Need / Нужда

19 ноября 1998 года — новолуние Саундтрек: Anchor — Novo Amor Когда Драко рано приходит на завтрак, то ожидает увидеть там Грейнджер, сидящую на своём месте и поглощающую пищу. Он не сказал другим слизеринцам, что у него уже были планы на завтрак, и не смог найти отговорку для Тео, который практически примкнул к нему, поэтому он планирует просто пересесть за стол Слизерина, как только Грейнджер закончит. Все его планы, его беспечность, расслабленность, которую он ощущает, заново обретя дружбу, — всё это исчезает, когда он достигает дверей Большого зала и, заглянув внутрь, обнаруживает, что столы пусты. Он знает, что сегодня за день, — ныне он чётко отслеживает буквально всё, желая упорядочить свои записи, потому он знает, какой сегодня день. Новолуние. Уровень её энергии на минимуме, а накануне в классе она изо всех сил пыталась держать глаза открытыми — он сделал для неё дополнительные записи и тихо передал их ей после уроков. Он знает, что она должна быть здесь, потому что ей необходимо накапливать энергию. У него есть теория на этот счёт, насчёт того, почему она жаждет белковых продуктов больше всего именно в новолуние, но это не доказано и не столь важно, потому что прямо сейчас она должна сидеть за Гриффиндорским столом, медленно поедая сосиски и ветчину, что доверху наполняют тарелку, и всё же… её нигде не видно. Всё, что он в силах сделать, — это…застыть на месте. Он ломает голову, пытаясь понять, где ещё она может находиться? Если она не за столом Гриффиндора в Большом зале… то где же она? Его первая догадка заключается в том, что она в пути, что она ещё не добралась на завтрак, что она, должно быть, упала и была слишком слаба, чтобы самостоятельно стоять. Он тотчас срывается с места, взлетая по лестнице к Грифиндорской башне, выискивая её, но не выкрикивая её имени, по пути он заглядывает во все места, где она может находиться. Когда он расспрашивает портреты, все они любезно объясняют, что она покинула общежитие рано утром. Если она не в башне Гриффиндора, не в Большом зале и не на пути к этим двум местам… Он стучит в двери лазарета. Когда мадам Помфри открывает, морщит нос так, будто улавливая что-то мерзкое. — Грейнджер, — торопливо произносит он, тяжело дыша. — Гермиона Грейнджер. Пожалуйста, скажите мне, что она здесь. Медсестра смотрит на него так, будто обдумывает ответ… — Пожалуйста! — он говорит в спешке. — Я знаю, что вам известно. Её нет ни в Большом зале, ни в Гриффиндорской башне. Портреты видели, как она уходила, и я не могу найти её. Это важно. Она, кажется, немного смягчается, а затем качает головой. — Вы можете спросить у директрисы, — предлагает она, закрывая за собой двери. Это неплохая идея, но подойдя к двери и постучав, он не получает ответа. Могла ли Грейнджер отправиться к главным гостиным? Если это так, он и понятия не имеет, где они. Собственные апартаменты Снейпа были расположены рядом с гостиной Слизерина, а спальня Слизнорта… Драко не знал. Где же она могла быть? Где могла быть Грейнджер? Он идёт в сторону библиотеки, не зная, куда ещё заглянуть, чтобы отыскать её, но вдруг ему приходит внезапная мысль. Она действительно абсурдна, и ему, если честно, следует для начала проверить библиотеку или вновь заглянуть в Большой зал, так как может быть шанс, что она уже там — прошло достаточно много времени. Однако он выходит во двор. Рано утром снаружи ещё темно, но что-то тянет его туда изнутри. Он заглядывает за каждую колонну, осматривается вокруг фонтана, заглядывает в каждый укромный уголок, пока где-то в дали, глядя в сторону леса, он не видит её. Ну, её волосы. Они необузданно развеваются на ветру, её мантия накинута сверху, и он бросается к ней, боясь того, что может там найти. На ощупь она холодная, но её глаза широко распахнуты, и он может сделать вывод, что она не дышит. — Что ты здесь делаешь? — требует он, желая встряхнуть её, но вместо этого шепчет согревающие чары. Её руки, лежащие на коленях, ледяные. Не раздумывая, он поднимает их и начинает растирать между своими ладонями. Его взгляд всё ещё прикован к ней, но её глаза глядят в сторону леса, и он поворачивается, чтобы увидеть то, что привлекло её внимание. Ничего. Он ничего не видит. — Вот где должна быть луна, — говорит она, её голос звучит тихо, точно шёпот. — Я чувствую, как она зовёт меня, но я не вижу её. Как будто нас связывает нить, и я хочу последовать за ней, я хочу освободиться, но эта нить исчезает. Это звучит как поэзия, красивая и в то же время мучительная поэзия. Она поворачивается к нему, пристально всматриваясь в ответ, и он не в состоянии отвести взгляд — их глаза обращены друг к другу. — Ты когда-нибудь чувствовал это? Казалось ли тебе, что что-то тянет тебя и ты не можешь предотвратить это или остановить себя. Ты просто…пойман в ловушку, но тебе