Need / Нужда

3 декабря 1998 года — полнолуние Саундтрек: Whispers in the dark — Skillet Несмотря на то, что сегодня полнолуние, Драко нигде не может найти Грейнджер. Ввиду того, что луна достигнет своего пика во второй половине дня, он ожидал встретить Гермиону за завтраком или, может быть, за обедом, но её не было и там. И теперь он нигде не может её отыскать. Она не могла пропускать приёмы пищи на протяжении целого дня. Это было просто невозможно. Учитывая все повреждения на её теле, её усталость из-за перевоплощения, ей было необходимо "топливо", чтобы справиться с последствиями. Если бы ему был известен путь внутрь Хижины, он бы уже отнёс ей еду, но… Время обеда подходит к концу, а он всё ещё не может её найти, потому принимает решение. Как-то он уже планировал провести с ней полдень и вечер, как и в предыдущем месяце, взяв с собой еду, плед и наколдовав стул, но теперь, когда он нигде не может её найти… Он приходит к Хижине на несколько часов раньше, чем планировал. И хорошо, что он проступает именно так. В последний раз Драко видел Грейнджер вчера днём на занятиях. Она выглядела нервной, изнурённой, её волосы были куда объёмнее обычного, а руки немного тряслись. Он знает, что она принимает зелье каждый день — или притворяется, — потому что каждый день она протягивает ему очередной пустой флакон от Волчьего зелья. Это означает, что она принимает его, верно? Однако когда он достигает Хижины, уверенность сдувается, словно надутый шар. Это занимает время — опустить доски, которые мешают обзору, чтобы заглянуть внутрь. Когда он очищает окно — видит, что Грейнджер расхаживает вперёд и назад. Внутри расположен письменный стол и предмет мебели, который он ранее здесь не замечал, — тот завален стопками пергамента. В волосах Грейнджер торчат перья, а на столе две чернильницы, одна из которых опрокинута; чернила, стекая по столу, капают на пол. Она расхаживает туда-сюда, разговаривает сама с собой, делая какие-то заметки… Несомненно, она о чём-то задумалась, о чём-то, что расстраивает её, напрягает до такой степени, что она начинает сходит с ума. — Грейнджер, — зовёт он, стуча рукой по стеклу. Она оборачивается и впивается в него взглядом, а он внутренне готовит себя, зная о возможной реакции. Готовится к гневу, к нападению, к клыкам и когтям и… Она указывает на него пальцем, её глаза сужаются. — Знаешь, это твоя вина. Он понятия не имеет, в чём он виноват, а в чём нет, но отсутствие клыков — хороший признак того, что это всё ещё она, по крайней мере, на данный момент. — Мне стоит извиниться или. — Вероятно, нет, — огрызается она, продолжая расхаживать туда-сюда. — Что ж, давай. Вытаскивай свои тетрадки. Преврати меня в эксперимент. Да… блокнот, как и всегда, был при нём. Но сейчас он не хочет его доставать. — Над чем ты сейчас работаешь? — спрашивает он, пытаясь понять, в чём именно заключается его вина. — Мои потуги не имеют значения, — говорит она, отмахиваясь от него. — Ладно, тогда что я должен записать? — спрашивает Драко, осторожно бросая взгляд на сумку, которую откинул по прибытии. — Заметки. О влиянии полнолуния в дневное время, — говорит она, не глядя на него. — Мм… ты… — Если ты спросишь, уверена я или нет, то я отыщу способ продраться сквозь это стекло и задушу тебя, — шипит она на него, останавливаясь на месте, упираясь руками в бёдра. Он знает, что она именно это и имеет в виду. Ему только-только стало лучше после того, как она чуть не задушила его в прошлый раз на поле. — Верно, что ж, полнолуниe днём, — произносит Драко, вызывая в сознании хорошо известное ему кресло и садясь в него. В его сумке лежит почти то же самое, что и в прошлом месяце: одеяло с дополнительно наложенными согревающими чарами, еда, чай, флакон чего-то, что он стащил у Тео, и один из его блокнотов, в который он записывал все свои исследования и заметки. Его организация всё ещё