Путь через тернии

и раз вышло сойти с ума, то, быть может, сойдет и с рук?

Калашников лежал в полудреме с того самого момента, как отправил Исакову последнее сообщение. Ему не спалось, под полуприкрытыми веками сквозили неясные образы и отдаленные голоса, которые то, вдруг, приближались, то совсем стихали, пропадая за шумом дождя. Кирилл ворочался с боку на бок, пытаясь принять удобное положение, но тут прямо под его ухом раздался громкий стук, заставивший парня моментально вскочить. Он стоял в огромной аудитории, заполненной незнакомыми ему людьми, незамедлительно замолчавшими, стоило спящему открыть глаза. Прямо перед Калашниковым вырос огромный мужчина с лицом его отчима в судейском парике и начал что-то кричать, подталкивая сына «под трибунал». Парень шел, разглядывая собравшихся, среди которых стали появляться знакомые ему люди: с заплаканными глазами стояла Кристина, к которой жался напуганный Сема, мама с маленькой сестренкой, пара одноклассников и Исаков, неотрывно смотрящий обвиняемому в глаза и совсем не моргающий. Кирилла посадили за стол, дали бумагу и приказали писать, но руки упрямо не слушались и отказывались даже подняться. Свет в зале мигал, а весь мир, кажется, сузился до огромных зеленых глаз Дани, в которых крупицами собирались слезы. — Калашников Кирилл Анатольевич, вы приговариваетесь к казни за романтическую связь с Исаковым Данилом Андреевичем, — прогремел голос откуда-то сверху, и все, находящиеся в зале вновь одновременно заговорили. — Что? Но ведь между нами ничего не было, вы не поняли, — пытался докричаться Калашников, но его слова тонули в нарастающем гуле, он хотел говорить громче, однако горло будто бы стянули веревкой, воздуха резко стало недостаточно. Вместо слов изо рта прорывались жалкие хрипы. — Я с ним общался, мы даже в одной комнате спали, — четко донеслись до обостренного слуха слова Пышкина. Заплакала маленькая Соня, хватая мать за подол. Калашникова подхватили и потащили прочь из аудитории, ему связывали руки и затыкали рот, отовсюду доносились крики и обвинения, и только Даня, все время маячащий где-то рядом, упрямо молчал. Вдруг его тоже схватили чьи-то бестелесные ладони и повели прочь из узкого судебного коридора. Кирилл хотел закричать, но слова застревали в горле, вылетая неслышным шепотом-хрипом, непонятным даже самому говорящему. Ноги и руки вмиг потяжелели, мешая передвигаться, а после сам мир стал казаться размытым и нереальным, сузился до размеров крохотной точки и исчез. Калашников открыл глаза и тут же уставился в потолок. Короткий неприятный сон остался маячащим на фоне сознания и периодически проявлялся в образах одноклассников, смотрящих на парня с отвращением, и серьезного исаковского лица. Из омута мыслей Кирилла вывел звук упавшей на пол кастрюли, прогремевший на всю квартиру и наверняка разбудивший пару соседей снизу. Часы на стене показывали десять двадцать шесть, ночной дождь уже не барабанил по подоконнику, наоборот, в окно светило приятное не по-осеннему яркое солнце. Калашников встал с импровизированной кровати и прислушался: Пышкин явно пытался приготовить завтрак, но, судя по запаху чего-то горелого, выходило это у него плохо, поэтому парень поспешил на помощь другу. Сема действительно озадаченно стоял у плиты, смотря на кастрюлю, из которой шел подозрительный дымок. Пару минут Кирилл молча находился в дверном проеме, наблюдая за действиями одноклассника, а потом все же оттолкнул того ближе к раковине, заглядывая в то, что должно было стать их завтраком. — Твою мать, как ты умудрился сжечь овсянку? — недоумевающе спросил Калашников. — Я ее никогда в жизни не готовил, — виновато промямлил Сема. Кирилл только покачал головой, принимаясь отмывать горелую кастрюлю. Он сам не умел готовить раньше, даже просто отварить макароны было чем-то непостижимым и сложным, а потом в жизнь ворвалась мамина работа и отсутствие декретного отпуска, так как отчим упрямо отказывался работать, и обязанность следить и готовить для младшей сестры. — Доставай овсянку, Гордон Рамзи, — скомандовал Калашников. Пышкин полез куда-то в недры кухонных шкафчиков. — Теперь заливай в кастрюлю стакан воды и стакан молока, — продолжил он. Через пару минут Сема уже помешивал кашу ложкой, удивленно