плевать, ты не хочешь останавливать это. Понимаешь ли ты, что означает чувствовать себя принадлежащим чему-то другому? Он не может отвести взгляд. Он просто пялится на неё. «Ты, — хочет прошептать он, хочет признаться. — Ты заставляешь меня так себя чувствовать». — Нам стоит зайти внутрь, чтобы согреть тебя. — Вместо этого произносит он. Поднять её — это всё равно, что пытаться сдвинуть самый тяжёлый груз. Он знает, что не может применить чары Левиоса, но должен же быть способ… — Я хочу остаться здесь, — шепчет она. — Здесь я ощущаю себя ближе к ней. — Почему бы не подняться на башню, — он стонет, сдаваясь в попытках поднять её. Он снимает свою мантию, чтоб обернуть ту вокруг Гермионы. Здесь чертовски холодно, но, скрипя зубами, он накладывает на себя согревающие чары. — Я хочу быть с ней здесь, снаружи, — говорит она тихо. — Никаких чар вокруг, никакого стекла, разделяющего нас. Я просто хотела свободы. Он не понимает той связи, которую она должна чувствовать с луной, но он осознаёт. Он знает, каково это — чувствовать себя пойманным в ловушку, запертым, жаждущим свободы в погоне за тем, чтобы иметь то, чего желаешь. Слишком холодно для того, чтобы оставаться здесь, но он не может перенести её внутрь без её согласия, а также он не может оставить её. — Когда в следующий раз почувствуешь то же самое, дай мне знать, чтобы я мог захватить с собой пледы, — настаивает он, потирая руки. — Ты правда не хочешь уйти? Наконец её взгляд отрывается от луны и она пристально смотрит на него, её глаза бегают по нему вверх и вниз. Она, кажется, задумывается над чем-то долго и напряжённо, прежде чем наконец спрашивает: — В следующий раз… побудешь со мной на Астрономической башне? Он обдумывает её вопрос. Она не в курсе, что он взял курс Астрономии в этом году, что он вновь был в той самой башне, где всё закончилось для него или, вероятно, где всё началось для остальных, но… она спрашивает о том, что, по её мнению, могло бы расстроить его. Просит его довериться ей, пойти на риск. — Если это то, куда ты хочешь пойти в следующий раз, то я буду там, — обещает он, — Давай, подвинься вперёд. Позволь сесть рядом с тобой. Она наклоняется вперёд ровно настолько, чтобы он мог перебросить ногу через стену и облокотиться спиной о колонну. Её тело прислоняется к его, и он приподнимает ногу, согнув одно колено и удерживая её в своих объятиях. Только когда её волосы касаются его лица, он понимает, что натворил и в какой интимной близости они оказались. Он обвивает её сначала одной рукой, а затем и другой, под своей мантией, но уже поверх её. Ему теплее из-за наложенных чар и благодаря теплу её тела. Затем они вместе глядят туда, где должна быть луна, но её там нет. Он хочет спросить, о чём она думает, хочет поинтересоваться тем, что у неё на уме, но почему-то мысль об этом пугает его. Что-то в глубине души твердит ему не спрашивать… Настаивая на том, что он не готов услышать ответ. Он всё равно спрашивает. — О чём ты думаешь? — шепчет он ей на ухо. Звенит тишина, она молчит, и он понимает, что она даже не дышит. Он ждёт и ждёт, а затем её грудная клетка слегка поднимается и её голова поворачивается. Он может почувствовать, как её лоб прижимается к его шее, и это настолько интимно — держать её в своих руках, её зубы больше не стучат от холода, а руки больше не трясутся… Ему не стоило спрашивать. Теперь он знает, что не готов к ответу. — Ты когда-нибудь задумывался о том, насколько велик мир? — спрашивает она мягко, её голос звучит словно шёпот. Он не задумывался. Или всё-таки да. Он думал о Волшебной Англии… он задумывался о том, как его поступки привели к такому количеству смертей. Но о самом мире… — Ты знал, что я единственный оборотень, оставшийся в Британии? Те несколько, что выжили в Битве при Хогвартсе, были либо заключены в Азкабан, либо отправлены на континент. Все остальные, которые не были на стороне Волан-де-Морта, были собраны после принятого во время войны Законодательства о существах. Они не выжили. Министерство считает, что Фенрир — единственный выживший, что он сможет привести их к другим, но он мёртв, так что остаюсь только я. Он не хочет спрашивать, откуда ей это известно, не хочет знать, как это вообще возможно, но… — Я единственная. Совершенно одна. И иногда я просто думаю, не лучше ли, если бы оборотней вообще не осталось? Его тело замирает при одной мысли. Она уедет? Она действительно покинет Британию? Удастся ли ему…сможет ли он последовать за ней? — Куда ты отправишься? — спрашивает он, его голос хриплый и грубый. — Отправлюсь? — спрашивает она в смятении. Это поражает его сильнее, чем он когда-либо мог ожидать. Она не собирается покидать Британию. Она не имеет в виду, что желает отправиться куда-нибудь ещё, например, на континент. Она не имеет в виду свободу от Волшебного мира. Она