Последняя дискотека

— Ну чё, мадемуазель, карета прибыла, на. Оля чванливо поморщилась от такого безбожного коверканья красивого французского слова, но слезла с мотоцикла, когда Бяша припарковался у обочины своего дома. Оказывается, он жил почти на отшибе посёлка, хоть и не в такой изоляции, как Петровы. Девушка сняла шлем, чтобы рассмотреть маленький домик с облезающей зелёной краской и перекошенной крышей из шифера. Бедным строением, видимо, никто не занимался, вот оно и утеряло свой первоначальный вид — из милого уютного домика превратилось в самую настоящую развалину. Оля окинула печальным взглядом полисадник, за облезлым, кое-где прогнившим деревянным заборчиком находились давно увядшие цветы, пожухлые и жёлтые, тоскливо склонившие бутоны к земле; приглядевшись получше, она заметила на земле кучу бычков от сигарет. Очевидно, за цветами тоже никто не хотел следить, и теперь садик выполнял роль эдакой огромной пепельницы. Отовсюду разило безнадёгой и унынием, отчего Оля вся скукожилась, потирая предплечья. В детстве ей никогда не приходилось бывать у Бяши в гостях, это её первый раз, но она и подумать не могла, что он живёт… В таком депрессивном месте. Бяша заметил её настроение, ухмыльнулся как-то бесцветно. — Уже пожалела, что ко мне домой напросилась? — спросил парень беззаботным тоном, а в его глазах плескалась тихая печаль, но он тут же сморгнул её, стоило только Оле повернуться к нему лицом. — Не знаю, чё ты от меня ожидала, на. Пятизвёздочный отель? — спросил игриво, явно в безобидную шутку, но его слова восприняли очень даже серьёзно. — Нет-нет-нет, всё хорошо, у тебя симпатичный дом, — затараторила девушка, перебивая Бяшу, едва он закончил говорить. — Не заливай мне тут, симпатичный ей, бля, — отмахнулся он, уже разочарованный тем, что Оля не была с ним искренна; будь она прежней малявкой, вредной и упёртой, точно бы сказала всё, что думает на самом деле. — Я и сам знаю, что моя хата чуть лучше собачьей будки, — юноша отворил ворота, ведущие во вдор, и поманил Олю за собой. — Ты всё равно не будешь там ночевать. Помоешься только, а поспишь в гараже, на. — Что? — спросила Петрова изумлённо, чуть было не споткнувшись о полосатого кота, который вальяжно разлёгся на крыльце; тут есть кошки? — Ты обиделся на меня, что ли? За то, что мне твой дом не понравился? — в её голосе слышалась улыбка, такая далёкая и почти забытая, что Бяша не смог не улыбнуться в ответ. — Слыш, королевна. Твой дом не шибко лучше моего, — возразил он, пока копошился ключом в замочной скважине. — Словно проклятый дом из фильмов ужасов. Семейка Адамс, на, — Оля тихонько хихикнула, и по её телу разлилось приятное тепло от воспоминаний. В детстве Бяша очень любил вставлять в разговор названия своих любимых фильмов, мультиков или имена известных людей, будто хвастался тем, какой он эрудированный; чаще всего это происходило ни к селу, ни к городу, и уже тогда маленькая Оля поняла, что он любит смотреть телевизор даже больше, чем она сама. Из раздумий девушку вывела приглушённая музыка, и, судя по недовольному взгляду Бяши, она не единственная, кто слышал эти задорные музыкальные переливы. Когда дверь открылась, музыка стала громче, а из тёмных глубин дома выбежало несколько котов, высоко задирая хвосты и мяукая, отчего Бяша раздражённо поморщился, шикнув агрессивное: «брысь отсюдова». Оля, в отличие от него, была в восторге — ей никогда не разрешали заводить домашнее животное, даже самое маленькое и неприхотливое, поэтому она радостно заулыбалась, когда один из котов принялся нарезать круги у её ног, протяжно и звонко мяукая, явно