Путь через тернии

я имена своих демонов знаю спокойно, дружище, а знаешь ли ты?

Среди школьных будней время шло быстро, Кирилл вертелся в круговороте событий, сам не замечая, как все больше и больше сближается с новым одноклассником. Семен оказался легким на подъем и, чтобы влиться в окружающую деревенскую среду, соглашался абсолютно на все авантюры, предлагаемые Калашниковым. Они вместе сбегали с уроков, Пышкин даже приноровился курить за школой, только бы составить компанию другим парням и не выделяться. Первая проба дешевого табака провалилась с треском: Сема закашлялся, сделав затяжку, от противного вкуса сигареты, но спустя несколько дней попросил еще раз, а потом еще и еще, и, в конце концов, стал сам тратить карманные деньги на покупку никотиновых палочек. Отчасти Кириллу было стыдно за то, что он портит идеального московского парня и превращает его в обыкновенную шпану, но блондин слишком навязчиво упрашивал его и, очевидно, стремился полностью слиться с коллективом, даже если это наносило вред его здоровью. С каждым днем друг открывался Калашникову с новых сторон, все больше оголяя углы своей необычной городской натуры: Пышкин никогда в жизни не видел белок и, однажды заприметив одну из них за школьным окном, радовался, как ребенок, и улыбался своей фирменной улыбкой до ушей, он был по-детски наивен, за что часто получал насмешки от одноклассников, каждому слову которых он верил, казалось, что до переезда он жил в совершенно другом мире, где люди не обманывают и не шутят. Несмотря на небольшую безалаберность, привитую Кириллом, Сема с рвением брался за учебу, был отличником и жутким занудой, когда дело касалось непосредственно школьной программы. Он, как настоящий герой-любовник, очень ревностно относился к Кристине, пытаясь безуспешно скрыть от Калашникова свою к ней симпатию. Девушка же, наоборот, будто не замечала вечных взглядов и перешептываний, жила своей обособленной жизнью, почти ни с кем не общалась, но неизменно имела вокруг гору одноклассниц, считающих ее частью своей компании. Иногда Кириллу хотелось узнать о Катуркиной больше, слишком уж таинственным казался ее образ на фоне остальных, поэтому он часто залипал, глядя на нее, чем вызывал смешные приступы ревности у соседа по парте. — Кирилл, смотри в тарелку, ты сейчас запеканку мимо рта пронесешь, — недовольно бурчал Сема, ковыряя вилкой остывшую творожную массу. В столовой было душно, несмотря на середину октября за открытым окном, дети бегали туда-сюда, унося и принося тарелки с едой. Калашников отвел взгляд от компании девочек, сидевшей за соседним столом, и все же донес еду до рта без происшествий. — Не бойся, у меня в этом деле рука набита, так что перестань ревновать. — Нисколько не ревную, — вспыхнув ответил Пышкин. — И вообще, я тебя сюда позвал не для того, чтобы на девчонок пялиться. — Я весь во внимании. — Пошли ко мне на ночевку в выходные, — Кирилл опешил от поступившего предложения. — Мы с тобой вроде уже достаточно для этого знакомы, ты классный парень. Я живу прямо тут, недалеко от школы, — воодушевленно произнес Сема, тут же тушуясь. — Правда где ты живешь я не знаю. — Я живу далеко от школы, — уклончиво ответил Калашников. Никто из школы не знал, где именно находится его дом, так как парень стыдился своего маленького бедного жилища. — На счет ночевки я согласен, осталось только предупредить мать, и дело в шляпе, — добавил он, провожая взглядом поднявшуюся девичью компанию. Кристина шла позади всех, пытаясь удержать слишком тяжелый поднос, как вдруг прямо перед ней выскочил маленький шустрый первоклассник, сбивший девушку с ног и тут же пропавший в толпе других школьников. Столовая заполнилась треском стекла и звоном разбитой посуды, на секунду все звуки затихли, только больше