беспорядочна — у него был блокнот, в который он записывал всё ещё до того, как поступил в школу, блокнот, в котором он указывал информацию, что была ему известна до того, как узнал, что она оборотень, а затем всё превратилось в хаос и беспорядок из-за записей о её поведении, что зависело от фазы луны. На этот счёт есть отдельное исследование, зафиксированное в его блокноте, — о предыдущих полнолуниях. Перо у него в руке, а чернильница на подоконнике. Он поднимает глаза и видит лицо Грейнджер, прижатое к стеклу. Драко делает вид, что отмечает дату и время полнолуния, — 3:20, полдень. Она кивает. — Верно. Итак, я принимала все зелья в период между четвертым и пятым уроками, где-то в 2:45 ежедневно. — Драко надеется, что она не лжёт ему, поэтому записывает. — Вчера, приняв последнюю дозу, я не смогла поужинать. — Это отлично в сравнении с предыдущими полнолуниями? — спрашивает он. — Да, — она подтверждает. — Если полнолуние выпадает на вечер, я принимаю зелье после ужина, а если полнолуние утром… Я хожу голодная целый день, даже если последний приём пищи был днём ранее. Он помнит это, но основываясь лишь на предыдущем месяце. Драко продолжает записывать, а затем смотрит вверх. — Что насчёт сентября? — спрашивает он. — Тогда полнолуние было в полдень, — Грейнджер говорит осторожно, вновь начиная ходить по комнате. — Я приняла зелье перед обедом, хорошо поужинала, но не смогла позавтракать. Он продолжает записывать всё, размышляя над сказанным. — Июль? — В июле полнолуние было поздним, — говорит она, кивая сама себе, будто вспоминая. — Я была без… Она кидает на него странным взгляд, затем качает головой. Ах. Ну что ж. — Получается, ты ничего не ела со вчерашнего обеда? — спрашивает он, наклоняясь ближе к окну. Грейнджер качает головой. — Откровенно говоря, Грейнджер, — со стоном говорит он, — если бы я знал, как тебя накормить, я бы отдал тебе всю свою еду прямо сейчас. — Что ты взял с собой? — спрашивает она со сдавленным смешком. Он раздумывает о том, чтобы вытащить свои вещи из сумки и показать ей, но это, по какой-то причине, кажется ему жестоким. — Фрукты. Фаршированный пирог. Кое-что для перекуса. Эльфы. Они любят упаковывать мне дополнительную еду. Кажется, они меня раскусили. — Они очень добры, — говорит Грейнджер с натянутой улыбкой. А затем, в мгновение ока, её выражение лица меняется. — Были ли у тебя эльфы до войны, Малфой? — задаёт она вопрос, прижавшись лицом к стеклу. Он чувствует себя немного неловко. — У моей семьи есть эльфы, да. Теперь они служат моей матери, учитывая то, что мой отец заключён в Азкабан, а я здесь — в школе. Он не знает, к чему ведут эти расспросы, но… — Тебе нравится держать существ в качестве рабов? — спрашивает она, практически вжимаясь лицом в стекло. Ему это совершенно не нравится. — Они хотят служить, — говорит он неловко. — Впрочем… когда он был в поместье, они почти всегда попрятались. Я бы хотел, чтобы их там вообще не было. Было бы лучше, если бы их не поймали. — Им всем промыли мозги, — говорит Грейнджер, всё ещё прижимаясь к стеклу, но теперь ещё и плечом, будто пытаясь вытолкнуть его наружу. — Они думают, что должны служить волшебникам для самореализации. Ты мог бы представить себе жизнь, в которой ты служишь другим, в то время как в твоём распоряжении такая могущественная магия? Она ухмыляется ему, и у Драко возникает неприятное чувство в груди, как от её слов, так и от её поведения. — Ты держал бы меня как питомца? — спрашивает она, склонив голову набок. — Или раба? — Ни за что, — настаивает он. Ради всего святого… — Ты ведьма. — Я существо, — она поправляет его. — Чудовище, если верить министерству. Животное. Я не достойна держать палочку. Я на том же уровне, что и домовой эльф. Ты держал бы меня как домашнее животное в сарае, как абраксана, как рабыню, как домового эльфа? Ему это не нравится. Ему не нравится