смотря на друга. — Спасибо мне потом скажешь, как бы ты тут жил без родителей? Наверное в первый же день либо квартиру спалил, либо от голода умер, — пока Семен с излишней тщательностью следил за едой, Кирилл задумался о том, насколько разные жизни у него с новым другом: тот, наверняка, до переезда жил под родительским крылом на всем готовом, ему никогда не приходилось готовить для всей семьи, отчищать зимой снег перед домом, а летом красить облезший забор новой голубой краской, загонять коз, убежавших в чужой огород, и косить сено для них же душными вечерами. У Пышкина из-под домашней майки выглядывали голые лопатки, открывая глазу нежную светлую кожу, даже руки у него были другими, не такими, как у Кирилла — не рабочими, без мозолей и шрамов, а чистыми, будто бы детскими. — Приятного аппетита, — из омута мыслей вывел звук тарелок, стукающихся о поверхность стола. Овсянка оказалась на удивление вкусной, и Сема молча улыбался своему первому кулинарному успеху. Он исподтишка поглядывал на гостя, думая о том, что тот с каждым новым днем открывается с новых необычных и неизведанных сторон: он прогуливал уроки, курил за школой, много ругался и дрался, пугая младшеклассников своим грозным видом, но, если узнать его поближе, то можно заметить, что Калашников горой стоит за своих друзей, очень болтлив, хотя молчать с ним было более чем комфортно, всегда приходит на помощь, даже если это в ущерб ему самому, он боится сделать неправильный выбор и очень зависит от мнения важных для него людей, в конце концов, он говорит, что чувства — сложная и глупая штука, а сам, как оказалось, утопает в них без остатка. Этот парень весь состоял из противоречий и за своей твердой неприглядной оболочкой скрывал теплую натуру. Кирилл, сидя рядом, вперил свой взгляд в тарелку, явно о чем-то напряженно размышляя. Пышкин улыбнулся — иногда ему хотелось уметь читать мысли, чтобы лучше понимать друга, но в то же время это казалось такой безумной идеей, потому что у такого, как Калашников, в голове могло быть все, что угодно. — Тебе что-то на телефон пришло, — разбавил мутную тишину Сема. Кирилл вынырнул из омута собственных мыслей, оглядел кухню, будто вспоминая, где он находится. Затем до него медленно дошел смысл сказанных слов, поэтому он взял телефон, лежащий рядом на столе. На экране действительно было пару уведомлений. В основном там были отчёты об обновлениях, и, пролистывая их, Калашников даже не читал то, что там написано. Когда он дошел до последнего уведомления, то не без радости заметил, что это были сообщения из ВКонтакте. С каким-то особым трепетом парень открыл приложение. Vkontakte Входящее сообщение от Данил Исаков «Жду ответа, надеюсь твоя мамаша будет не против Ты сам то как по этому поводу? Вдруг я помешаю празднику в кругу семьи И еще, хотел спросить на счет ЕГЭ, ты готовишься? То, что в прошлый раз удалось набрать проходные баллы еще ничего не значит, ты сам знаешь Кстати, намекни, что хотел бы получить в подарок, а то я за ночь себе всю голову сломал» Внутри Кирилла разливается тепло от того, что Даня думает о нем, заботится о подарке и даже хочет отметить праздник вместе. На лице против воли расцветает улыбка, а руки сами печатают в ответ что-то о том, как круто было бы встретиться раньше летних каникул, о том, что дарить ничего не нужно и пару слов про обычные школьные дела. Калашников, сам не зная зачем, написал много неважных вещей: про Сему, про ночевку, даже про утреннюю неудачу с овсянкой — почему-то все это казалось важным и нужным. Раньше парни общались только летом, а в соцсетях переписывались в начале осени и конце весны, пропадая из жизни друг друга практически на весь учебный год. Иногда, когда происходило что-то важное, они спешили рассказать новость, но потом диалог вновь завершался на долгое время. В последний год такая тенденция общения сменилась абсолютно противоположной: друзья все чаще писали о чем-то повседневном, или размышляли на отвлеченные темы, как делали в жизни, тратили на диалоги огромное количество времени. Телефон вновь лег на гладкую поверхность стола, а Кирилл зарылся рукой в волосы, думая о том, что жизнь, кажется, налаживается, либо вновь катится к черту. Сам парень до конца так и не смог понять, хорошо ли