Амфетамин

— Уезжаете? — Джей растеряно поднял голову от журнала. Рита тоже с интересом оторвалась от тарелки с едой. Том прочистил горло. — Да, четырнадцатого числа нам надо быть уже в Риге, — отозвался Билл, собирая по дому пустые пачки из-под чипсов. — Жаль, — искренне расстроилась Эмбс, бросив быстрый взгляд на Томаса. Тот опустился на стул рядом, закинув в рот несколько ломтиков ветчины. — Но мы тут с Биллом подумали и решили, — сказал Трюмпер-старший, проглотив пищу. — Мы оставим дом вам. — Да, пока нас не будет, дом будет пустовать, — подхватил младший, оперившись о барную стойку локтями. — Почему бы вам не пожить тут, пока мы будем в туре? — Тем более, ваша квартира сейчас не в самом лучшем состоянии, — кивнул Томас, улыбнувшись. Сэмуэл долго смотрел в одну точку, после повернулся к ним с немного грустной улыбкой. — И это после того, что вы с нами пережили? — искренне задался вопросом он. Братья переглянулись. — Вы точно чокнутые. — Но мы совершенно не против, чтобы вы тут жили, — оправдывался Билл. — Да и какая разница, что было до этого? — Боб, до этого многозначительно молчавший, подошел к Каулитцу, пожимая руку. — Спасибо. Обещаем, что за время вашего отсутствия с домом ничего не случится, — Вильгельм широко улыбнулся. За спиной громко откашлялись. Келли вышла из-за Эльзы, расправив свою ночную сорочку. Она серьезно сцепила руки в замок, напряженно вытянувшись. — Я хотела вам кое-что сказать, — сердце у Боба сжалось от холодности малышки. Она упрямо смотрела в пол, сморщив лоб. После резко подняла голову, махнув мокрыми волосами. — Спасибо, — через силу выдавила девочка, глубоко задышав, чтобы не заплакать. — Я, правда…очень вам благодарна, — запинаясь продолжила она, сжавшись. Ребята переглянулись. Том словно слышал их мысли. Их глаза говорили сами за себя. Эльза шмыгнула носом, словно поддерживая беззвучную беседу между всеми. Билл даже не старался понять, что они задумали. Он знал. И был согласен с каждым. Рита по-лисьему толкнула Томаса плечом, еле заметно кивнув в сторону Мионы. Она так же стояла, смотря в пол, крепко сжимая кулаки. Трюмпер кивнул и положил руку на стол. Ударил еле слышно один раз по деревянному покрытию, все внутренне напряглись, с серьезным видом поддавшись вперед. Второй удар. Эльза медленно повернулась в Келли. Когда третий удар еле слышно скользнул из-под грубых пальцев гитариста, раздался непонятный возглас всех. Девочка испуганно подняла голову на эти голоса. Не понятно, что именно это было. Но, в тот же самый миг, когда последний удар пришелся по поверхности, с губ сорвался непонятный крик и срежет стульев по кафельному полу, царапнул по ушам, ее сдавила сила. Семья крепко стиснула ее в своих объятиях. Миона широко раскрыла глаза, бледнея от неожиданности. Они зажали ее в центре, закружив в прыжках по большой гостиной. Так накидывались друг на друга футболисты после решающего гола. Или большая компания лучших друзей. Ну, они ведь тоже друзья, верно? Они ведь остались ими, несмотря ни на что. Правда же? Ничего не могло поменяться. И Миона не поменялась. Просто казалось, что все стало иначе, а на самом деле это не так. Все осталось по прежнему. Они ее любят, она любит их, разве не так было до какого-то момента? Даже то, через что прошла Келли, все равно ничего не изменило. Внутри, в теле что-то изменилось, это да. А снаружи, на поверхности, в душе, все осталось, как и несколько дней назад. Малышка сама себе все придумала. Она будет жить с этими воспоминаниями, но она сильнее и сможет их пережить. Потому что она сильнее, чем может показаться. Ей не дадут упасть. Никто. Никогда не позволит ей еще раз споткнуться. А даже