сделал для них. Да, именно для них, не для меня. Рокки слышал, как они разговаривали о скором туре. Он уедет и все закончится. И я рада, что он не увидит то, как амфетамин заберет меня.

Каулитц поднялся на знакомый этаж. Здесь всегда пахнет плесенью. Хотя дом находится в самом элитном районе Берлина. И как только Девид тут живет? Нервно постучав в дверь, он услышал английский мат. — Билл? — удивился продюсер, разглядывая своего подопечного. Трюмпер попытался улыбнуться, но, из-за замерзшего лица, вышло глупо. — Что-то случилось? — он пропустил его внутрь. Смахнув с мокрых волос горячие капли, Йост провел его на кухню. — Том уже рассказал тебе о туре? — Каулитц сел на высокий стул, принимая в руки быстрорастворимый кофе. Девид поднял брови, облокачиваясь спиной о холодильник. — Я конечно рад, что ты пришел, но твое молчание меня пугает. — Мне нужен совет, — чуть задумчиво протянул вокалист, рассматривая пенку на дешевом кофе. Йост кивнул, приняв серьезное выражение лица. Но Билл не торопился начинать свой рассказ. Он цокнул губами, слабо ухмыльнувшись. Бледно-бежевая пена распалась, закружилась. Пузырьки погибали в черном ядовитом месиве из порошка и отголосок кофейных зерен. Один за другим. С булькающей арией. Их осталось совсем немного. Воронка. Тянула на дно старой кружки. Соприкасалась с дном, рывками выбираясь обратно. Скоростные погибающие пузыри от кофейного порошка. Он мог рассказать Девиду об этой пене, рассказать о снегопаде за окном. Он мог ему что угодно рассказать. Но, в этот раз, язык не поворачивался. Не хотел. Йост стал ему лучшим другом. И будет лучше, если он узнает, что с ним приключилось за этот короткий отпуск. Но как бы он ни хотел, он не мог даже открыть рот. Но, когда продюсер аккуратно потрепал его по плечу, из него вырвалось. Густым потом выливал ему на стол все то, что было за эти пару недель. Ему нужно было кому-то рассказать. Билл мог доверять сейчас только ему. И Девид слушал. Очень внимательно. Изредка кивая головой, не прерывая. Он дослушал до конца. И когда Вильгельм закончил свой рассказ и поднял голову, чтобы посмотреть на его эмоции, в ужасе отпрянул назад. — Что с тобой? — нахмурился Каулитц. Йост был белее снега. Он сел напротив, сильно сжав полупустую кружку в своих руках. — Билл, — чуть хрипло начал друг, отворачиваясь в сторону окна. — Ты помнишь, как мы встретились в клубе в начале отпуска? — Нет. — Это понятно. Ты тогда хорошо надрался, что даже не помнил точную дату своего рождения, — не особо весело продолжил Йост. — Я не понимаю, к чему ты клонишь? — мрачно отозвался подопечный. Девид потер недельную щетину, сладко прикусив фильтр сигареты. — Ты тогда что-то пытался мне рассказать о каких-то наркоманах и девушке. Я сначала не понял о чем идет речь, но ты назвал мне одно имя, — прищурился он. — Я знаю Михаэля Рэндора. — Прости, что? — обвал льда за шиворот. Вильгельм удивленно вытянул лицо. — Мы знакомы очень давно. Одно время я даже дружил с ним. В те времена он не был таким кровожадным. Так вот, после этого я сильно переживал, что с тобой что-нибудь случиться… — Это ты звонил в полицию, — завершил за него вокалист, резко вставая. Он оперся руками о стол, наклоняясь к продюсеру. — Так это был ты! — истерично кричал он, изумленно смотря на своего друга. Тот лишь закрыл глаза, осознавая, что натворил. — Именем моим тоже ты представился! Из-за тебя сейчас они без крыши над головой. Из-за тебя сейчас Келли…- он запнулся, не в силах произнести то самое слово. Девид понимал что сделал, но не мог сказать ни слова. Каулитц заметался по кухне, расхаживая из стороны в сторону. — Почему ты раньше не сказал? — напугано-злобно спросил Билл, всплеснув руками. — Я просто испугался за тебя, — ровно парировал он. Каулитц не нашел что сказать. Он вылил дешевый кофе в раковину и молча покинул квартиру…

Мне нравится брат Билла. Нет, не как парень. Как человек. Том добрый, хоть и до сих пор вздрагивает, когда видит нас по утрам. Правда, жалко его немного. Ему достался очень странный брат. Хотя, не мне судить. Но в один момент он нас понял. Он нашел нам оружие. Наши два никуда не годились. И он поехал с нами, как бы мы не уговаривали его этого не делать.

