Амфетамин

The Rasmus – Living In A World Without You (Piano минус) Не поленись поставить на повтор и прослушать ее до конца главы :з Никакого принуждения. -Я скоро вернусь, - шептал ей Билл, прижимая к себе. Он невесомо целовал ее в макушку. Эльза заставила себя выдохнуть, равнодушно подавив поток слез. Слишком часто она стала плакать. -Билл, - позвал его брат, уложив спортивную сумку в автобус. – Через пять минут выдвигаемся, - но Каулитц-младший его совершенно не слушал. Дэлфор еле оторвала голову от его груди, смело подняв потухший ультрамарин. Хотела отступить, чтобы не чувствовать его тепло. Но он не дал ей этого сделать. Мимолетная попытка, чтобы удержать ее. Легкая. Даже незаметная. Хватался руками за холодную куртку. И она поняла все. Слегка отпрянула, но не ушла насовсем. -Дождись меня, - скрывая душевные муки, попросил Билл. – Пожалуйста, дождись. -Я…но…- не понимала Эл. Она с опаской посмотрела в последний раз на тертый табак. О чем он? Ведь они договорились. Девушка опустила голову. Вильгельм наклонился, чтобы не потерять из виду ее эмоции. -Не иди за ним, - измученно попросил он. – Слышишь? Не иди за ним. Я вернусь, и все будет по-другому. Как ей хотелось сказать, что ничего уже не будет по-другому. Ничего! Что он напрасно надеется застать ее живой. Ком встал в горле. Она только кивнула, осознавая всю свою беспомощность. Из дома вышли остальные. Келли протянула ему сверток. -Вот, это свитер! – улыбаясь, сказала она. – Обещают холода. Так что будешь носить его и вспоминать нас, - девочка кивнула. Приняв его в легкие объятия, она подарила такой же сверток Томасу. Он беззаботно растрепал ее кудри. Как и всегда. -Мы будем вас ждать, - Боб положил руки ей на плечи, тепло улыбаясь. – А когда вы вернетесь, пойдем есть лед в тот парк, - Том рассмеялся, захлопнув багажное отделение. Когда с прощаниями было покончено, ребята зашли в автобус, помахав им. -Мы будем вас ждать! - повторила Миона. – В вашем же доме. Там, где все началось… А потом закончился январь. Для кого-то быстро. После четырнадцатого сразу наступило тридцать первое. А для кого-то все тянулось неделями. Долгое четырнадцатое число. Бесконечная среда. Вечный январь. Праздники остались где-то в начале. В самом начале первых дней года. А счастье осталось там. На следах уехавшего авто. По разломленному снегу, куда-то в даль. В ночь. В ночь без снегопада. В самую единственную теплую ночь января. Счастье уехало с ним. Повисло у него на плече. Он забрал его. В самую теплую ночь января… Когда наступил февраль, она уже многое перестала понимать. Путалась в днях. Не различала день. Не признавала ночь. Все превратилось в сплошной поток серого. Есть день. Есть ночь. Но уже как-то все равно. Ее поглотило собственное зазеркалье. Призрак среди обломков. Чужая среди родных стен. Дом был не родным. И тело казалось тоже не родным. То, что было близким, уехало. Попросив о какой-то глупости. Не поддаваться голосу. Беречь себя от псов-призраков. Понимал ли он, что в одиночку ей не справиться? Счастье осталось там. На следах уехавшего авто. На корявом снегу. На полосах от грубых шин. Тогда, еще в когда-то единственную теплую ночь января… Потом наступил март. Для кого-то быстро. А кто-то еще не вернулся из первых дней наступившего года. Кто-то еще был в четырнадцатом. В день, когда он уехал. Попросив о какой-то глупости. Не уходить раньше него. Дождаться осени. Теперь не было ни дней. Ни ночей. Ни серого. Были стены. В собственной пустой комнате. Голые стены и короткие прогулки. Между двумя домами. В одном царила жизнь. А в другом никогда уже не будет даже света. Счастье уехало. Научило теплу, причинило боль и уехало. Повисло у него на плече. Сейчас ехало где-нибудь в незнакомом городе вместе с ним, на том самом плече. Счастье было с ним. А от нее сбежало. Научив больше никогда не упускать свой шанс, в последнюю теплую и единственную ночь января… Март подходил к концу. А кто-то до сих пор живет январем. Не признается себе, но живет. Каждую попытку заснуть, оборачивает мучениями. Снов не было. Были серые, безликие стены собственного сознания. И псы-призраки. Одичавшие. Голодные. Призраки прозрачной хозяйки. Искали след сбежавшего счастья. Вынюхивая тот самый, неповторимый запах духов. Счастье осталось там. На следах уехавшего авто. По разломленному снегу куда-то вдаль. В ночь. В ночь без снегопада. Счастье осталось в четырнадцатом. На первых листах нового календаря. В первые дни начавшегося года. В самую теплу и единственную ночь далекого января… Когда пришел апрель, ее уже не было. Тело еще существовало. А вот души не было. Призраки разорвали. Псам нужна была пища. Она отдала ее им. Она путалась