выпрашивая какое-нибудь лакомство. — Свали! Заколебал, — гаркнул Бяша, топнув ногой, и коту пришлось пристыженно убежать, так и оставшись без желанного угощения, но зато не отведав на вкус кроссовок своего хозяина. — Чё ты уставилась на меня, как баран на новые ворота? — спросил он, когда почувствовал на себе осуждающий взгляд Оли. — Поживи месяц-другой в такой обстановке и сама свихнёшься, на. Пошли уже. Оля тяжело вздохнула, но всё-таки последовала за своим старым другом, мысленно извинившись перед бедным котиком за то, что не смогла дать ему ничего съедобного. Первое, что девушка почувствовала, когда вошла в дом — невыносимый запах кошачьей мочи, который накрыл её, подобно волне; в глазах заслезилось, а во рту стало кисло от приближающейся тошноты. Сквозь эту вонь пробивался запах сигаретного дыма, спирта и кислой селёдки. Внутри было темным-темно, зато отовсюду грохотала какая-то завывающая, русско-народная песня, под такую обычно принято танцевать с пьяными родственниками или прятаться в комнате. Когда Бяша включил свет, Оля едва удержала испуганный писк, так как на полу, в луже собственной рвоты, валялась тощая, болезненно выглядящая женщина. Её окружили коты — кто-то подозрительно обнюхивал, а кто-то просто дремал на ней сверху, смотря на незваных гостей полуприкрытыми спокойными глазами. На столе, покрытым бело-голубой потрёпанной клеенкой, стояла пара бутылок водки, треснутая кружка, наполненная сигаретными окурками, селёдка, завёрнутая в старую газету, и квашеная капуста. — Пьянь, — пробормотал Бяша себе под нос еле слышно, затем глянул на Олю каким-то неудобным, почти виноватым взглядом. — Ты, э-э… Можешь снаружи подождать. Хочу на диван её отнести. Оля хотела кивнуть по инерции, слишком шокированная таким поворотом событий, но, взяв себя в руки, лишь едва заметно качнула головой, одним своим видом дав понять, что всё нормально. Юноша безразлично пожал плечами, выключил магнитофон и стал поднимать женщину на руки, пока Оля рассматривала ветхую обстановку в доме. Тут безнадёгой веяло даже сильнее, чем во дворе. Пол под её ногами был грязный, липкий, усыпанный мелким мусором, пеплом и кусочками завалявшейся еды, которую коты иногда подбирали; такое ощущение, что земля на улице была чище, чем пол здесь. Серую, некогда белую тюль на окнах, казалось, не меняли уже несколько поколений, а пожелтевшие от старости обои с цветочными узорами были ободраны здешними котами, для которых, по всей видимости, устроили целый шабаш. На стенах висели фотографии разных людей бурятской внешности, бабушек и дедушек Бяши, дядь и тёть, их было много, но почему-то он жил здесь совсем один с какой-то женщиной… Возможно, мамой. Оля снова поёжилась, её затошнило — но не от запаха, к нему она успела привыкнуть, а от ситуации. — Баясхалан… Чи ээждээ хайргүй… Талархалгүй хүүхэд… Оля прислушалась, но так ничего и не поняла — речь была ей незнакома и доходила до ушей обрывками. Женщина говорила медленно, пьяно растягивала слова и, кажется, плакала. Петрова оторвала взгляд от серых фотографий и повернулась лицом к гостинной, в которой Бяша пытался уложить мать на неразложенный диван. — Да завались ты уже, — процедил сквозь зубы Бяша на родном языке Оли, но, поймав её взгляд издалека, отчего-то стушевался и сам перешёл на непонятный говор. — Чи намайг зангаараа гутааж байна. Би чамаас залхаж байна! «Ромка говорил мне, что у Бяши чокнутая мать» — прошелестел голос Антона в Олиной голове, так тихо, словно ветер, качающий листья берёзы. — «Он в детстве по несколько дней мог жить в шалаше, лишь бы не возвращаться домой. Не знаю только, что у него случилось, он никогда нам о своей семье не рассказывал» Петрова смутилась так, будто приняла участие в чём-то личном, потому отвернулась обратно к фотографиям, не желая подслушивать, да и она бы всё равно ничего не поняла. В речи женщины несколько раз промелькнуло загадочное слово «Баясхалан», так жалостливо и тоскливо, может быть, это настоящее имя Бяши? «Оля… Посмотри сюда!»  