— Все готовы? — спросил Боб, посмотрев в окна большого дома. — Кстати, мне кажется, что вам лучше остаться тут, — обратился он к Каулитцам с волнением. Том слишком резко повернул голову, сжав челюсть. Табачные братья презрительно фыркнули. — Заткнись, Лоури! — прошипел Томас. — Мы пойдем с вами, и это не обсуждается. — Надеюсь, вы готовы к тому, что увидите, — печально прошептал бейсболист, открывая калитку. Выстрел первый… Чертов крематорий. Снег в комнате. Через распахнутое окно. Вваливался, не боясь быть убитым. Глупый, ты не растаешь. Он всегда ногтями стучит по окнам. Он всегда проситься внутрь. И редко добивается своего. Но сегодня ему разрешили. Позволили засыпать мраморный пол в красивом кабинете. Лечь на книги тонким слоем. Потому что в покоях мертвецов должно быть холодно. А без снега картина была не полной. Поэтому он вихрем залетал в помещение. Бился сквозь дырки в окнах. Он прятал гильзы. Горячие гильзы от пуль. Пудра прятала их от всех. Порошок не пытался успокоить этих уже мертвых свинцовых птиц. Остудить. Но гневные гильзы не желали холода. Они были мертвы, но все так же хотели быть принятыми. Не бездушным стеклом, а теплым, мягким, ласковым телом. Телом человека. Они хотели быть в человеке. Но попали только в стекло. Упали на мрамор. Вылетели на улицу. Осколки. Они оставили за собой шлейф осколков. Мелкие кристаллы песочного стекла. Утонули за окном. В глубоких сугробах. Закатились под шкаф в комнате. Но когда были живы, мечтали вылетать из черепа с выхлопом крови. С черной струей бурлящего, липкого, тягучего мазута. Дотронуться до сердца, обнять своими свинцовыми, тонкими руками, и поцеловать. Поцеловать поцелуем смерти. Таким, которым могут целовать только горячие птицы из железа. Жаркое слияние свинцовых гильз с мягкой теплой плотью гнусного человека. Лоури сидел на Эле, крепко сжимая его горло руками. — Ты за все ответишь, — шептал он ему, медленно разрезая кожу щек. Втыкал нож осторожно, не торопясь. Крик мужчины. Поверженного мужчины. Неистовый рев дикого зверя. — Она, наверное, тоже кричала, — продолжал он, воткнув ему лезвие ножа с силой в ладонь. Распятие урода. Вознесение вурдалака. Чудовище. Распятие твари. Распятие сукиного выродка. Это был не человек. Отхлип жалости природы… Сильный удар в живот острым локтем. Эльза стрельнула ему в глаза кислотным оттенком синего, пришвартовывая к стене. В ту же секунду, где он стоял, пролетело несколько патронов. — Совсем жить надоело? — грозно сжала губы, выглядывая из-за угла. — Какого черта ты вообще пошел сюда? — она заметила Риту, которая приложила одного охранника. — Я не собираюсь стоять в стороне. Я буду рядом с вами, хочешь ты этого или нет, — Билл уверенно сжал рукоять стального корпуса. — Зачем? — удивилась она. Девушка выдернула пистолет, приставив его к твердой груди вокалиста. — Я все равно никогда не позволю тебе убить… — Келли! — голос пробивался из-за каких-то пестрых картинок. Ненужных картинок. Ярких. С уродливыми лицами. Красные лица дьявола. — О Боже, Келли! — она чувствовала, как ее обнимают. Запах одеколона. Знакомый запах сладкой жвачки. Крепкие руки схватили ее за болящие плечи. Все тело, казалось, невыносимо ныло. Что-то ей подсказывало, что нужно открыть глаза. Непременно нужно их открыть. Но их словно заклеили жидким клеем. Открой глаза, Келли! Пожалуйста. Умолял ее собственный голос. И она сделала это. — Джейсон, — девочка взорвалась внезапными слезами, стискивая его шею до хруста. — Я так рада, что вы пришли! Гильзы Рокки имели счастливый конец. Мечты железных птиц немедленно исполнились. Застряв в жидких мозгах охранника. Испустив дух прямо внутри хлюпкого черепа никому не нужного человека. Рита улыбнулась ему, положив руку на плечо. Она посмотрела на охранников и на спокойное лицо друга, который менял обойму. От него этого меньше всего можно ожидать. Такого хладнокровия. В тихом омуте…как говорят. — Скоро