то, что он продолжает общаться с Исаковым, испытывая такие чувства, или плохо, но, по крайней мере сейчас, прекратить общение он был просто не готов. На секунду Калашников представил себе жизнь без Дани. Казалось бы, что в этом странного? Каждый год он не видит его девять месяцев, вплоть до самого лета. Раньше это было терпимо, да, было скучно без лучшего друга, но мысль о встрече всегда немного придавала уверенности и охлаждала пылающую скуку. Сейчас же внутри поселилась вечная тоска, которую Кирилл упрямо игнорировал. Ему определенно нравился Пышкин, он был веселым, интересным и с ним можно было поговорить, но он был не Исаковым. Даня, даже до событий, произошедших летом, был для Калашникова ближе остальных, будто бы общались они с самого рождения: всегда находили общие темы, много смеялись, молчать вместе тоже было комфортно. Сема, сидящий рядом, был не таким, слишком много неизвестного таил он внутри себя, слишком большая часть его жизни оставалась за завесой тайны, и поэтому иногда к нему было сложно подступиться. Он играл в свои игры, любезничал с одноклассниками и постоянно держал в голове какие-то свои неизвестные цели, как какой-то безумный ученый, носящий с собой проект, способный разрушить весь мир. Исаков, наоборот, все мысли излагал в словах или сообщениях, не пытаясь законсервировать их внутри себя. — Кто это? — наконец подал голос Сема, доевший завтрак. На его вопрос Калашников лишь отмахнулся, отпивая из чашки остывший чай. — Неужели дама сердца? — Дурак ты, мне друг пишет. — Ты так улыбался, пока писал, как будто этот друг тебе миллион долларов предложил только что, — ответил Пышкин, убирая со стола посуду. — Кстати, у нас же целый день свободен. Я думал погулять, но на улице мокро и холодно, поэтому, может доедем до торгового центра? Мне очень нужна рубашка для школы. — Где ты в округе найдешь торговый центр? — скептически отозвался Калашников. — Поедем на автобусе в Егорьевск, туда всего пол часа. Я перед переводом в вашу школу был там, вроде бы неплохо, — ответил Семен. — Не Москва, конечно, но я больше не рассчитываю на такую роскошь. — Я же у тебя в гостях, так что решай сам, — Кирилл задумался о предложении друга и понял, что оно было на руку ему самому. В ближайшем крупном городе можно было купить Дане подарок, а потом положить его на полку и забыть до самого Нового года. Отчим вряд ли согласился бы везти парня так далеко, а тратить лишние деньги на автобус было себе дороже — поездка до города стоила в три раза больше, чем до школы. Он еще не успел обдумать, что же именно будет искать в магазинах, и в конце концов решил, что нужная вещь найдется сама, а если нет, то, очевидно, нужного в этом городе нет, и ехать туда больше не придется. — Подожди, Плюшкин, у меня есть план, как нам бесплатно добраться до торгового центра, — сказал Кирилл, беря в руки мобильный. — Я не собираюсь на ваших автобусах зайцем кататься, — Пышкин уселся рядом. — Ты даже не представляешь, с кем познакомишься, если он сейчас возьмет трубку, — из телефона послышались протяжные гудки, а затем раздалось хриплое алло, голос явно принадлежал парню. Сема невольно прислушался, отгоняя от себя мысль, что нехорошо вникать в чужие разговоры. — Алло, Ил, спишь? — Ты меня убиваешь звонками в такое время. — У меня к тебе дело, ты в Москве? — Сейчас нет, в деревне откисаю. У меня отпуск, голова раскалывается. Я хотел зайти к тебе еще вчера, но что-то пошло не так. — Я в Ильинском сейчас. — На кой хер ты забыл в этом месте? В школе заснул? — Завали, мне помощь нужна. Ты меня с другом до Егорьевска подкинешь? — За пачку сигарет могу хоть до самой столицы, жди через тридцать минут, я подъеду к остановке. — От души, всегда выручишь, — ответ был слышен неразборчиво, а потом раздались противные механические гудки. — Через полчаса надо быть на остановке, — обратился Кирилл к другу. Пышкин поморгал, переваривая суть сказанного, а потом кивнул. Ему отчего-то стало беспокойно после подслушанного разговора, как будто человек на том конце провода отталкивал от себя, хотя, судя по диалогу, он был близок к Калашникову. Сема сглотнул, понимая, что через пару десятков минут окунется в ту часть жизни гостя, о которой до этого момента не имел ни малейшего понятия.