этот вопрос. Эти мысли. Предположения… Она не существо и не чудовище. Она ведьма. Как кто-то мог смотреть на Грейнджер и думать иначе? — Ты ведьма, — настаивает он, откладывая чернильницу, перо и блокнот в сторону. — Я бы вообще никак тебя не удерживал. Она фыркает, приближаясь к нему, а Драко, наблюдая, делает глубокий вдох. — Сказал бы ты то же самое год назад? Он смотрит на неё, раздумывая о прошлом, — он был до ужаса напуган, существуя в полнейшем аду… — Да. — Два года назад? — Да. — Три? — Я был другим человеком три года назад, — он огрызается. — Как и ты. Она глядит на него ещё мгновение, её губы приоткрываются, будто она хочет что-то сказать, но затем она сжимает их, отталкиваясь от окна, от него. Она спотыкается, отходя назад. Грейнджер запускает руки в волосы, встряхивая их, и вновь начинает ходить туда-сюда. Ему необходимо время, чтобы осознать, понять… Она инстинктивно атаковала его, вербально. Она задавала ему сложные вопросы, затрагивающие их прошлое, рассуждала об истине. Она не ошибалась, но он может заключить, что она осталась потрясённой. Он забывает о блокноте и исследованиях — встаёт на колени перед окном, прижимая ладонь к стеклу. — Грейнджер, посмотри на меня, — говорит он громко и чётко. Она не перестаёт расхаживать, но всё равно поднимает на него взгляд, её нижняя губа зажата зубами, а руки вновь нервно трясутся. Драко знает: если он наложит чары Темпуса, подтвердится, что луна сейчас в полной фазе. — Давай же, Грейнджер, — он вновь окликает её, пытаясь привлечь к себе внимание. — Это было грубо с моей стороны, — говорит она, продолжая нарезать круги по комнате, на этот раз даже не глядя в его сторону. Это даёт ему время для размышления. Он ждёт продолжения тирады, извинений, чего-то ещё. Но она молчит, и он понимает, что должен ответить. — Будь честна со мной, Грейнджер. Ты доверяешь мне? Он знает, что нет, но… он доверяет ей. Вроде. В каком-то странном смысле. Он доверился ей, отдав зелья. Он верит, что она не убьет его, пока сохраняет контроль. Он верит, что она не отвернется от него и не предаст. Она усмехается и закатывает глаза, но он ждёт минуту, прежде чем продолжить: — Я изменился. Отчасти это не имеет ничего общего с тобой — то, что мне довелось видеть во время войны, даже в своем собственном доме, поступки, которые я был вынужден совершать, и то, что случилось со мной после… Невозможно остаться одним и тем же человеком. Последние два года изменили меня. Так и есть. Это всё правда. Пытки, боль и страх… созерцание того, как страдает его мать, его отец… угрозы, разрушения, смерть… Смерть была бы предпочтительнее большей части событий, которые он пережил, но страх, страх перед болью, страх перед болью матери был тем, что вело Драко через все тягости войны. Именно это поддерживало его на пути. Желание обезопасить свою мать. Желание избавиться от боли. — Но видя, через что ты прошла… видя, как ты противостояла моей тёте… Его голос сорвался, однако он все ещё слышал бормотание, будто прямо сейчас она лежала там. Да, технически Грейнджер только что лежала там, что-то вроде того… но… — Ты солгала ей, — настаивал Драко, прижимаясь лбом к стеклу. — Никто не смеет лгать Беллатрисе. Единственными, кто что-то скрывал от неё, были Лонгботтомы, и есть только одна причина, по которой они не выдали ей информацию, — они ею не владели, они ничего не знали. Но ты… ты солгала ей. Ты хранила свой секрет. Тебя пытали, а ты так и не сломалась. Ему бы хотелось, чтобы она смотрела на него, хотел бы обнять её, дотронуться до неё, он хотел бы выразить ей должное уважение, но их разделяли сдерживающие заклинания и стекло, и она явно находилась на грани перевоплощения, несмотря на то, что солнце ещё высоко светило в небе. — Ты сильнее какой-либо другой ведьмы или волшебника. Это было бы преступлением — отобрать у тебя палочку. Наконец она останавливается и