если это и случиться, любая рука ее подхватит. Темная, сильная рука. Или же худая, с выпирающими костями. А может быть рука будет розовой, с тысячами маленьких шрамов. Неважно, какая будет рука. Ее удержат. Девочка, сдавленная с особой силой, не смогла сдержать тех самых слез, которые рвались из нее еще в ванной. Не смогла подавить улыбку. Улыбку сквозь последние слезы. Воспоминания вытекали вместе с горькой солью. Скатывались с щек, останавливались на подбородке, собирались в большую каплю и со свистом падали вниз. Они все так же что-то кричали, не отпуская девушку. И в этот момент ей тоже захотелось кричать. Настолько, насколько позволяли ее голос и возможность. И это был самый болезненный крик в маленькой, само описанной истории. Легендарный. Боль королевства Карданэлли. Горожане запомнят. Запишут. Прочувствуют все с королевой и никогда не позволят случиться этому снова. Потому что госпожа достойна счастья. — Спасибо, — истерично шептала Миона, мешая слезы с улыбкой. — Пожалуйста, никогда не покидайте меня… Рокки разлепил объятия, сломя голову подлетев к телевизору. — Через двадцать минут! — как сумасшедший закричал он. Боб быстро открыл холодильник, доставая легкие закуски. Рита выключила свет. Откуда-то в руках Томаса возникла бутылка шампанского и бокалы. Он поставил их на кофейный столик перед диваном. Билл убежал наверх. Эльза помогала Бобу на быструю руку украсить стол, включая фонари на новогодней елке. Каулитц-старший притащил много маленьких подушек, раскидав около столика. Келли в это время глупо озиралась по сторонам. Она не сразу поняла, в чем дело. Лишь когда Билл спустился с разноцветными коробками и просто аккуратно положил их под елку. Ее щеки налились румянцем. Точно! Она смущенно ругала себя за то, что не успела купить всем подарки. — Келли, давай скорее! Уже начинается, — подтолкнул ее Джей к столу. Там на нее смотрели ее друзья. Они обернулись, держа в руках по бокалу шампанского. Боб протянул ей фужер, когда она неуверенно подошла. Миона понюхала напиток, ожидая почувствовать запах знакомой детской газировки. В голову ей ударил приятный запах алкоголя. Она удивленно посмотрела на Лоури, широко улыбнувшись. — Все осталось в прошлом, — мягко произнес он, обняв ее одной рукой. По центральному каналу появился нынешний президент, растянувшись в поздравлениях. Но его вряд ли кто слушал. Глаза друзей бегали по друг другу. — Ну, что? — начал Том, когда президент еще не успел договорить. — В Новый Год с новой жизнью? А? Рита, ты как считаешь? — она с улыбкой легко толкнула его в бок, но после была прижата к широкой груди. — Без боли, — как заклинания, повторяли они друг за другом. Эльза, чуть запинаясь, вторила за всеми. — Без крови, — Джей по-дружески закинул Рокки руку на плечо. — Без убийств. — Все будет по-новому, — куранты разразили гостиную. Воодушевленные крики радости наполнили дом. Восемь бокалов ударились друг об друга. Келли осторожно сделала глоток, быстро заморгав. Девочка получила поцелуй в щеку от темнокожего. Билл наклонил к Эл на ухо, чуть касаясь носом ее щеки. — А мне полагается поцелуй? — сердце Эльзы сделало неясное сальто. Что это? Она растеряно посмотрела на него, стиснув в руках бокал. Какого черта ее стали волновать такие заявления больного Каулитца? Дэлфор не знала, что сказать. — А уже можно открыть подарки? — хлопнув в ладоши, Миона полетела к елке. Воспользовавшись этим, Эл ушла от вопроса, на ответ которого она бы не нашла силы… После этого случая с Келли, я разрешил Эльзе пропустить один понедельник. Мне не нужно было вызывать их к себе на прием, чтобы понять, что каждый чувствует. Правда, я заметил некоторые изменения