***

Парни стояли на остановке, дожидаясь Ильи. На улице моросил мелкий дождь и было не по-октябрьски холодно, листья желтыми кучками валялись около обочин, напоминая небольшие горки цыплят, сгрудившихся вокруг мамы-курицы. Вдруг вдалеке показалась старая фиолетовая машина — Лада — из которой громко играла музыка, оглушая тихую спящую улицу. Кирилл облегченно улыбнулся и шагнул ближе к дороге, а Пышкин наоборот застыл, с ужасом понимая, как пройдут ближайшие полчаса. Автомобиль остановился прямо у остановки, и из окошка высунулся темноволосый парень, явно старше своих будущих попутчиков. Сема не без зависти отметил, что Илья был красив — с правильными чертами лица, карими глазами и очень чистой, практически бархатной на вид, кожей. В машине оказалось очень тепло и накурено, пахло алкоголем и чем-то сладким, мужским одеколоном. Калашников с заднего сиденья протянул другу синюю пачку сигарет, тот немедленно закурил, выпуская полупрозрачный дым в окно. Семен упустил момент, когда оказался на переднем сиденье рядом с водителем, но теперь чувствовал себя совсем неуютно и обдумывал план по перемещению назад, к знакомому человеку. Пышкин знал совсем маленькую часть внешкольной жизни Кирилла: вся его история оканчивалась вместе с учебным годом, о друзьях вне одноклассников тот почти никогда ничего не рассказывал. Парню было странно видеть, как его друг становится рядом с Ильей совершенно другим: более развязным, разговорчивым и шутящим что-то невпопад, будто у Калашникова проснулась вторая личность, быстро вытеснившая ту, которую знал Сема. Машина тронулась, блондин вцепился руками в ремень безопасности, контролируя каждое движение водителя глазами. — Да не бойся ты, я за рулем себя чувствую как рыба в воде, — вдруг сказал Илья своим грубым и хриплым голосом, попутно выпуская в окно струйку дыма. Кирилл непонимающе посмотрел в водительское зеркальце, встречаясь взглядом с напуганным Семеном. — Посмотри, как он в ремень вцепился, Калаш. Кстати, спасибо, отличные сигареты, — перевел тему новый старый знакомый. — Умел бы ты так выпивку выбирать, цены б тебе не было, а то постоянно мне хлопотать приходится. — Брось, Висельник, тебе ли это не в радость? — улыбаясь ответил Кирилл. — Кто? — не выдержав вмешался в разговор Пышкин. Илья только усмехнулся и выкинул сигарету в приоткрытое окно. — Почему Висельник? — Кликуха у меня такая, как у Кирилла — Калаш, так у меня — Висельник, — сказал водитель. — Смотри, один раз показываю, — продолжил он и закатал рукав кофты на правой руке, отпуская руль на секунду, и повернул ее ближе к Семе. На запястье красовалась татуировка, чернила выводили на светлой коже темные буквы, сложившиеся в короткое Висельник. — У тебя наверняка тоже есть позывной, неизвестный попутчик, — сказал Илья, возвращая руку на руль. — Ага, он у нас Сема Плюшкин, — отозвался с заднего сиденья Калашников, по машине разнесся надломленный смех водителя, похожий на болезненный тяжелый кашель. — Почему Плюшкин? — А почему Висельник? — в свою очередь спросил осмелевший Сема. — Неудачная попытка суицида, если тебе правда интересно, Плюшкин, — ответил Илья как ни в чем не бывало. В машине повисла тишина, даже Калашников сзади замолчал, поникнув и опустив голову. Блондин осознал, что поднял неприятную тему своим вопросом. — Калаш, так зачем тебе понадобилось в город так срочно? — напряжение мигом спало. — По магазинам пройтись, это не моя идея была, но Даня на новогодних каникулах приедет, я подумал, почему бы сейчас заодно не купить ему то, что он хотел. Спокойней буду, а то неизвестно, когда в следующий раз вообще в город попаду. — Исаков приедет? Надо будет тоже выкроить время и выбраться к вам, хотя бы посидим вместе. Я даже не помню, было ли такое, что мы когда-то кроме лета виделись все вместе. — Никогда, такого вообще не было, — Пышкин молча слушал диалог. Ему было неловко узнавать подробности чужой личной жизни, поэтому он пытался отвлечься, разглядывая пейзаж за окном и бегущие назад пожелтевшие деревья. В машине повисла тишина, нарушаемая лишь музыкой из личного плейлиста водителя. Сема считал минуты до окончания поездки, ему было душно и некомфортно от периодических взглядов Ильи на него и постоянной ухмылки на его губах. День был холодный, а я влюблен. Нас было трое, жалко, что не вдвоем. Он был красивым, на фоне меня, А я духом сильный, просто терпел, что ты Так и не видела как я люблю тебя, Или со мной что-то не то? По автомобилю разнеслись строчки знакомой