поворачивается, глядя на него. Драко смотрит в ответ, не двигаясь и не испытывая страха. Он хочет, чтобы она видела, хочет, чтобы она знала, что он верит в неё. Знала, что она его восхищает и завораживает. Знала, что он рядом. — У меня никогда не было выбора, — говорит она наконец. — У меня не было других друзей. Только Гарри и Рон. Когда мы поняли, что Волан-де-Морт возвращается, что грядёт война… для меня уже не было пути назад. У меня не было другого выбора. Это не храбрость. Это выживание. Он не верит её словам ни на секунду. Нисколько. Боль от пыток, которые она перенесла, — любой другой предпочёл бы смерть. Но она прошла через это. — Ты выжила, — шепчет в ответ он. — Там, где многим не удалось. Она не отвечает, просто стоит на месте и смотрит на него. А затем она подходит к нему. Он наблюдает за тем, как она забирается на кровать, а после протягивает руку к стеклу. Их пальцы соприкасаются так же, как в октябре, но он представляет… он представляет, что чувствует их тепло. Чувствует их мягкость. А затем она прижимается лбом к стеклу, где находится его лоб. Ему хочется быть там. Хочется быть с ней. Хочется помочь ей пройти через боль, хочется… Он хочет поцеловать её. Снова. С её позволения. — Грейнджер… — шепчет он сквозь стекло. — Гермиона. Она открывает глаза и отводит лицо от стекла ровно настолько, чтобы смотреть на него. Он смотрит в ответ, и ему отчаянно хочется прикоснуться к ней, хочется сделать хоть что-то. — Сколько у меня времени? — спрашивает она, всё ещё прижимая ладонь к стеклу. Он оглядывается через плечо, смотря на заходящее солнце. Не так уж много. — Просто смотри на меня. Просто оставайся со мной, — требует он. — Ты не со мной, — говорит она со смешком. — Не так, как мародёры были с Ремусом. Он не знает, что это означает, но решает, что обязательно спросит позже. — Я всё время буду здесь, — обещает он. Она молчит и прижимается лбом к стеклу, так же, как и он. — Однажды тебе придётся объяснить мне причину, — шепчет она. — Почему тебя это волнует, почему ты здесь, почему ты продолжаешь давить и настаивать, даже когда я сбегаю. Он не отвечает ей, потому что знает, что сейчас не время, но она должна знать. Ей нужно понять. Даже если он сам этого не понимает. — Я нуждаюсь в тебе, Грейнджер, — бормочет он вопреки разделяющему их стеклу. — Я никак по-другому не могу это объяснить, но я нуждаюсь в том, чтобы ты выжила, чтобы с тобой всё было хорошо и ты была в порядке. Мне нужно, чтобы ты победила. Её глаза открыты лишь слегка. Достаточно, чтобы они могли смотреть друг на друга, и её губы приоткрываются, чтобы она могла что-то сказать, в чем-то признаться, выставив себя наиболее уязвимой… А затем она кричит. Отпрыгнув от стекла, Драко наблюдает, как она, всё ещё крича, отползает назад от окна. Так пугающе то, насколько быстро всё происходит, — в одно мгновение она с ним, пусть на грани и немного груба, но всё же с ним, в облике человека, в облике Грейнджер, а после… Это происходит так быстро, что ему больно за этим наблюдать. На том месте, где мгновение назад были пальцы, теперь когти, растущие и разрывающие её плоть. Её одежда рвётся, и он видит, как рваная ткань становится бледной, покрытой шрамами кожей, а затем покрывается мехом. Её зубы становятся клыками, лицо вытягивается в морду, а уши… Всё закончилось быстрее, чем он ожидал, быстрее, чем когда-либо прежде. В одно мгновение она девушка, а в следующее — волчица. Крик обрывается, и он с ужасом осознаёт, что она кричала всё это время, без остановки, не переводя дыхания. Просто резкое и стремительное изменение — и она полностью обернулась в волчицу. Он смотрит. Наблюдает, как она задыхается, а её плечи вздымаются вверх и вниз. Затем её голова откидывается назад и она испускает ещё один вопль. На этот раз он не затихает, а превращается в вой. Повернув голову, Драко смотрит на заходящее солнце. Оно