все закончится, — шепнула она Вэнуэлю, выбивая дверь ногой, натыкаясь на новую пищу для пуль… — Почему? — взорвался Каулитц, грубо схватив девушку за футболку. — Я по-твоему буду стоять и смотреть, как вас тут поубивают всех к чертовой матери?! — Нет, ты можешь подождать нас в машине, чтобы не смотреть! — рыкнула девушка, когда перед ней свалился еще один охранник. Рука гордо опустила пистолет. Пустая обойма упала на пол. — Нам уже терять нечего… Джейсон подхватил ослабевшее тело, рывком выходя из ванной комнаты. В дверях он встретил какую-то девушку. Она с угрозой смотрела ему прямо в глаза. Рэндор. Леона Рэндор. Сэмуэл видел ее прежде. Она никогда не внушала ему симпатии при всей своей красоте. Изуродованная живая. — Куда-то торопишься? — хмыкнула она, уверенно выставляя вперед странное оружие, напоминавшее пистолет. Джей буравил ее глазами совершенно без страха. Пусть убьет его прямо здесь. Пусть искалечит. Но он не позволит никому из этого выводка уничтожить тех, кого он любит. Не позволит, чтобы даже одна скверная мысль посетила их. Ее обхватили руки. Крепко сжимая толстую, железную цепь, кто-то валит Лео на пол. Эмбс весело подмигнула ему, удерживая бешеное тело, которое хваталось руками за железную змею. Рита попала в свою стихию. Здесь она чувствовала себя свободно. Странно, но однако сейчас Джей был рад, что Тирита так умело убивает. Так, без жалости, ломает женственный кадык этой Леоны. Когда белые, как чистый лист бумаги, губы Рэндор младшей треснули, она закатила глаза. Горло мертвеца сделало выхлоп, выплевывая последнюю теплую кровь. — Мне кажется, это ты торопишься, — фыркнула Рита, многозначительно посмотрев куда-то вверх… — Нужно уходить! — крикнул Сэмуэл, когда они все встретились в огромном холле. Эльза обняла девочку, утыкаясь носом в испачканные кровью волосы. Рита продолжала радостно улыбаться. Всем было наплевать, что было с ними. Прострелянные руки и ноги. Порезанные. Уставшие. Часовые перепалки с охранной. Бег наперегонки с самой смертью. Но, когда они увидели Келли, никто не смел жаловаться. — Где Томас? — Рокки осмотрел всех с большим волнением. — Он с Бобом… Он стоял посреди комнаты. Рядом лежал брат Эля. Дэрел держал руку на распоротом животе, бесцельно смотря в потолок. Он умер где-то секунд тридцать назад. А было ощущение, что уже вечность. Каулитц выпустил из своей руки осколок стекла. После посмотрел на обезумевшего Боба. Лоури воткнул нож Михаэлю в ладонь, что-то процедив в самое лицо. Темнокожий приставил лезвие к подбородку. Он не специально делал все настолько медленно. Просто что-то не позволяло убить его сразу. Кусок холодного железа проткнул кожу. Длинная линия рассекла шею, втыкаясь в ямочку между ключиц. Рукоять застряла в костях. Со скрежетом. Эль захлебывался в собственной слюне. Источал кровь шеей. Хрипел, широко раскрывал глаза, безмолвно хватая воздух зубами. Боб взял разорванную кожу руками, потянув в стороны. Он хватал руками вены, вырывая их. Они лопались. Как лопается резиновых шнур. С тихим шлепком. Скользкие. Теплые. Бурлящие. Те самые артерии. Которые так мечтал перерезать Лоури. Позвоночник. Он явно его видел. Он убил легенду. Он видел его изнутри. Он обнажил его настоящего. Показал, что за всеми масками и лживыми спектаклями скрывается обычная, человеческая плоть. Но эта плоть была грязнее самой грязи. Ничего особенного. Он был сумасшедшим. Боб давно потерял рассудок. Когда в его голову только пришла мысль, что Миону надо оберегать. Когда он увидел ее в первый раз. Именно тогда лед тронулся. Он поклялся, что никому не позволит ее обидеть. А Эль ее очень обидел. Рэндор не уничтожил Келли. Он уничтожил Боба. Без остатка. И уже уничтоженный Боб пришел мстить. За свое сокровище, которое нашел в этом грязном Берлине. За золото, которое не имело цены. За свою Келли. За любимую маленькую девочку. Именно тогда он спятил. В его постоянных внутренних часах