в числах. Не было ночи. Никогда больше не наступит день. Затянувшийся вечер. Затянувшийся в ожидании чего-то. Она ждала. Ждала, когда ее заберут. Когда голос скажет, что уже пора. Но его не было. Уже не было как с начала нового года. И снов не было. Глухие стены. Бесцельные прогулки. Она жила воспоминаниями о нем. О счастье. Которого у нее не получилось узнать. Не хватило духу. Не стала смелее. Запретила себе это счастье. Поняла только потом. Когда счастье уехало. Оставшись там. На следах уехавшего авто. На первых листах нового календаря. В ту ночь, когда не шел снегопад. Когда перепутались дни. Сбились часы. Счастье уехало. По направлению сломанных полос от грубых шин. Туда, куда не доставали псы-призраки. В далеком четырнадцатом. В день, когда все остановилось. В первые дни начавшего года. В вечную среду. Четырнадцатое. Каждый день, как тогда. Еще когда-то в начале. Но ведь январь закончился. Для кого-то быстро. Сразу после четырнадцатого наступило тридцать первое. А для кого-то все тянулось неделями. Долгий и мучительный вечер. Перед этим самым затянувшимся днем. Перед четырнадцатым. В день, когда он уехал. Попросив о какой-то глупости. Сохранить себя. Дождаться осени. Дождаться его. Знал ли он, что в одиночку ей слишком трудно? А счастье ехало вместе с ним. Повиснув у него на плече. Жизнь продолжалась. Но уже без нее. Она осталась там. Под отсутствующим снегопадом, в первые дни начавшегося года. В самую последнюю, единственную теплую ночь января… Весна восстала. Утопила в ручьях полосы от уехавшего авто. Дробило своим солнцем окно. Заставляя ее жить. Напрасно. -Помоги мне с коробками, - попросила Эмилия. Дэлфор приняла у нее легкий груз. Присев на колени, Эл медленно вытаскивала содержимое на пол. Они решили разобрать летние вещи. Обычный день. Среди обычной апрельской недели. Но все было не так. Эл была механической. Делала все, словно на автопилоте. Отвечала сестре заученными словами. Ходила, как робот. И без какого-либо выражения на лице. Равнодушие. Опустошение. Сестра нахмурилась. Младшая была сломлена. -Что-то случилось? – Эльза растеряно посмотрела на нее. – У тебя все нормально? -Да, все в полном порядке, - кивнула одержимая, открыв еще одну коробку. Эм покачала головой. Трещина. Образ наркоманки дал трещину. Поделил ее надвое. Разрывая остатки тела. Все, что осталось на дико выпирающих костях. -Может, поделишься? – она присела напротив. – Я тебе не чужой человек. -Поделиться чем? -Тем, что тебя беспокоит. -С чего ты взяла, что меня что-то беспокоит? – равнодушно. Сухо. Без жизни. – Все отлично, - пожала плечами младшая сестра. -Настолько отлично, что ты перестала есть? – закипала старшая Дэлфор. – Что с тобой происходит, Эльза? -А что со мной происходит?! – резкая перемена пугала. Эмилия закрыла глаза. -Ты когда последний раз смотрела на себя в зеркало?! – она не сдержалась. Пылко подрываясь с кровати, она схватила со стола пластмассу. – Посмотри на себя! – Эм в упор выставила зеркало. Эльза дернулась. Так дергаются бесы от святой воды. Зажмуриваясь. Отворачивая голову. Только бы не видеть. Как забитый зверь. Отползая в ужасе. Не видеть себя. Ни за что. -Посмотри! Ты превратилась в скелет! – кричала от боли старшая сестра. – Я не могу видеть тебя в таком состоянии! Ты целыми днями сидишь дома. Ты последний раз на улицу выходила зимой. Эльза, зимой! Ты практически ничего не ешь. Ты даже не спишь толком. Смотришь на пустые стены, и все. Я очень переживаю, - она упала на колени рядом. Эл не осмелилась повернуть голову. -Скажи, это ведь из-за него, да? – уже со слезами безумца, она выпытывала у сестры правду. – У вас с Биллом что-то произошло? – наркоманка покачала головой. -Ну пожалуйста, не молчи, - срываясь на истерику. – Что у вас случилось? Мне казалось, у вас все было хорошо, - глупая сестренка, ты не знаешь всей правды. -Он уехал. Все закончилось, - неживым голосом оборвала Дэлфор-младшая. Эм часто-часто заморгала. Провал. Мы ее потеряли. -Когда-то я говорила ему, чтобы он держался от тебя подальше, - устало поднявшись, призналась сестра. – А оказалось, что это тебе нужно было бежать со всех ног. Ты чертовски права. Эл неуверенно повернула голову, посмотрев на сестру. Та хлюпнула носом, истерически улыбаясь. -Я не прошу тебя о многом. Доверяй мне. И, пожалуйста, не убивай себя…

Меня одурачили. Я самый неумелый игрок. Да, именно так. Говорила себе много раз, что ни к кому нельзя в этой жизни привязываться. Допустила ошибку. Очень давно. Когда привязалась к Джею. А потом по нарастающей. Они теперь живут в другом мире. За плотным забором. В доме, где было практически все. И за порог которого я уже никогда не смогу ступить.