всё ещё на горизонте, и это кажется бессмысленным, пока он не переводит взгляд на луну. Совсем не важно, когда садится солнце. Важно то, когда луна начинает светить. Она светит сейчас, и дорожка лунного света проникает в окно. Не существует возможности обезопасить себя. Невозможно даже точно предсказать, когда… Блять. Ёбаный ад. — Грейнджер, — зовёт он её, возвращаясь обратно к окну. Оборотень поворачивается в его сторону, и он готовится к атаке, к нападению. Однако волчица обнюхивает всё вокруг, а затем… Падает. Падает на ковёр посреди комнаты. — Грейнджер? — вновь зовёт он, стуча кулаком по стеклу. Она не двигается. — Грейнджер, посмотри на меня, — требовательно говорит он, снова ударяя рукой по стеклу. — Грейнджер, не заставляй меня снести к черту это стекло! Я сделаю это! Он не сможет, но он хочет. Что за херня… Она просто лежит, распластавшись на месте, — так долго, что он перестаёт верить в силу своих криков и ударов. Он может увидеть, как её хвост шевелится, её предплечья сгибаются, а морда двигается, давая ему понять, что она дышит, что она всё ещё жива… В конце концов он слезает с крыльца и садится в наколдованное кресло, вытаскивая одеяло и укутываясь в него. Накладывая на себя пару согревающих чар, он делает мысленную пометку — в будущем он просто позволит ей слоняться по Малфой-мэнору, а сам закроется от неё как можно дальше. Пусть она просто… будет свободна. Если она всё равно собирается перевоплощаться, разрушая все вокруг… по крайней мере, она не должна быть заперта в такой маленькой комнате. Он откусывает от пирога уже второй кусок, когда к нему приходит осознание… будущее, о котором он грезил, не обсуждалось — оно на самом деле не было возможным. Однако это хорошая, чудесная мечта. Мечта, которая могла воплотиться в реальность. Он заканчивает трапезу, боковым зрением наблюдая за окном, наблюдая за оборотнем внутри. Она всё ещё лежит на полу, а мысль о внезапности произошедшего… Он продолжает напоминать себе, что не в силах ничего сделать, но чувство беспомощности захлёстывает его с головой. Он должен что-то сделать, но единственное, что ему остаётся, — это ждать. Ждать утра, ждать её пробуждения, ждать до тех пор, пока… Ждать. Вместо того, чтобы расстраиваться ещё больше, он начинает работать над своими записями. Ведение блокнота, в котором описаны все подробности, начинает его утомлять. Он пытается успевать за всем, но ему кажется, что лучше владеть слишком большим объёмом информации, нежели её недостатком. Он записывает в блокнот о её волнении, трясущихся руках, расхаживании по комнате вперёд и назад, о её внезапной сентиментальности… а затем скорости, с которой она трансформировалась. Он не находит ни одного объяснения её обморока. Ведь это именно то, что он предполагает. Это могло быть зелье Волчьего Аконита, но тот должен был помочь расслабиться, успокоиться и заснуть. Не впадать в кому. Он почти засыпает, когда поворачивает голову в её сторону, — ему кажется, что он видит движения в комнате. Несколько раз моргнув и зевнув, Драко протирает глаза. Он видит, как Грейнджер — её волчья версия — поднимается с пола. Она потягивается, трёт лапой морду, а затем воет. Этот звук вырывает его из сонного состояния, и Драко чуть не падает со стула. Сердце бешено стучит, а кожу покалывает. Она проснулась, проявляя особенную бдительность. Активность. Волчица проходит через всю комнату, от стены до стены, поворачиваясь и повторяя то же самое вновь. Шагая туда-сюда, туда-сюда, почти бродя. Она кажется готовой к атаке по тому, как вынюхивает что-то, но ничего не находит. Она не сворачивает с намеченного пути, и он думает, что если бы она продолжала расхаживать так и дальше, то в ковре образовались бы дыры — причиной стали бы её когти. Её внезапное отклонение от курса ошеломляет его — кровать, на которую она взбиралась, чтобы посмотреть в окно, чтобы