Пышкину песни Дорна. Он заслушался, чуть постукивая пальцами по коленке, и, наконец, немного расслабился. Сема оглядывался вокруг, заметив, что они уже въехали в сам город, а значит, ненавистная поездка скоро закончится. Кирилл тоже уставился в окно, пытаясь не вслушиваться в текст пресловутой песни, но в голове упрямо заело — со мной что-то не то. Машина резко остановилась, заставляя парней переглянуться. — Экипаж прибыл, господа, — улыбаясь, сказал Илья. — Заеду за вами через часа полтора, — ребята попрощались. Егорьевск был небольшим городком, чуть больше Куровского, где жил Исаков, он тоже кипел своей маленькой жизнью, отпуская и принимая дачников, проезжих и своих родных егорьевцев, заплутавших по дороге домой. Главной достопримечательностью этого места, помимо спортивного комплекса со стадионом, был торговый центр, куда и направлялись друзья. Внутри было душно и много народа, так как это здание обладало самым большим количеством магазинов в округе, уступало оно, наверное, только местному рынку, поселившемуся в городе с самого начала его существования. Пышкин тут же принялся выбирать себе нужные вещи, периодически показывая их другу. Калашников невпопад оценивал находки Семы, а сам думал о том, за чем он сам приехал сюда. Кирилл хотел подарить Исакову что-то действительно важное, такое, чтобы тот на всю жизнь запомнил этот Новый год, но в голове была только одна идея — подарить книгу. Даня был помешан на чтении, он знал всю школьную литературу, классику и даже немного из современности. Часто, засиживаясь летом у Калашникова допоздна, Исаков читал, когда им хотелось быть вместе, но не оставалось тем для разговоров или банальных сил разговаривать. Задача найти такой простой подарок оказалась неизмеримо сложной — Кирилл понятия не имел, какие книги читал рыжеволосый. Он видел авторов и названия на корешках, слушал бесконечные размышления о смысле и сюжете, но ему было неинтересно, поэтому вся информация сразу же улетучивалась из головы. Вторая проблема заключалась в деньгах, семья Калашниковых была откровенно не самой богатой, мать Кирилла работала продавщицей в деревенском магазине, а отчим официально вообще не был трудоустроен, но помогал кому-то в погрузке и стройке, за что получал гроши. Средств на содержание семьи из четырех человек не хватало, поэтому приходилось занимать у соседей или экономить, самим выращивать продукты и редко покупать новые вещи. Кирилл получал пенсию по покойному отцу, она была небольшая, но здорово помогала в ведении хозяйства и в совсем трудные времена спасала, являясь единственным путем к пропитанию. Конечно, парень получал карманные расходы — на проезд до школы и обратно, на обеды в столовой и прогулки с друзьями, но, наученный горьким опытом, Калашников стал откладывать и накопил небольшую сумму, которую теперь мог потратить на подарок. — А эта тебе как? — Сема приложил к груди очередную рубашку, разглядывая себя в зеркале. — Мне предыдущая больше понравилась, — ответил Кирилл, понятия не имея, какая рубашка была предыдущей. Калашников в одежде не разбирался от слова совсем, все его вещи были либо старыми, либо купленными на рынке, некоторые доставались от родственников, поэтому были на несколько размеров больше. Парень всегда выглядел бесхозно и неопрятно, при том что каждый день умывался, стирал и гладил одежду, даже пахло от него приятными отчимовскими духами. Однако Кирилла сторонились, считали странным и в самом детстве даже смеялись из-за того, что он не мог позволить себе обновлять школьный рюкзак и форму каждый год. Со временем стыд за такое положение семьи ушел, и Калашников понял, что выбора нет — он уже родился в глуши и вырос там, а значит менять что-то бесполезно и невозможно, по крайней мере до момента, пока он не найдет себе работу и не съедет хотя бы в то подобие города, где находится школа. — Я пойду примерю, а ты, если хочешь, иди посмотри то, что хотел, — опять вставил Пышкин, окончательно вытаскивая Кирилла из мыслительного потока. Тот проводил друга взглядом до примерочной и тяжело вздохнул, вокруг было слишком много магазинов и слишком мало идей куда пойти, поэтому парень просто направился вперед по бесконечным коридорам. Калашников осматривал вывески и, наконец, остановился напротив книжного. — В конце концов, книга лучший подарок, — вслух сказал Кирилл, входя внутрь. В магазине стоял очень приторный запах чьих-то духов, перебивающий естественный книжный аромат, за кассой молодой человек пробивал