привлекая внимание к Катуркиной, застывшей с пустым подносом посреди коридора. Девочки рядом захохотали, не пытаясь сдержать веселье, за ними последовали все, кто находился в столовой, откуда-то послышались звуки насмешливых аплодисментов. Кристина чуть опустила голову вниз, пытаясь сдержать дрожь во всем теле, а затем практически бегом кинулась к выходу. — Извини, Плюшкин, потом договорим, — бросил Калашников перед тем, как сорваться вслед за одноклассницей. Сема от неожиданности не нашел, что ответить, и так и остался сидеть с застывшей около рта ложкой. Кирилл догнал Кристину быстро — у нее не было сил бежать, поэтому девушка спряталась в раздевалке, пытаясь утихомирить рвущиеся наружу слезы. — Не слишком ли ты расстроилась для такого пустяка? — неловко произнес Калашников, на самом деле даже не зная, для чего вообще побежал вслед за новенькой. Кристина подняла заплаканные глаза, и Кирилл непроизвольно поморщился, когда увидел скатывающуюся по щеке соленую каплю. Он терпеть не мог женских слез, да и сам практически никогда не плакал, поэтому воспринимал их как проявление слабости, даже если рыдала перед ним собственная мама или сестренка. — Если ты пришел читать мне нотации, то можешь смело уходить туда, откуда пришел, — дрожащим голосом ответила Катуркина, хватаясь руками за подоконник. Ее кошачьи глаза больше не блестели игривым выражением, а наоборот, выражали какую-то непонятную тоску и обиду, будто бы девушка спрашивала, чем она заслужила стоять тут и плакать в душной пустой раздевалке. — Держи, — Кирилл протянул знакомой носовой платок, выуженный из кармана школьных штанов. — Спасибо, я обязательно постираю и верну, — поблагодарила Кристина, забирая вещь трясущимися руками. Калашникову вдруг стало жалко девушку за то, что он так грубо обошелся с ней, но парень не нашел ничего лучше, чем обхватить протянутую к нему руку, и притянуть Катуркину к себе так, что та ткнулась ему в ключицу и от неожиданности слишком громко всхлипнула. Пару секунд оба ощущали неловкость, но, в конце концов, Кирилл почувствовал, как кто-то сминает сзади его рубашку. Он неловко гладил содрогающуюся в беззвучном плаче одноклассницу по волосам и спине, не находя внутри себя слов поддержки. — Я так облажалась, — послышался снизу сдавленный шепот. — Все хорошо, успокойся, — он похлопал ее по плечу. — У нас такое часто бывает, никто не запомнит даже. Я один раз первоклашку супом облил с ног до головы, и до сих пор ни один человек мне этого случая не припомнил, — послышался слабый тихий смех, и девушка отстранилась, вытирая слезы с щек. Она уже не выглядела расстроенной: фигуре вернулась прежняя осанка, руки двигались уверенно и твердо, а в глазах играли озорные зеленые огоньки. — Спасибо за помощь, — уже совсем бодро сказала Кристина. — Теперь я понимаю, почему Сема с тобой так близко дружит. Оказывается, ты очень добрый, а с виду даже не скажешь, — она вдруг посмотрела на настенные часы. — Урок уже начался, нам пора, — и как ни в чем не бывало зашагала в сторону двери. Пышкин маячил в коридоре третьего этажа, поджидая друга, и, завидев его, тут же бросился навстречу. — Ну что, как поговорили? — спросил он с нескрываемым интересом. — Да никак, успокоил ее, — отмахнулся Калашников. — А вы там, — остановился друг, — целовались? — от неожиданности Кирилл рассмеялся, оглядываясь на новенького, однако тот смотрел на него серьезно, без доли сарказма в заданном вопросе. — Вот если бы я тебя так успокаивал, как думаешь, мы бы поцеловались или нет? — Ну я то не она, — смущенно отозвался Семен. — Вот с этого момента считай, что для меня вы абсолютно одинаковые, — усмехнулся Калашников и зашагал в сторону кабинета. Сема еще немного постоял в раздумьях, а затем, облегченно выдохнув, поспешил следом.