У нее был снайпер. Собственный, картонный снайпер. Зловещий. С совершенной точностью можно было сказать, что он убивал. Вернее, то, что хранилось в этом картоне. В твердом виде. В особой форме. Вы и так все знаете… Эльза покрутила в руках коробочку. Лже-лекарство. Прототип добра. Против бессонницы. Если бы ее тогда предупредили, что лекарство против жизни. Против счастья. Против здоровья. Дэлфор напоминала сама себе сапера. И однажды она уже ступила на мину. Мы же знаем, что сапер не ошибается дважды. И в этот раз ей никак не укрыться. Взрыв скоро будет. Это точно. Разрушительный? С залпами света. С клубнями пыли. Или же жалким? Как перегоревшая лампочка во время грозы? С легким хлопком и малым количеством искр. Какой кульминации она достойна? -Черт, - выругалась Эл, прижав ко рту простынь. Кровь из нее шла уже почти сутки. Прекращалась. Застывала тонкой коркой в уголках губ. А после с новой силой выбиралась наружу. И так до самой глубокой ночи. Отторгала таблетки. Амфетамин рвался обратно. Давал три удара эффекта. А после, отрывая ее от кайфа, вышвыривал в реальность. Бил об пол собственной комнаты. Не давал себя. Амфетамин был против. Отдавая взамен нереальной истоме жалкую боль во всем теле. Он не разрешал ей получать удовольствие, как раньше. Без жара. Без полусгнивших бабочек в животе. Наркоманы с рукавами длиною в жизнь. Но это было другое. Иголки. Ложки. Состав кипит. Ей это незнакомо. Но сейчас у нее жутко болели вены на теле. Хотя кожу никогда не протыкала грязная игла. Никогда. А чувствовала она себя хуже, чем самый последний «убитый». А по какой шкале измерять жизнь Дэфлор? Если на одну мину она уже наступила. В крупицах? Граммах? Миллиграммах? В кишащих прессованных кристаллах? Теперь никто не придет. Не накричит. Не прочитает строки из Библии. Не украдет поцелуй, думая, что она ничего не узнает. Ничего этого уже не будет. Некого позвать на помощь. Эффект другой. Амфетамин другой. Демон обижен. Инородный противился. Не давал ей себя. Злился на нее. А она боялась спросить, за что. Он забирал у нее кровь. Она плевалась своим же металликом. Своими же гландами. Испачкав простынь перед сном. Пропитав накрахмаленную ткань дешевой кровью дорогого наркомана. Он не придет. Не спасет. Не удержит и не запретит. Он сейчас уже более чем Билл Каулитц. Больше, чем знаменитость. Для кого-то только что приобретенный кумир. Новый идол. Новый постер на стене. Новый звук в плеере или на диске. Для кого-то он стал спасительным голосом в самый трудный момент. Примером. Возможно, учителем. А для нее он до сих пор, как четырнадцатое января две тысячи тринадцатого года. Как самый теплый и единственный день первого месяца года. Табачный. Далекий. Живя воспоминаниями того незабываемого дня. Нереальный. Словно его и не было вовсе. А вроде бы и был. Даже обнимал ее. Попросив о какой-то глупости. Его просьба не принесет ничего, даже если бы Эл собиралась ее выполнить. Он забрал с собой сердце. И видимо, никогда уже не отдаст.