какой-то семье товары. У Калашникова разбежались глаза, когда он увидел обилие литературы, уместившейся в этом крохотном пространстве. Сам парень книг не любил и практически не читал, поэтому не ходил в книжные магазины, наверное, никогда. Последним прочитанным им произведением было «‎Му-му»‎, под пристальным надзором матери Кирилл вызубрил Тургенева практически наизусть, но после этого упрямо отказывался даже брать школьную литературу в руки. Содержание некоторых рассказов он знал благодаря своей учительнице по литературе, которая с огромным рвением вдалбливала детям в голову судьбу Раскольникова и Базарова, объясняла значение лишнего человека и прочее. Калашников любил слушать ее, но, при всем уважении, не мог прочитать ни страницы того, о чем она говорила. Пройдя пару шкафов с надписями «Поэзия» и «Психология», Кирилл завис около стенда «Мемуары». Среди полок, на которых стояли толстые темные тома чьих-то размышлений, особенно выделялось лишь одно произведение: маленькая, почти в половину ниже остальных книг, жёлтая обложка, на которой белыми буквами было выведено «Письма к друзьям». Калашников достал ее и почти сразу застыл в удивлении. Исаков, помимо заинтересованности литературой, испытывал огромную тягу к художественному искусству: он ходил на выставки в Москву, посещал музеи, слушал лекции в интернете, знал практически всех великих художников, но никто не запал в его душу так, как автор великой «Звездной ночи». Страницы шелестели под пальцами, а Кирилл, почему-то, улыбался. В памяти вновь всплывали подсолнухи и рыжий Исаков, но на подкорке сознания засело странное сожаление, Кирилл вдруг отчетливо осознал насколько сильно отличается от своего лучшего друга: разные увлечения, мысли, жизни обоих парней были кардинально разными, но при этом они чувствовали себя комфортно друг с другом, им было о чем поговорить и посмеяться, будто бы ребята дополняли друг друга, как частички одного большого пазла. — А ты, оказывается, ценитель искусства, — позвучал голос Пышкина где-то под ухом, и Калашников от неожиданности вздрогнул, быстро закрывая книгу. — Не знал, что умеешь читать. — Плюшкин, ты в курсе, что ты придурок? — раздраженно ответил Кирилл. — Я для друга подарок выбираю, он действительно ценитель, — уже мягче добавил он, направляясь к кассе. Сема шел рядом, разглядывая книжные полки и обдумывая, чем бы еще заняться в городе, пока не приехал ненавистный ему странный водитель.

***

Исаков не знал, зачем написал Кириллу то сообщение. Просто в один момент его разом одолела тоска: по лету, по беспечности и по Калашникову. Даня скучал — было глупо отрицать очевидное. Он пытался забыть произошедшее, но оно приходило к нему во снах, парень все чаще заходил в диалог с другом, вновь прокручивал в голове ушедшие три летних месяца и, в конце концов, понял, что не железный — сорвался и написал, просто не смог иначе. Казалось, что, не будь в чате хоть одного нового сообщения, и Исаков сойдет с ума, просто слетит с катушек. Пальцы сами набирали незамысловатый текст на клавиатуре телефона, и, только нажав кнопку «Отправить», Даня опомнился. Все его планы летели к чертям, все его попытки забыть рушились крахом прямо у него под ногами. Рыжеволосый с трудом отогнал мысль о том, что Кирилл ему никогда не ответит, что парень его ненавидит теперь. Исаков практически ежедневно корил себя за случайный поцелуй, он боялся, что простая оплошность может лишить его одного из самых близких людей, но душу волновал не простой страх потерять друга. После поцелуя внутри появились непонятные сомнения, неясные желания. Дане хотелось повторить его, просто для убеждения в ориентации, в которой тот никогда не сомневался до этого. Наверное, мысли так и сожрали бы Исакова с головой, если бы на экране не высветилось долгожданное уведомление, после которого тот не спал всю ночь, утопая в уходящих и приходящих мыслях. Пусть их переписка продлилась недолго, но в душе парня поселилась маленькая надежда на то, что все наладится. Впереди обоих ждали долгие месяцы ожиданий. Даня устало вздохнул, заправив неугомонные пряди за ухо, и сел за стол, попутно включая компьютер. Ему просто необходимо было чем-то себя отвлечь, поэтому Исаков стал рыскать по сети в поисках чего-нибудь интересного. Он уже практически нажал на ссылку с какой-то статьей, но вдруг на телефон пришло еще одно уведомление. Vkontakte Входящее сообщение от Кирилл Калашников [Фотография]