в поведении девушки. Эльза стала странно себя вести. Вы не заметили? Я лично очень резко заметил эти перемены. Она стала…нервной. Ее раздражало все. Конечно, со мной она пыталась взять себя в руки. Но из нее плохая актриса. Не связано ли это как-то с моим методом лечения? Там были руки. Ручные надгробия. Руки из холодного камня. Куча булыжников. С осыпающимися крошками, стискивали легкие. Надломленные легкие. Небрежно брали в руки кровавые органы и давили. С такой силой, от которой иногда перехватывает дыхание. Пустые мешки для воздуха сдувались, выпуская из себя давно загустевший, заплесневелый дым. Масленый снег. Жижа. Под ногами масленая жижа из снега. Синего снега. Он казался таким небесным. Индиго. Цвет чужеземца. Цвет смерти. Именно синий. Глубокий, синий, кубовый, ультрамариновый. Вот цвет смерти. Черный — цвет пустоты. Символ одиночества. Цвет, в котором ты паришь совершенно один. Синий — цвет зыбкого пространства. Цвет, где ты тонешь во льдах, задыхаешься. Когда приходит синий — приходит смерть. Та самая, которая всех ждет. В самом конце. Терпеливо дожидаясь, чтобы испить замученное жизнью тело. Смерть рано или поздно приходит. И ей казалось, что тот момент настал. Вот он. Хватай и бери! Радуйся. Твоя смерть наконец-то до тебя дошла. Но в какой-то момент закрались сомнения. Те самые, когда получаешь то, что так давно ждал. Она так давно хотела умереть. Ждала этого дня, как-то, что неминуемо будет. Синий всегда был рядом. Просто она не видела. Бракованные таблетки. Прессованный порошок. Искажение понимания. Вкрадчивое осознание. Голоса больше нет. Он ушел. Нет, пожалуйста, вернись! Прошу, только не сейчас. Кульбит. Кульбитовые подскоки кома. Сильно засевшего в горле, приторного повторного кома. Табак во рту. Сухие листья между языком и зубами. Скрежет. Ее собственный амфетаминовый дьявол покинул свои владенья. Его больше нет. Он бросил ее. Голоса не существует! И словно никогда прежде не существовал. Он так и не показал ей звезды. Она так и не обожгла об них пальцы. А так хотелось разгуливать между маяками, прикасаясь к запрещенному белому огню. Так хотелось ожогов от них. Но голос ушел. И, кажется, что больше никогда не придет. Забрал с собой звезды, скрипучий полумесяц и жар. Тот жар, когда проглатываешь в перегруженные гланды и так острую таблетку. Перезагрузка. Эльза открыла глаза резко. Настолько резко, что из груди невольно выбился стон с кричащим выдохом. Тишина. Кругом ни души. Красный металлик. В руках собственный жидкий, растворенный, рубиновый металлик. С губ упала капля еще одного растворившегося кроваво-амфетаминового месива. Облизав пересохший рот, она впервые почувствовала горечь. Лицо сморщилось в гримасе. Мост. Тот самый. Куда голос привел ее в первый раз. Эмилия сняла ее с перил. А ведь оставалось сделать всего один шаг. Только один. Чтобы ее муки наконец-то закончились. Девушка встала с колен, вытирая руки об снег. Оставив на сугробе черно-красные полосы, она подошла к бетонным перилам. Внизу непроглядные черные бурлящие воды. Вода цвета синего. Именно там ее ждала смерть. А она вновь не пришла. Противилась. Ждала и в то же время дико не хотела умирать. Признавалась в этом только себе. Только тогда, когда вокруг никого не было. В страхе, что ее мысли будут видны в загрязненном воздухе, который был окружен. Даже самой себе было признаться страшно. И вот, голос ушел. Оставив взамен какую-то глупую незаконченность. Так не должно было быть. Он уходит — уходит она. Никто не должен был уйти в одиночку. Неужели наркоманское чудовище думало иначе? Или ждать удара в самый неподходящий момент? Именно тогда, когда она окончательно признается