поговорить с ним, соединить их руки, резко взлетает в воздух и отлетает к другой стене. Кровать разлетается в щепки, одеяла разбросаны по полу, а Гермиона переходит к другому предмету — стулу. Тот тоже разламывается о стену. Каждый предмет, находящийся в комнате, вдруг становится тем, что необходимо разбить и бросить. Письменный стол с пергаментами и чернилами летит через всю комнату, стул, стоящий рядом, её сумка с вещами, бочка воды, книги, свечи, даже деревянные доски, которые когда-то закрывали окно. Всё рушится, сталкиваясь со стеной. Всё, что казалось достаточно большим, теперь разорвано, разбито на кусочки. Это продолжается вновь и вновь — набивка торчит из кресла, одеяло разорвано надвое, так же и подушка, её сумка — всё разрывается на части, пока, в конечном итоге, в Хижине не воцаряется сплошной беспорядок. Драко наблюдает, затаив дыхание. Она так зла прямо сейчас… Он думает, если бы она захотела, то смогла бы вырваться наружу. Он не хочет испытывать её. Её расхаживание возобновляется, когда вокруг не остаётся ничего, что можно было бы разрушить. Он тихо накладывает чары Темпуса. Уже полночь. Прошло около восьми часов с полнолуния. Шесть с половиной до восхода солнца. В какой-то момент она должна успокоиться. Только вот она этого не делает. Она шагает вперёд и назад, задевая сломанную фурнитуру, швыряет вещи в стену, рвёт ткань, снова проходит от стены до стены, и снова, и снова, и снова. Цикличность действий утомляет его, и ему приходится заставлять себя бодрствовать. Время идёт, а она по-прежнему ходит от стены к стене. Она не приходит в себя, не успокаивается. То, что, исходя из прошлого опыта, должно было произойти сейчас, не происходит. Он должен будет записать и акцентировать на этом своё внимание позже. Драко задаётся вопросом, солгала ли она о том, что приняла зелье Волчьего Аконита. Он больше не может и дальше наблюдать за происходящим, поэтому глубже зарывается в груду одеял, что окутывают его. Снаружи так холодно, словно лёд окружает его со всех сторон, и если бы не согревающие чары, он бы нисколько не удивился, увидев утром, что проснулся покрытым слоем снега. Последнее, что ему удаётся увидеть перед тем, как заснуть, — это Грейнджер, всё ещё расхаживающая вперёд и назад. 4 декабря 1998 года — 1 день после полнолуния Он чувствует ужасный холод, пробирающий его тело, когда он просыпается, и ему кажется, что от мороза у него отпал нос… и уши… и даже волосы. Вокруг ещё темно, и свет лишь слегка проступает на горизонте. У него уходит немного времени на то, чтобы вспомнить, где он, почему снаружи, почему находится в Хогсмиде… Он подбегает к окну и заглядывает внутрь. Комната всё ещё находится в руинах, но там, в самом углу, возле камина, сидит Грейнджер, завернутая в то, что осталось от одного из одеял, что лежали на кровати. Её колени прижаты у груди, а лицо спрятано поверх них. Замечая её трясущиеся плечи, он понимает, что она плачет. — Грейнджер, — зовёт он, стуча по стеклу. — Грейнджер, что с тобой? Она смотрит вверх на него, и слёзы новым потоком начинают заливать её лицо, всё её тело мелко дрожит. Он не видит крови вокруг, и он знает, что ей холодно и грустно после жестокой трансформации, после ночи, проведённой в состоянии разрушения всех вещей вокруг, но… — Я не могу найти свою палочку, — всхлипывает она. Он… Часть его хочет оставить это. Ведь если она потеряла свою палочку, она может купить другую. Только вот… могла ли она? Закон до сих пор запрещает магглорождённым обладать палочками. А тем более существам, коей, согласно закону, она и является. Получается… её палочка пропала. Учитывая текущее состояние комнаты… — Всё будет в порядке, — обещает он. — Я могу найти её. Мы можем отыскать её вместе. Как мне пробраться внутрь? Да ладно тебе, Грейнджер, скажи мне… — Нет! — рявкает она, плотнее укутываясь в одеяло. — Нет? Почему? — спрашивает