***

— Да ладно тебе, Ил, что значит час? — Прости, Калаш, неотложка. У меня кроме тебя есть еще друзья, такие, которые попали в большие неприятности. — Кто? — Ты не знаешь. Короче, я постараюсь управиться быстрее, только в участок и обратно. — А что ты нам предлагаешь делать? — Вы что, дети малые? Не найдете себе занятия? Егорьевск, конечно, не Москва, но вряд ли там не найдется места, где можно скоротать время. Все, бывай. Ответить Кирилл не успел, в трубке послышались протяжные гудки. Он обреченно подумал, как сообщить новость Семе, скучающе разглядывающему рыбок в аквариуме торгового центра. Калашников уже устал находиться в городе, его напрягал шум и люди, мельтешащие вокруг, к такому ритму жизни он не привык — в родной деревне было гораздо спокойнее, и время там текло размеренно, а тут, наоборот, неслось с бешеной скоростью. Пышкин, увидев, что друг закончил телефонный разговор, улыбнулся и уже развернулся в сторону выхода, но Кирилл перехватил его, кладя руку на плече. — Погоди, у меня не очень хорошие новости, — Сема нахмурился. — Илья задерживается, возможно на час. У него неотложные дела, друг угодил к ментам, сам понимаешь, надо выручать. — Ненадежным он оказался, твой Илья, — Пышкин недовольно замолчал. Новый знакомый стал не нравиться ему еще больше, он искренне не понимал, почему Кирилл дружит с ним. С одной стороны, парень осознавал, что дела с полицией — серьезная штука, но с другой он неумолимо устал и хотел домой как можно скорее, а поездка в желанную квартиру откладывалась на определенно-неопределенное время. — Давай пройдемся, может зайдем перекусить или, по крайней мере, найдем тут автобусную остановку и уедем, не дожидаясь машины, — Калашников только молча кивнул. Погода на улице оставляла желать лучшего: ветер усилился и гонял по небу собравшиеся тучи и листья по тротуарам, залезал друзьям под куртки, пока те шли по обезлюдевшим улицам. Парни неторопливо брели вдоль дороги, надеясь поймать автобус, но, не встретив на своем пути ни одной остановки, свернули к центральной площади с небольшим фонтаном, где гуляла пара подростковых компаний. На улице стало холоднее, чем было утром, вдалеке засверкали молнии, и послышались, словно маленькие орудийные выстрелы, первые раскаты грома. Кирилл поднял глаза в небо, и на его нос тут же попала маленькая дождевая капля, заставляя сощуриться. — Надо ускориться, сейчас польет, — сказал он, ища взглядом место для укрытия. Парни пошли быстрее, но через секунду начался настоящий ливень, распугавший гулявшие компании. Капли дождя больно били по лицу, стекали по шее, пропадая за воротом куртки Кирилла, ему не впервой было бегать под дождем, но летом с Исаковым это было гораздо приятнее, нежели сейчас. Тогда капли не били, а стекали по лицу, мочили волосы, но от этого не хотелось идти быстрее, а сейчас дождь приносил только чувство сырости и неприятное прилипание кофты к телу. Рядом оказалась дверь придорожного кафе, и друзья нырнули туда в надежде согреться. Внутри почти никого не было, поэтому они сели за первый попавшийся стол, как можно быстрее скидывая мокрые куртки. — Видимо, до приезда твоего друга мы вынуждены будем быть тут, — сказал Сема, вешая одежду на крючок рядом со столиком. — Как бы он не задержался из-за такой противной погоды. — Поверь, если мы будем на краю Земли, под охраной самого Сатаны, Илья доедет до нас без колес на машине и вытащит оттуда, чего бы ему это не стоило. Я же говорил, что он никогда не бросит в беде друзей, просто дружит он много с кем, а помощь бывает нужна всем и одновременно. Так, что будем делать? — Кирилл отряхнул мокрые волосы, подмечая, что промок до нитки. Вокруг парней уже образовалась небольшая лужа, вызывающая злые взгляды уборщицы, стоящей неподалеку. — Не знаю, что ты собрался делать, но я очень голодный, — недовольно пробурчал Пышкин. — Я пойду что-нибудь куплю, — друг удалился к кассе. По ногам Кирилла прошел холодок, неприятно щиплющий кожу, а с сосулек, раньше именовавшихся волосами, вода вновь затекала на спину, вызывая у парня только одно желание — поскорее оказаться дома в теплой постели, вместе с кружкой чая и мурлыкающим котом под боком. На самом деле, Калашников был всеми ногами и руками за то, чтобы завести себе это мягкое животное, но родители не хотели брать породистую кошку, так как она стоила денег, а про приюты в ближайших городах можно было забыть — никто не собирался ехать туда только для того, чтобы забрать домой нового пушистого сожителя. В их семье с этими животными не ладилось. Все хвостатые