себе, что не в силах уйти. Она больше не хочет. Но знала, что неизбежно эта тишина не пройдет. Голос вернется. За ней. Непременно вернется. Тогда, когда она меньше всего будет ожидать. Чего-то не хватало. Она обернулась. Да, именно. Не хватало. Того, кто постоянно спасал ее. От глупостей. От голоса. От бурлящих вод. Ее не было. Его не было. Никого не было. Была ночь, окровавленная шея Эльзы и пустой, снежный, Берлинский мост. Была тишина. Чувство одиночества. Боли. Отчаянья. Чувство опустошения. Было все, что угодно, но только не было их. Эмилия не кричала на нее, читая Библию снова и снова. Не было Билла. Она не помнит, что делал он. Не помнит, как возвращал ее оттуда. Когда она приходила в себя, то видела его далеко от себя. Отрешенного. Курящего. Он задумчиво смотрел на нее. Смолил сигарету. А в глазах был… Она не знала, как это описать. Такие глаза бывают у заболевших. При сильной простуде. Когда простываешь и болеешь человеком. Да, именно. Он был определенно болен. Эл казалось, что в Каулитце она временами видела отчаянье. Только казалось… Подавив свою боль глубоко в глотке, она поежилась от холода. В этот раз она была одета. Осмотрев свою темно-синюю легкую, летнюю кофту, джинсы и домашние тапочки, она презрительно фыркнула. — О каком отчаянье ты говоришь?! — огрызалась она сама с собой. — Если он и болен, то только на голову. Смирись, Дэлфор! Тебе суждено однажды оказаться на этом дне, — она последний раз посмотрела в черную воду, медленно направляясь домой. Его разбудил стук. Билл опасливо разлепил глаза. Кто-то стягивал с него одеяло. Чертыхнувшись, он слегка присел, напрочь забыв про сон. Хрупкое тело село на него сверху, обхватив своими холодными руками горячее лицо. Сдавив его своими тонкими ногами, девушка придавила его к кровати. — Эльза? — все, что успел вымолвить Каулитц. Она целовала его. Так, как может только она. Сладко. Но не приторно. Озорной поцелуй. Ее губы в первый раз были горячими. А язык сводил с ума. Она сама пришла. Дэлфор сама его целовала. Сама. Нагло, даже пошло. Развратный ультрамарин. Бульварный, кубовый дым. Вульгарная, прозрачная, зазеркальная Эльза. Но он не знал, что стояло за ее поступком. Не жалкая похоть. Не животные чувства. Ничего из того, что называлось «жажда». Тут было другое. Другая жажда. Другая похоть. Не грязная. Оправданная. Он был ей нужен. В эту самую минуту. И до этого был нужен. Всегда был нужен. Ложь самой себе. Чтобы не поддаваться на чувства. Ему нельзя делать больно. Его нужно отталкивать. Но как его оттолкнуть, когда к нему так невыносимо тянет? Никак. Он был спасением. Табачным героем. Билл был тем самым наркотиком. Как в знаменитом фильме о вампирах. Только он не был ее героином. Он был вкусом Рая. Вкусом Рая на губах. Ее персональный Рай. Только ее. Так почему же перед смертью не попробовать свой наркотик? Хоть раз. Одну малую каплю. Она не просила его любви. Да и сама его вряд ли любила. Она не знала, что это было. Просто, в какой-то момент, смерть не казалась ей привлекательной. Пока не казалась. Она только раз попробует его. Только раз. Чтобы убедиться окончательно, что никто ей больше не нужен. И тогда, она сможет уйти. Каулитц с невыносимой истомой перевернулся, подминая девушку под себя. Он всегда будет только ее. Мысленно. Да, только мысленно. Решила для себя девушка. И поцелуи его, с привкусом пены для бритья и мальборо. Парень сдернул с нее мешавшиеся джинсы. Грубая ткань с легкостью приземлилась рядом. И Эльзе было все равно, что будет потом. Она подавляла слезы. Слезы от того, что она действительно не хочет умирать. Но ей надо. Положено. Чек уже выслан. Почему она не встретила его