что-то сломалось. Отвалились стрелки, перемешались цифры. И он заставил разрушителя страдать. Так сильно, как страдали они все. За Риту, Джейсона, Рокии и Эльзу. За него самого. За братьев. Он забирал обратно свои нервы, которые сожрал Михаэль. Возвращал свое спокойствие, поглощенное монстром. Его медленно отпускало. Последний штрих. Лоури встал, наступив на разрезанное горло Эля. С немым спокойствием он резко надавил на него. Шея сломалась. Тело издало, казалось бы, последний стон. Зеленые, марихуановые глаза застыли. Пустые зеркала. Теперь они вечно будут смотреть в потолок. — Прости, — хрипло начал Боб, подходя к Томасу. — Я не хотел, чтобы ты это видел, — он вытер руки о какую-то тряпку, кинув ее рядом с Дэрелом. Каулитц застыл с задумчивым выражением лица. После, он медленно подошел к Лоури, крепко обняв чернокожего. Боб улыбнулся слегка насмешливо, после с печалью, а потом и вовсе со слезами. — Он это заслужил, — твердо сказал Трюмпер, бросив взгляд на пораженного наркоторговца. — На твоем месте я сделал бы то же самое, — бейсболист уткнулся в сильное мужское плечо. От чего он плакал в этот раз, Лоури совершенно не знал. Облегчение, скорее всего. Что все закончилось. Что его никто не осуждает за этот поступок. — А теперь пойдем домой, — Каулитц похлопал его по спине. — Она тебя ждет…

Смерть есть на каждом. На каждом из нас. Я не говорила вам, но мы — все убийцы. Кроме Келли. На каждом из нас с десяток трупов. Только все старательно делают вид, что никто ничего не знает. Рита так же пугается, что Боб нам всем расскажет. А на самом деле, это ни для кого ни секрет. Я тоже это делала. Убивала таких, как Рэндор. А сегодня, все раскрылось. Но почему-то никто об этом не жалеет. Так и должно было быть. Каждый получил то, что заслуживал. Лишь одно событие выбило из меня воздух. Они все-таки убивали. Наравне с нами. Как бы я не отбирала у Билла оружие, он упорно хватался за него снова. Я не хотела, чтобы он это делал. Не хотела, чтобы он становился таким, какими стали мы. И его брат. Том без особой жалости выпустил кишки Дэрелу. Я бы не позволила им это сделать, если бы знала как…

Вода была желтой. Или красной. Или коричневой. Или вообще бесцветная. Но в ней была кровь. Как дым от сигарет, расползалась по ванне. Ударялась о стены, шипя, расползаясь на частицы. Вода облизывала раны. Ласкала раздробленный копчик, поглаживая своими теплыми руками. Омывала белую кожу от воспоминаний. Ультрамарин встретился. Келли отвела глаза, посмотрев на свои расцарапанные колени. Дэлфор монотонно чиркала зажигалкой, не собираясь курить. Зажегся. Погас. Зажегся. С выдохом погас. Миона набрала в руки потемневшую воду, с равнодушием плеснув обратно в ванную. Ультрамарин снова встретился. Один был с темнотой, опустевшими глазницами. Другой с безумием, с застывшими слезами. — Почему ты плачешь? — без интереса спросила Келли не своим голосом. Эльза закрыла рот рукой, уронив с глаз капли. Она подавила истерику, сильно махая головой в немом отказе. Она не готова была принять декабрь внутри ребенка. Скрипела. Но втягивала воздух сквозь зажатый рот, чтобы не задохнуться в переполнявшей ее боли. Эл не верила. Что человек, который сидел перед ней, был той самой девочкой. Гранит. В ее голосе был гранит, который она никогда не должна была узнать. Сталь и струи жидкого азота. Она не должна была стать той, кем стала. Интерес к жизни был утерян. Тело ребенка было утеряно. Детские мечты были утеряны. Миона была оставлена там. С той кровью на деревянных половицах и мраморном полу. Она осталось в доме мертвых ублюдков. С разорванными клочками собственного белья где-то на кровати. Бэт трип без наркотиков. Психоделический кризис. Эльза встала с ящика для белья, протягивая руку к макушке Келли. Миона дернулась, расплескав воду через борт. — Уйди, — приказным тоном скомандовала она, открывая воронку чтобы выпустить то ли красную, то ли черную воду…