***

Кирилл неловко мялся у подъезда друга, слушая гудки домофона. На улице уже стемнело, и дул жуткий осенний ветер, пробираясь под тонкую осеннюю куртку. С того конца провода не доносилось ни звука, кроме протяжных гудков, на секунду Калашников даже засомневался в том, что звонит в правильный дом, однако система победно запиликала, позволяя открыть дверь и зайти в подъезд. Парень никогда не проводил время в Ильинском — месте, где находилась его школа — поэтому чувствовал себя скованно в неродных и не знакомых глазу стенах. Двадцать седьмая квартира, последняя на девятом этаже, выглядела дружелюбно, но Кирилл все равно мялся, прежде чем нажать на кнопку звонка. Вдруг дверь неожиданно открылась сама, и из-за нее вынырнул Сема, непонимающе хлопая глазами. — Ты чего не звонишь? У нас звонок рабочий, — спросил он. Кирилл пожал плечами, проходя в чужую квартиру. Помещение выглядело богато, отделано по-московски обоями темно-зеленого цвета, с нарисованными на них ветками деревьев. В коридоре был проложен линолеум, там же стоял огромный шкаф-купе цвета крем-брюле. На потолке висела завитая люстра с несколькими лампочками. Внутри себя Калашников присвистнул, оглядывая помещение — оно не походило на его старый деревенский дом. Он снял ботинки, скинул куртку, которую друг тут же повесил в шкаф, а потом по приглашению прошел на кухню. На секунду он остановился в дверях, чтобы осмотреть комнату. Пол здесь был из рыжего дерева, обои, почему-то, были такие же как в коридоре, только цвет был немного нежнее. Огромное окно, за которым виднелся балкон, было прямо напротив Кирилла, рядом стоял холодильник, дальше шли кухонные рыжие тумбы с мраморным покрытием сверху, а на них стояла разная кухонная техника: кофеварка, микроволновка, чайник, следом была электрическая плита, за ней угловая раковина. В углу кухни стоял стол, за который были уставлены две табуретки с таким же зелёным мягким покрытием сверху и небольшой диванчик. На столе была белая скатерть и пару чашек с чаем, а также тарелка с салатом и сосисками. — Извини, мама еще утром уехала, а это было самое быстрое, что я в холодильнике нашел, — виновато промямлил хозяин квартиры. — Я не привередлив, странно что в семье Плюшкиных к чаю сосиски с салатом, а не выпечка, — сказал Калашников, садясь за стол. — А вот и не угадал, — просиял Сема, доставая из хлебницы тарелку пирожков, — мама приготовила, — хвастливо продолжил он, на что Кирилл только рассмеялся. Они ели практически молча, изредка перебрасываясь незначительными фразами. Калашников рассматривал комнату, Пышкин же, наоборот, с интересом наблюдал за гостем. Ему было в новинку приглашать кого-то не в уютную московскую квартиру, а в старую бабушкину, с древней советской мебелью в некоторых комнатах, которая стояла вперемешку с тем, что семья смогла самостоятельно увезти из столицы. Калашников несостыковки стилей не видел: все казалось ему совершенно другим, если сравнивать со своим захолустным жилищем. — Расскажи, как ты вообще тут жил? — тихо спросил Семен, допивая чай. Вопрос разрушил стеклянную тишину и положил начало долгому интересному разговору.