так или иначе уходили из дома, попадали под машины или вообще пропадали невесть куда. Зато собак в семье было аж двое — Буран и Трост. Их привез с собой отчим Кирилла, и они, кажется, жили с ними уже целую вечность. Калашников любил играть с щенками, когда те были совсем маленькими, да и сейчас часто проводил ночи, сидя у собачьей конуры. Животным запрещалось заходить в дом, поэтому бывшим котам они не грозили. Кирилл понимал, что образ, который он сам создал вокруг себя, совсем не сходится с его желанием иметь огромного пушистого кота, в шерсть которого можно было бы зарыться. При воспоминаниях о доме по коже вновь прошлись мурашки, но от наваждения спас Пышкин, севший за стол со стаканом кофе и какой-то выпечкой. — Если ты сейчас отпустишь еще одну шутку про плюшки, — притворно-угрожающе начал он, как только Калашников открыл рот, чтобы что-то сказать, — и я никогда в жизни не дам тебе списать у меня математику. — Напугал сапера миной, — усмехнулся Кирилл, пересчитывая оставшиеся деньги. Ливень на улице совсем разбушевался. Капли падали на асфальт, разлетаясь подобно битому стеклу. Дождь был холодным, долгим, абсолютно опустошающим. Тучи на небе приобрели черный оттенок и совсем скрыли солнце — снаружи наступила ночь раньше на пару часов. Гром грохотал, пугая детей в квартирах, и этот звук был похож на треск валежника под падающими соснами. Осень кричала о своих правах, срывая голос. В домах были закрыты окна, зашторены шторы, погашен свет. Невооружённым глазом видно, что гроза напугала людей, заставила прятаться в самых темных углах комнат, чтобы укрыться от ее взгляда. Температура опускалась все ниже, и опустилась до того, что в неопределенной квартире на неизвестном этаже, у какой-то абсолютно неизвестной девушки по телу прошлись мурашки от прохлады. Гроза ухмыльнулась, раскатывая смех громовым набатом, и прикрыла глаза, давая ливню полную волю. Улицы Егорьевска вымерли и полностью опустели — все попрятались по теплым квартирам и кафе. Вдруг, стеклянную дождевую тишину разрезал звук мотора. Гроза вновь нахмурила брови, пугая водителя молнией и громом, но тот лишь повел плечами, отмахиваясь и внимательнее смотря на дорогу. Через минуту машина остановилась около забегаловки, а водитель быстро зашёл внутрь. Гроза последний раз гоготнула вслед человеку, прежде чем вновь успокоиться. — Ну и место вы себе нашли для привала, в местной библиотеке будет веселее, чем в этой халупе, — вместо приветствия сказал подошедший к столику Илья. Оба парня уже закончили есть и просто переговаривались, они синхронно вздрогнули, не заметив прибывшего. Тот на это лишь хохотнул и приземлился рядом с Кириллом, усердно печатающем что-то в телефоне. — Опа, — мобильник переместился в руке к Илье. — Калаш, невежливо вот так на друга внимания не обращать. — Имею право, ты же опоздал, а мы ждем. Голодаем и мерзнем, между прочим, — беззлобно отозвался Калашников. — Голодаете, в кафе? — Илья приподнял бровь. — Калаш, это клиника. — Извините, я не очень хочу прерывать ваш диалог, но может быть мы уже поедем домой? — умоляюще вставил Пышкин, краснея от неловкости перед новым знакомым. — Твой друг прав, пора выдвигаться, — сказал Илья, но со стула не встал. — Калаш, ты ведь Исакову пишешь? — спросил он у Кирилла, все еще держа в руке его телефон. Калашников молча кивнул. Висельник расцвел и стал что-то печатать в чат, с каждым словом все больше улыбаясь, а потом и вовсе навел камеру мобильника на Калашникова, делая фотографию. Кирилл хотел возмутиться и отобрать телефон, но Илья поднял руку вверх, затрудняя доступ к вещи, из-за чего чуть не свалился со стула и залился хриплым смехом, заставляя нескольких посетителей обернуться. — Пошли уже, недотрога, — он отдал другу телефон и поднялся. — А вы нас прямо до дома довезете? — спросил Пышкин, надевая куртку. — Ты ко мне на «‎вы» обращаешься? — Илья расплылся в самодовольной улыбке. — Нет, я, — Сема замялся. — Нет, я просто, мы же не близко знакомы, — он густо залился краской, понимая, какую глупость сморозил. — Плюшкин, можешь обращаться ко мне хоть на «‎вы», хоть на «‎ваше величество», если тебя так устроит, — сказал Илья, зачем-то наклоняясь ближе к семиному лицу и улыбаясь во все тридцать два. — Я жду вас в машине, не потеряйтесь по дороге, малявки. — Кирилл, — сказал Пышкин, подождав, пока знакомый выйдет из кафе. — Что? — Расскажешь мне историю, почему его прозвали Висельник? — за окном опасно загрохотало, и оба парня поспешили к машине.