он, сбитый с толку. — Потому что ты идиот, — шипит она ему в ответ. Он не понимает, какое это имеет значение и почему это важно. — Если я скажу, как попасть внутрь, ты примчишься сюда словно герой, а что будет потом, когда я нападу на тебя? — кричит она на него. — Что будет, если ты пострадаешь? Это единственное место, куда я могу убежать, где могу спрятаться, в котором могу перевоплотиться, и единственный человек, который всё ещё жив, которому известно, как сюда пробраться, даже не знает, что я оборотень. Значит, здесь безопасно! Он может предположить, что этот человек — Поттер. Но… Поттер не знает, что она оборотень? Каким образом? — Тогда призови свою палочку, — упорствует он, не обращая внимания на то, что она обоснованно назвала его идиотом. Он бы вломился туда… если бы мог. — Давай же, Грейнджер. Ты сильная. Ты можешь призвать её. Она качает головой из стороны в сторону, и он видит, как гримаса ужаса пробегает по её лицу. Он не понимает почему. — Это только твоё решение — убрать весь беспорядок без помощи магии, чтобы отыскать свою палочку самостоятельно или сказать мне, как туда пробраться, чтобы я мог призвать её. Что ты выбираешь? Почему бы ей просто не призвать палочку? И почему она так напугана? — Это не сработает, — выдыхает она, а затем вновь заливается слезами. — Только не после того... не после того, как нас поймали егеря. Он пытается всколыхнуть в своей памяти день, когда их поймали егеря. Её палочка была отобрана Грейбэком, а впоследствии хранилась в поместье. Но он помнит, как его тётя кричала и бредила из-за того, что её палочку забрал кто-то из Трио. Драко пролистывает воспоминания. Он помнит палочку, с которой Грейнджер была на занятиях. И это никогда не была палочка его тёти. Он бы запомнил. Он боялся той палочки. Она принадлежала той, что убила и пытала множество людей, включая и его самого. Что случилось с той палочкой? И… где Грейнджер взяла палочку, которой пользовалась на занятиях? — Грейнджер, — вновь окликает её он. Она поднимает голову с колен, и он правда не имеет желания спрашивать — не хочет, но… он должен. — Грейнджер… почему ты боишься призвать свою палочку? Её глаза неотрывно глядят на него, а затем ещё один всхлип срывается с губ, когда она упирается подбородком в колени. Позволив лёгкому вздоху вырваться из лёгких, он упирается руками об оконную раму. Мать твою. Если бы ему пришлось призывать палочку Беллатрисы, он бы тоже беспокоился. Или… это что-то большее, чем страх? Что в руках окажется не её палочка, а Беллы. — Мне нужна новая палочка, — говорит она, звук выходит чуть громче шёпота. — Ни одна из них больше не откликается мне. Ни одна. Нет… ни одна… Что?.. — Сколько всего у тебя палочек? — он давится вдохом. Она впивается своими глазами в его и сильнее заливается слезами снова. Да твою же мать… — Вот что, Грейнджер, — говорит он, хлопая ладонью по стеклу. — Скажи мне, как попасть в эту ёбаную хижину, или я самостоятельно взорву для себя проход внутрь. Она не пытается его остановить, но когда Драко вытаскивает палочку, поднимает вверх ладонь, останавливая его. Он не произносит заклинания. — Стой, подожди, — шепчет она. — Я просто… я в порядке. Поднимаясь с того места, на котором она сидела на полу возле камина, Грейнджер неуклюже пробирается через комнату и подходит к своей сумке. Она разорвала её пополам в какой-то момент, содрав лямки, но сама сумка выглядит хорошо, и содержимое вряд ли сильно повредилось. Когда она засовывает туда руку, он понимает причину. На ней чары расширения. Незримого, на самом деле. Он не знает, почему удивлён. Когда она вытаскивает руку в первый раз — достаёт сменную одежду. Драко неловко поворачивается, чтобы ничего не видеть. Она не просила, но… было бы неловко и грубо с его стороны пялиться на неё, пока она одевалась… даже если он уже видел её голой ранее. В каком-то смысле… — Почему