раньше? Почему? Это вопрос она много раз себе задавала, сидя дома и смотря в окно на его дом. Свет из которого всегда заманчиво подмигивал. Но разве ему нужна такая, как она? Конечно, нет. После этого тура он будет другим. Более знаменитым. Более Биллом Каулитцем. Больше, чем певец. Больше, чем звезда. Он будет ей нужен больше, чем сейчас. Но когда он вернется, то он вряд ли застанет ее здесь. Сегодня она пробует Рай, который принадлежит ей. А завтра умирает о воспоминаниях, что это никогда больше не повториться. Но это будет завтра. А сейчас ее табачный спаситель целует ее костлявые плечи. Только бы он не заподозрил. Вильгельм на миг замер, заглядывая в синие глаза. В темноте он видел лишь блики. И тень от окна замерла на бледной коже. Сомнения. Что они делают? Что вытворяет эта неистовая Эльза? Да катись оно к черту! Про себя подумал Билл, целуя припухшие губы одержимой… Каулитц прищурился, повернув голову. Голое хрупкое тело лежало к нему спиной. Из-под полуопущенных век он проследил за нагой Эльзой, с тихим ворчанием отвернувшись. Устало затянувшись, он опустил голову. Что она сделала? Не надо было. Это не должно было случиться. Но разве он жалел? Скорее всего, нет. Он давно хотел ее. Он никогда в жизни не испытывал такой голод по женщине. Никогда. Было трудно совладать с собой. Он слабак. Он не смог справиться с этим голодом. Но голодала ли Эльза? Трюмпер вновь повернулся. Ярко выпирающий позвоночник, лопатки. Кожа ее была молочной. Впрочем, как всегда. Но она была прекрасной. Мягкая, чувственная. Рубиновые волосы разметались по подушке в замысловатом узоре. Если бы он был художником, он бы это нарисовал. Белые простыни. Белые подушки. Легкий свет ночника. И Эльза. Полностью голая, укрытая только по колени. Со своими густыми красными волосами, создающая четкий контраст. Тихо посапывающая. Если бы он был художником… Она спала, слегка укрыв ноги простыней. В комнате была атмосфера Африки. Жарко, душно. Запах страсти. Бросив взгляд на календарь, он почувствовал, как его сердце шумно забилось. Гулко. С откликами. Билл видел как бешено изнутри, сотрясаются его кости. — Что ты наделала? — простонал он, беспомощно зарываясь лицом в ладонях.  — Дорогая, что случилось? — Чарльз Скоттерфельд серьезно посмотрел на девушку. Она поймала его взгляд, сурово выдохнув. — Разве вы сможете мне в этом помочь? — Тогда ради чего ты здесь? — в такт ее холодному тону парировал психолог. Неожиданно девушка вскочила, заметавшись по комнате. Чарльз как-то странно хмыкнул. — Я не понимаю, что со мной происходит! — беспомощно завопила девушка, размахивая руками. — Это все он. Он вытворяет со мной такое! И я не знаю, как с этим бороться. — А зачем с этим бороться? — искренне удивился психолог. Дэлфор на секунду замерла, но после продолжила ходить из угла в угол. — Проблема в ваших отношениях с Биллом? — она саркастически рассмеялась, метая молнии. — У нас нет отношений, начнем с этого, — выпалила Эл, заставив себя остановиться. — Дело в другом. — Тогда в чем? — вкрадчиво спросил психолог, искренне не понимая причину ее истерики. Эльза посмотрела на потолок, борясь с чувствами. — Проблема в том, что я влюбилась в него, как дура, — резко выдала она, зажмурившись…

Я очень боюсь американских горок. До жути. Еще когда я была маленькой, папа отвел меня в парк аттракционов. Это было ужасно. Ужаснее них ничего нет. Поэтому, когда накануне Том предложил отвезти Келли развеяться, я была готова придумать любой предлог, чтобы остаться дома. Не понимаю, почему Миона так их обожает? Но это действительно помогло. Еще никогда я не видела ее такой счастливой. Ну, хоть кому-то это доставило удовольствие.