имеет в виду… — Ты не можешь уйти, — говорит он, не обращая внимания на слёзы, что наворачиваются на его глазах, ему хочется кричать, раскидывать вещи, злиться, разрушать и крушить, но он…он лишь прижимает её крепче к себе, не отпуская. — Малфой, — говорит она, её голос затихает. — Моё имя — Драко, — поправляет он. — Тебе следует называть меня Драко. Его взгляд всё ещё направлен на небо, туда, где должна быть луна, но он чувствует, как она смещается в его объятиях, её руки прижаты к груди, её тело повернуто к нему, и ему кажется, что её ресницы касаются его кожи, прежде чем она закрывает глаза. Он знает, что ей необходимо поесть, знает, что она не может оставаться здесь, но он… Он не может пошевелиться. Он даже не чувствует своих рук и ног. Всё, что он знает, — это ощущение её бьющегося сердца напротив его груди, чувство её теплого дыхания на его коже, и он… он прижимает её крепче. Она не имеет в виду уход. Она имеет в виду… конец жизни. Прекращение боли и страданий. Он даже не может задуматься об этом, не может осознать эту мысль. Он не может, он не может потерять её. Не тогда, когда он только нашёл её. Не тогда, когда между ними так много всего, чего они не озвучили, когда их связывает что-то, что они не исследовали. Она не может. Он не… он не позволит ей. Его губы дрожат, когда он наконец отводит глаза от неба, обращая взгляд на неё. Её дыхание замедляется, и он… он целует её макушку — густые кудри мягко прижимаются к его губам. — Ты не можешь так поступить со мной, Грейнджер, — выдыхает он ей. — Я не могу… что мне останется, если меня посадят? Что мне делать, зная, что ты здесь совсем одна? Что бы он сделал, если бы его заперли и он услышал новость о том, что Гермиона Грейнджер… Ему нужна помощь. Он понимал это какое-то время, знал, что ему не удастся сделать всё в одиночку, что ей нужны люди, что она нуждается в друзьях, и он… Смотря на то, насколько улучшилось его состояние в последние несколько дней только благодаря возобновлëнной дружбе с Тео, он понимает, что… Ему нужна помощь… и ей тоже. Как только они покидают это место, он пишет Поттеру и разговаривает с Лонгботтом. Настоящий герболог, работающий над ингредиентами. Плюс старый друг. И Андромеда. Он ещё не получил ответа на письмо, которое послал, но… Она сохранит секрет. Она сохранит секрет Грейнджер. Ему нужна помощь, прежде чем он будет вынужден полностью её потерять. Он никогда не думал, что об этом стоит беспокоиться. По крайней мере, не так. Очевидно… он ошибался. 20 ноября 1998 года — 1 день после новолуния Он, подрываясь, садится в постели, по его спине пробегает холодок. Он всегда знал, что они связаны, но это… Во сне… Они были в лесу. Впервые за всё время они не в его постели и не в душе. Это просто они, мчащиеся сквозь пространство, его ладонь крепко сжимает её, пока она ведёт его. Она взглянула на него, их взгляды встретились, и она счастливо улыбнулась. В конце концов она остановилась, облокотившись на дерево, и он поцеловал её, поцеловал, не задумываясь. Это сон, фантазия, это… он знает, что они были в имении Малфоев, но Грейнджер не должна этого знать, но он в курсе — это его сон, его мечта и желание. Затем всё сменяется. События перемещают его к Грейнджер, которая вопит на мраморном полу в поместье Малфоев. Кричит, вот только… Это не она лежит на полу. Это он, со склонившимся над ним оборотнем. От его фантазии к её худшему кошмару… Его сердце всё ещё бешено колотится в груди, и он смотрит на своё предплечье, на Тёмную Метку, которая начинает исчезать. Оборотень вгрызается зубами в его руку, разрывает её, будто пытаясь отсечь. Они связаны, ему это давно известно, но теперь… Он не знает, что это такое. Будь то из-за того, что он наблюдал за тем, как она чуть не умерла, или из-за того, что кровавое проклятье его семьи текло по её венам в течение нескольких месяцев, или из-за того, что это что-то вроде предначертаний судьбы, или даже просто желание мальчика-подростка, которое становится реальностью, — он не знает, что происходит между ними. Книги об оборотнях, снах, связях… все они пусты. Ничто не способно объяснить, что же между ними происходит. Он не может никого спросить об этом, кроме своей тёти, и он не может сделать это, передав ей письмо, и он не может покинуть Хогвартс, не может сказать Грейнджер, что спрашивал о ней у своей тёти, но это не имеет значения. Он не нуждается в книге или человеке, который рассказал бы ему обо всём, что знает. Он связан с ней. Он связан с Гермионой Грейнджер. В течение нескольких месяцев они ходили вокруг да около, уклоняясь от связи, но он с этим покончил. Он должен узнать. Должен узнать, что между ними. У него должны быть ответы. Его жизнь связана с её жизнью — он знает. Он просто… он не знает, как спросить об этом. Не знает, что сказать. Но он должен добиться правды.