***

Кирилл скучающе рассматривал вид из окна чужой квартиры, лежа на раскладушке в комнате Пышкина, в то время как сам парень тихо сопел на своей кровати. На улице уже сгущалась ночь, и небо было чистое-чистое, такое, что можно было разглядеть каждую звездочку на темном небосводе. Из чуть приоткрытого окна доносился шорох листвы, гоняемой ветром по двору, лай собаки и звуки изредка проезжающих машин. Оттуда же тянуло запахом недавнего дождя, пожухлых листьев и какой-то выпечки, видимо, наваждение от соседей снизу. Калашников размеренно и тихо дышал, наблюдая за тенью, двигающейся в окне дома напротив, силуэт немного походил туда-сюда перед окном, поправил что-то на подоконнике, а затем свет в комнате погас, оставляя парня лежать без дела. Кирилл хотел спать, у него слипались глаза и даже голова немного кружилась, но ворох навязчивых неприятных мыслей мешал погрузиться в желанный сон: он думал о Дане, с которым не списывался ни разу с самого начала учебного года, о Кристине, после того случая ставшей к нему более расположенной, о самом себе во всей этой странной истории его жизни, и постепенно уходил глубоко в даль сознания, где таились не самые приятные вопросы и размышления. — А все-таки, почему ты побежал за ней? — от неожиданности Калашников вздрогнул, выныривая из омута беспокойных мыслей. — Прости, не могу уснуть. — Мне тоже не спится, — в пол голоса отозвался Кирилл. — Не знаю, просто не мог оставить ее в беде, что-ли. — Она тебе нравится? — Конечно, а тебе нет? — сзади послышался сдавленных вдох, и Калашников тут же понял, что только что умудрился сказать. — Не в том плане, ты мне тоже нравишься. — Чего? — уже совсем непонимающе спросил Пышкин. — Она мне нравится, как человек, мне интересно о ней узнать, подружиться, — объяснил Кирилл. — Как девушка она меня не интересует. — А ты вообще влюблялся когда-нибудь? — прозвучало с кровати. — Не знаю, не уверен, — ответил парень с раскладушки, задумавшись. — У меня когда-то девушка была, но не думаю, что я чувствовал что-то к ней. — А сейчас? — А сейчас я, кажется, что-то чувствую, Сем, — словно в трансе проговорил Калашников, сам бледнея от сказанных слов. — Только никому не говори, это тайна, — у лежащего на кровати замирает сердце на секунду, и внутри что-то торжественно трепещет, когда он понимает, настолько близок другу — тот даже осмелился поделиться своим секретом, хотя они знакомы совсем недолго. Кирилл вообще не похож на влюбленного человека: не волнуется рядом с определенной девушкой, не спрашивает совета, даже в облаках не витает, будто бы внутри у него холодно-пусто, а на самом деле там, под черствой оболочкой, бьется настоящее живое любящее сердце, которое пропускает удары при виде той самой. — Только вы не знакомы. — Как ты понял, что влюбился? — от этого слова душа Калашникова неистово мечется внутри тела, пытаясь найти выход оттуда, только бы не ощущать жуткие мерзкие лапы отвращения. — Не думаю, что я в этом разобрался, — спокойно отвечает парень, кладя руку на грудь и пытаясь будто бы выцарапать изнутри тревожно звенящий звоночек. Все пошло не так, откровенно он п р о е б а л с я, когда решил продолжить этот разговор. — Мы познакомились одним летом, еще давно, на дискотеке. Она, — горло сдавливает от лжи, — приехала из Куровского, у нее дом там, а тут отдыхает на каникулах. Ее зовут Даша, очень похожа на Кристину, кстати, тоже такая же рыжеволосая и в глазах огоньки пляшут, как чертики, — улыбнулся Калашников своим мыслям, представляя образ Дани перед глазами. — Мы одногодки, поэтому быстро сошлись на общих темах, просто дружили, а потом по-пьяне поцеловались, сначала один раз, а потом еще один, уже позже, но с того момента ни разу не говорили об этом, даже не списывались с самого конца лета, когда попрощались. До этого я даже представить ее не мог в таком, романтическом плане, относился чисто по-дружески, а теперь не могу выбросить эти поцелуи из головы, — слова слетали с языка быстрее, чем Кирилл успевал их обдумать. — Теперь я чувствую себя противно, неправильно, так ведь не должно быть. Я не понимаю, как нам дальше дружить и общаться, потому что при виде нее в голове сразу всплывают эти картинки, и непонятно, как я должен себя чувствовать, я даже не знаю, помнит ли она об этом вообще. Когда мы прощались последний раз, она не обернулась на меня и теперь не пишет, хотя мы лучшие друзья, ну или были ими до этого злосчастного лета. Это очень больно, я не знаю, что нужно