Благодаря Антону Оля смогла найти на стене необычное фото. Оно отличалось ото всех остальных — нам нём был запечатлён пухлый и очаровательный карапуз, в котором можно было распознать Бяшу, и его мама, на тот момент выглядевшая молодо, свежо и не так болезненно. Она держала ребёнка на руках и счастливо улыбалась, даже не догадываясь о том, что с её семьей может произойти дальше. Необычность заключалась в том, что женщина выглядела… Беременной. Оля всегда думала, что Бяша был единственным ребёнком в семье. «Я тоже» — шепнул голос недоумённо. — «Интересно, что случилось? Об этом он тоже не рассказывал» Часть чёрно-белой фотографии была оборвана, и только половину мужской руки, бережно обхватившую мать за миниатюрные плечи, можно было рассмотреть. Оля поникла, сразу догадавшись, в чём дело. Бросил… «Или умер» — подхватил голос Антона в голове, только больше нагнетая атмосферу. Девушка похлопала себя по щекам пару раз, пытаясь отвлечься от неприятных мыслей, и вместо ненужного самокопания подбежала к раковине в поисках тряпки, чтобы помочь Бяше убраться. При всём этом мусоре невозможно сосредоточиться! Коты маячили перед ней раздражающими разноцветными пятнами, путались под ногами, раскатисто мяукали, и Оля решила выпроводить их во двор — схватила со стола остатки селёдки, завернутые в газету, и поманила голодных зверьков за собой. Они с радостью побежали за девушкой гурьбой, счастливо мурлыкая и чуть ли не сбивая с ног. Петрова разбросала кости по всему двору, отчего коты ринулись в разные стороны, пытаясь отыскать самое вкусненькое, тем самым полностью опустошив дом, в котором, словно, стало легче дышать. Оля вернулась обратно, засучила невидимые рукава и приступила к делу — намочила полусгнившую дырявую тряпку, лежавшую под раковиной, и принялась драить пол от рвоты, пока она не засохла. Бяша тоже вернулся на кухню после того, как успокоил свою мать и заставил поспать, но замер, когда увидел, чего надумала его давняя подруга. — Тебе делать нехер, что ли? — возмутился он, схватив Петрову за локоть и поднимая на ноги. — Это не твой дом, чтобы тут хозяйничать, на. — Я просто хотела помочь в благодарность за то, что приютил,  — непонимающе протянула Оля, сжав в руке тряпку, которая стала ещё более мерзкой, чем до этого; нужно поскорее помыть руки, чтобы запах не остался на её ладонях навсегда. — Без обид, Бяша, но тут словно ураган прошёлся. Зря ты не следишь за чистотой в собственном доме! — Оля прильнула обратно к раковине, чтобы помыть руки в рыжеватой воде, воняющей хлоркой, но выбора особо не было. — Знаешь, как говорят? Если у человека беспорядок в доме, то и беспорядок в голове! — Всё нормально у меня с головой, на, — заверил юноша, постучав по собственному виску. — Я тут, чтоб ты знала, не живу. Оля застыла, ожидая чего угодно, но не этого. Повернулась к Бяше с недоумённым блеском в серебряных глазах, ожидая дальнейших разъяснений. — Я в гараже живу, — буркнул он, неловко шебурша затылок. — Тут почти не появляюсь, на, — когда Оля открывает рот, чтобы задать вопрос, или даже целую уйму вопросов, Бяша её перебивает. — Короче, мы не буржуи, ванной у нас нет, поэтому помоешься в тазике. Смоешь с себя эту дрянь, — пока он говорил, уже