Было в этом что-то трагическое. Обретая, приходится терять. Жаль, что теряя, ты ничего не приобретаешь. Глупый закон. Всего одна ночь. Одна. Ни больше, ни меньше. Одна ночь и жизнь теперь уже никогда не станет прежней. Всего каких-то пару часов в объятьях друг друга, чтобы потом делать вид, словно ничего не было. Билл проснулся один. В холодной серой комнате. Он не стал даже смотреть в ту сторону, где спала Эльза, чтобы понять, что ее там нет. Хватило лишь чувства пустоты сразу после пробуждения. Но, для большей убедительности, он пошарил рукой. Пусто. Как и предполагалось. Эльза устало села на лавочку, бесцельно посмотрев на колесо обозрения. Потеребив под ногами грязный снег, она понуро опустила голову. Музыка. Она явно ее слышала. Прищурив один глаз, она заметила колонку, висящую на фонарном столбе. — Нирвана, — хмыкнула Эл, вспомнив любимую композицию. А вот Эльза никогда не была в нирване. Никогда. Лишь в глухой пустоте. Которая сейчас очень явственно окружала ее. А в нирване нет. Не было сладкой неги. Только сахарные пирожные, купленные Келли. Это единственный сахар в ее жизни. За спиной послышались шаги. Медленно, постукивая по замершему деревянному полу беседки, кто-то остановился позади нее. — Красиво, — сказал непрошеный гость. Она не повернула голову. — Да, — тихо согласилась Эл. — Красиво. — Почему ты ушла? — Билл поставил рядом с ней стаканчик, где был фруктовый лед. Она оперлась руками о холодное дерево, поддавшись вперед. Интересно, какой именно из ее уходов его интересовал? Хотя, ответ был не важен. — Не могу смотреть на все эти горки. От них у меня кружится голова, — беззаботно сообщила она, стараясь унять дрожь. Был ли это холод? — Решила проветриться. — Здесь? — Ну, ты же сам сказал, что здесь красиво, — она услышала тяжелый, недовольный вздох за своей спиной. Беседка и правда была красивой. Большой, круглой, с маленькими белыми лампочками. Они создавали эффект невесомых светлячков. Которые парили вокруг деревянного домика, пряча от ненужных глаз. Красиво. Даже слишком. В таком месте не жалко умирать. — Пойдем, тут слишком холодно, — Каулитц аккуратно сделал шаг в ее сторону, но передумал. Он не знал, что делать. Вернуться в закрытый на зимнее время парк или остаться здесь, с Эльзой, и все выяснить. Хотя, собственно, что выяснять? Нечего. Между ними ничего не было. Легкая интрижка. Просто секс, основанный на желании. И только на нем. Но так ли оно было для Эл? Потому что для Билла это было не удовлетворение. Ни капли. Ему хотелось ее снова и снова. И не только в постели. Не только голую. Скорее всего, она не разделяла его чувства. — Ты иди, — вырвала она его из собственных мыслей ответом. — А я еще здесь посижу, — к ее облегчению послышались шаги. Она уже собиралась расслабленно выдохнуть, как Каулитц остановился. — Орешков? — она едва сдержала себя, чтобы не прыснуть что-нибудь в ответ. Дэлфор, лично для себя, ехидно усмехнулась. Трюмпер не стал ждать ее ответа. Он подошел к ней, протягивая соленый орех. Эл не обернулась и в этот раз. Тогда он насильно затолкал ей его в рот. Эльза все так же сидела к нему спиной. Это было правильным выходом. Видеть его у нее не было сил. — Спасибо, очень вкусно, — какая ирония! Глупая официальность. К черту формальности! Он протянул ей еще один маленький, соленый орешек, не пытаясь