делать, — закончил Калашников. — А почему вам просто не начать встречаться? — наивно спросил Сема. — Мы не можем встречаться, — Пышкин вопросительно посмотрел на друга. — На то есть причины, поверь. Мне нужно забыть ее, а я, почему-то, как дурак, все равно помню, — Кирилл закрыл лицо руками. Ему было плохо, абсолютно паршиво от мысли о том, что он только что сумел рассказать: он влюблен в Даню. Калашников влюблен в лучшего друга, в его Исакова, который вместе с ним научился курить и водить мотоцикл, в вечно читающего, не по возрасту умного парня. — Какой же я отвратительный, — прошептал он неслышно одними губами. Кирилл открыл глаза и посмотрел на свои ладони, но почувствовал только переполняющую его ненависть к собственному нутру, которое хотелось вырвать этими же руками. Впервые за семнадцать лет Калашников за долю секунды пришел к мысли, что он — ошибка, выбившаяся из строчки буква, залом на идеально ровной бумаге. Ему светило будущее с нормальной девушкой и даже детьми, но теперь материнская мечта померкла, оставив вместо себя неизвестность и пустоту. — Давай больше не будем об этом разговаривать, ладно? — попросил он. Семен ничего не отвечает, смотря на мертвенно бледное в свете луны лицо Кирилла и думая одновременно тысячу бесконечных мыслей. Калашников в метре перед ним страдал, под каменной оболочной бесчувственного лица скрывался отчаянный крик и желание разорвать все на куски — это было заметно по дергавшимся уголкам губ и дрожащим рукам, по бровям, чуть сведенным к переносице и тяжелому звучному дыханию. — А почему ты не поедешь к ней в город, чтобы обо всем поговорить? — Пышкин поднялся с кровати, чтобы закрыть окно, в комнате начинало холодать. — Я не знаю ее адрес, да если бы и знал, что это изменит? Не думаю, что я тот, кто ей нужен, — по стеклу застучали капли дождя. — Она может найти себе кого-то получше, в конце концов я, — парень, — не лучшая кандидатура для отношений. Перспектив у меня нет, я не богат и характером не вышел. Почему ты вообще решил обо всем этом заговорить? — Я, кажется, сам влюбился, — краснея, ответил Сема. Кирилл на это изречение только усмехнулся, кажется он понял тайну друга раньше его самого. — Но нам с тобой надо спать, — он чуть помолчал, но продолжил. — Не расстраивайся из-за того, что рассказал мне. В жизни же много людей встречается нам на нашем пути, и если ты нашел свою судьбу, как ни пытайся избавиться от нее, она все равно вернется к тебе, даже спустя несколько лет, если так будет нужно. — Спокойной ночи, Плюшкин, — вместо ответа говорит Калашников. — Надо будет узнать у Кристины рецепт ее любимых ватрушек, чтобы ты точно покорил даму сердца, — смеется он, заглушая слова зардевшего Пышкина. Парень после разговора быстро заснул, уткнувшись лицом в подушку и слушая равномерный стук дождя по стеклу, а Кирилл все ворочался с боку на бок, пытаясь чем-то заглушить лезущие в голову мысли. Вдруг экран его телефона загорелся, оповещая о новом уведомлении. Калашников медленно берет мобильный, уже матеря того, кто спугнул его несуществующий сон, но тут же замолкает, когда видит на панели уведомлений: Vkontakte Входящее сообщение от Данил Исаков «Привет Прости, что не писал долго, как ты? Хотел спросить, я могу приехать к тебе на Новогодние каникулы? Знаю, что до них далеко, но лучше спроси сейчас, мне нужно знать Мне хочется провести этот Новый год с тобой» У Кирилла вновь замирает сердце, а тревожащие мысли куда-то улетучиваются из головы, забиваются в глубь сознания, выжидая своего часа. Он набирает ответное сообщение как в тумане, пишет о том, что обязательно спросит и все расскажет при встрече, так как по переписке будет несоизмеримо долго перечислять все, что произошло. Даня, как на зло, вышел из сети, а у Калашникова на душе, почему-то, стало так спокойно, будто и не было ничего. Он откладывает телефон на пол, а сам снова закрывает лицо руками, теперь уже краснея и, почему-то, улыбаясь мысли о том, что Исаков написал ему первый, пусть даже диалог у них и не состоялся, однако начало заброшенной переписки было положено вновь, а значит — не все потеряно. Кирилл оглядел белый заштукатуренный потолок, пытаясь найти в нем ответ, как действовать дальше, но квартира упрямо молчала, не желая помогать незваному гостю. Через пару минут Калашников провалился в сон, окутанный ворохом нерешенных размышлений, из которых четко выделялось только одно — Даня не ненавидит его, и Кирилл Даню, определенно, не ненавидит.