успел поставить на плиту железный чайник, на котором виднелся лёгкий налёт ржавчины. — Спасибо, — запоздало кивнула Петрова, смутившись. — Бяш, а… Одежды у тебя никакой нет? — А? — парень посмотрел на Олю и, отчего-то, застопорился, словно в первый раз её увидел. Он до этого не замечал платья на ней, короткого и василькового, которое демонстрировало все прелести её тела — длинных ног, тонкой талии, лебединой шеи, но всю красоту её невинного образа портили разводы крови то тут, то там, и усталое, совсем бледное лицо с тёмно-фиолетовыми кругами под глазами. Оля из несуразного ребёнка выросла в красивую девочку, которая стала формироваться в не менее красивую девушку, но Бяше совсем не хотелось об этом задумываться. Он помнит её совсем маленькой, почти крошечной, и этот образ шестилетки навсегда застрял в его голове, как бы «взросло» Оля не выглядела сейчас. Смотреть на её голые ноги было чем-то неправильным для него, потому он резко отвёл взгляд. Странное ощущение, неприятное, будто Антон жив и сейчас пристально за ним наблюдает. — Бяша? — несмело окликнула Петрова. — Дам что-нибудь из… маминого… старья, — пробормотал парень растерянно, потому что слово «маминого» непривычно легло на его язык, как нечто чужеродное. — Давай быра только, на. Тазик у раковины, как-нибудь втиснешься. Он скрылся за обшарпанной дверью в поисках подходящей одежды и, тем самым, дал Оле время остаться наедине с собой и помыться. Чайник неприятно засвистел, из носика заклубился белый пар, и девушка поспешила выключить газ. В доме было тихо, настолько, что за окном слышалось пение ночных птиц и насекомых. Было… Спокойно. Даже хорошо. «Он пялился на тебя» — зарокотал Антон, нарушая минутную гармонию. — «Если хоть пальцем тебя, Оля, тронет, я за себя не отвечаю…» Петрова закатила глаза, но ничего не ответила, даже мысленно — слишком устала. Лишь краткая мысль «да что ты можешь сделать?» едва мелькнула на подкорке сознания. Антон, будто осознав, что ему не ответят, снова затих. Тазик действительно оказался маленьким, но его размера хватит, чтобы смыть с себя кровь, а потом забыть о ней навсегда, как о кошмарном сне. За дверью слышались какие-то причитания и копошения. — Бяша, — девушка сама от себя не ожидала, что начнёт разговор; бормотания за дверью прекратились. — А твоя мама… Очень любит кошек, да? — неловко промямлила она, наливая в тазик мутную воду из-под крана, а затем добавив кипятка из чайника. — Ага, — безрадостно ответил парень. — Постоянно ноет, что ей не о ком заботиться, вот и подбирает всяких бродяжек, на. Никак не может остановиться, уже весь дом ими провонял. Здесь невозможно находиться, — он замолчал ненадолго, будто пожалел о том, что слишком о ней разговорился. — Поэтому в гараже живу. У меня там все условия для жизни, на. Ну, или хотя бы не воняет… — Не сомневаюсь, — вторила Оля, начиная снимать платье; вряд ли она когда-нибудь сможет снова его надеть, не после того, что случилось. — Ты… Уезжал отсюда? — сглотнув и облизнув губы, Петрова решилась задать важный для неё вопрос, который она удерживала внутри с себя ещё с того момента, как впервые увидела Бяшу. — Посёлок маленький, а мы так и не пересеклись ни разу. Я думала, что больше тебя не увижу… — Уезжал, — резко, звонко, как гвоздём по металлу. — После того, как Антоха… Антоха Полю… Оля прикусила губу чуть ли не до крови. Она поняла, о чём он. О тех страшных событиях, о которых маленький посёлок до сих пор не может забыть. И Бяша, видимо, тоже. Антон продолжал хранить пугающее молчание в её голове. Кажется, они подошли к «этому» разговору. Пути назад больше нет.