посмотреть ей в глаза. Все так же, стоя за спиной. Дэлфор боролась с желанием укусить его за палец. Ей очень хотелось это сделать. Но как бы это выглядело? — Хорошая ночь, — выдохнул вокалист, задрав голову на колесо обозрения. — Хватит ходить вокруг, — резко оборвала она его. — Если ты пришел поговорить, то говори! Я же чувствую, что ты не просто так сюда вышел, — не сдержалась она до низкого сарказма. Трюмпер обжигающе посмотрел ей в спину. — А ты проницательней, чем я думал. — Дело не в проницательности, — с нотками раздражения заметила она. Господи, какой глупый разговор! Эл злилась на саму себя, что не может вести с ним себя не так грубо. Злилась, да. Но иначе никак. — Что мы будем делать дальше? — не подумав, выпалил Каулитц. И тут же пожалел об этом. Он видел, как напряглись ее плечи, как ее руки сжали край деревянной лавочки. — А что ты собрался делать, Билл? — сморщилась она от собственного голоса. — Что?! — нервы ее не выдержали. Она почти кричала. — Я думал, что хоть теперь все будет иначе. — Наивно полагать, что после всего, что произошло, что-то изменится, — и, в подтверждение своим же словам, она кивнула. — Наивные романтики! Не будет пылких признаний в любви, свадьбы, домика с белым заборчиком. То, что было между нами, не должно иметь никакого особого смысла для тебя. Вряд ли тебя коробит мысль связать свою жизнь со мной? Ты посмотри на меня! Да я почти рассыпаюсь! Морально и физически. Проще забыть все, Каулитц. Ты уедешь, и все закончится. — Дело не в романтизме и не в наивности! — сморщился Трюмпер от ее слов. — Да, я не собирался после этого кинуться к тебе в ноги, чтобы вымаливать быть со мной! — как ножом по стеклу. — Не собирался просить тебя о чем-то подобном! Я согласен с тем, что перспектива быть с тобой меня не устроит. И никогда бы не устроила! Зачем мне связывать свою судьбу с человеком, который не ценит в этой жизни ничего, кроме наркотиков! — А вот здесь ты не прав! — запылала она от ненависти. — Разве я променяю своих друзей на какой-то амфетамин? Черт возьми, ни за что! — Ладно, согласен, только это тебя останавливает. Но в другом, согласись, я абсолютно прав! — он негодующе поднял руки с желанием задушить ее. — А даже если и так, то разве это что-нибудь изменило бы?! — Да, совершенно ничего бы не изменило. Я собирался связать свою жизнь с человеком, которого полюблю, и который будет это ценить. А ты собираешься сдохнуть. И тебя я не люблю. В этом вся разница. — Ты первый начал весь этот балаган! — Эльза задохнулась от возмущения. Он словно пытался обвинить ее в том, что она уговаривает его быть с ней. Да ни за что в жизни! — Обвиняешь меня в том, что сам себе и придумал! Я просила тебя не принимать близко к сердцу то, что было сегодня ночью. — А ты спокойно принимаешь это? — задыхаясь от крика, устало спросил Каулитц. — Абсолютно. — Тогда нам не о чем разговаривать, — со скрытой досадой произнес он. Дэлфор за все это время даже не обернулась. — Отлично. Надеюсь, что ты больше не захочешь возвращаться к этому разговору. Во всяком случае, мы уже не дети, чтобы так выяснять отношения. Всего лишь секс. Не более. Забудем и все, хорошо? — Хорошо. Шаги. И она осталась одна. «Что за чушь я несла?» — подумала Эльза, закрывая лицо руками. «Что за чушь я нес?» — в унисон с ее мыслями злился сам на себя вокалист.