твоей палочки не было в сумке до твоего перевоплощения? — он задаёт вопрос, скрещивая руки на груди в ожидании. — Я не думала, что трансформируюсь до захода солнца, — отвечает она, её голос звучит немного приглушённо. — А когда это случилось, ну… Она была в униформе, вокруг были пергаменты, чернила и перья. Конечно, ей нужна была палочка. — Сколько у тебя всего палочек? — спрашивает Драко. — Ты можешь повернуться, — отвечает она. Обернувшись, он видит, что она одета в удобную одежду — маггловскую обувь и свитер большого размера. Она снова копошится в сумке, и он ждёт, наблюдая за тем, как осторожно она достаёт футляр для палочки. Он большой, больше, чем Драко предполагал. Когда она открывает крышку, он замечает. Внутри лежат две палочки — изогнутая, принадлежащая его тёте Беллатрисе, и другая — массивная, которую он видел только в руках Фенрира Грейбэка. В этом есть смысл. — У тебя палочка Грейбэка, — произносит Драко, глядя на неё удивлённо. Сжимая губы в тонкую полосу, она кивает и тяжело сглатывает, прежде чем ответить: — Палочка твоей тёти не поддавалась мне, пока я не столкнулась с ней в Битве при Хогвартсе. Было выпущено всего два заклинания, но я верно попала в цель, и этого было достаточно, чтобы, когда она умерла… Она завоевала верность палочки. — Но ты же сказала, что она не подчиняется, — спрашивает он неловко. — Нет, — она качает головой из стороны в сторону, вынимая палочку Грейбэка из футляра. — Не с тех пор, как меня укусили. Она ступает на шаг назад, и он наблюдает за тем, как она делает несколько взмахов. Мебель начинает собираться обратно в прежнее положение, но медленно и шатко из-за громоздкости. Не с таким изяществом, которое он привык видеть от неё. — Ты выиграла палочку, — возражает Драко. — Ты убила его, поэтому палочка… — Полна тьмы, — заявляет она торжественно. — Она заставляет меня разрушать, причинять боль, мучить. Теперь он понимает, почему она не хочет пользоваться ни одной из этих палочек. — И третья? — спрашивает он. Комната по частям начинает медленно обретать прежний вид, восстанавливаясь, и он наблюдает, как всё сдвигается и смещается, куски древесины медленно собираются воедино. Некоторые из предметов довольно кривы и несовершенны — на них торчат неровные концы, но, по крайней мере, они убраны с дороги. — Моя настоящая палочка, — говорит она мягко. — Это… это слишком. Ему ничего не известно о её собственной палочке, но совершенно ясно, что она, во всяком случае, думает, что слишком сильно изменилась, чтобы иметь возможность пользоваться своей палочкой. Она не ошибается, но… ему кажется, что это всё в её голове и сердце, нежели в самой магии. — Призови её, — подбадривает он. — Просто… попробуй. Она смотрит на него, затем кивает. Он кивает в ответ и наблюдает, как она кладёт палочку Грейбэка обратно в футляр. Бо́льшая часть комнаты расчищена, но она всё ещё… похожа на катастрофу. — Акцио палочка, — чётко проговаривает она, вытягивая руку перед собой. Ничего не происходит. Он облизывает губы и прижимается к стеклу, готовый поддержать её, когда слышит её голос вновь, в этот раз полный паники. — Акцио палочка, — требовательно говорит она, её рука дрожит. Снова… ничего. Он может видеть это в её взгляде, она в панике, и он снова готов пробиться сквозь стекло, когда происходит кое-что странное… — Акцио палочка, — требовательно кричит она, и он наблюдает, как магия, что течёт в её крови, вырывается наружу, проходя волной искр от волос до кончиков пальцев, до её губ, с которых срывается заклинание. Это безумие, и он уже думает, что ему привидилось, только вот палочка летит через всю комнату и падает ей в ладонь. Она смотрит вниз на неё, и он замечает шок в её глазах. А затем слёзы начинают скатываться по её щекам. — Вот и всё, — говорит он, отталкиваясь от земли. — Собирай свои вещи, Грейнджер. Если ты не хочешь, чтобы я зашёл к тебе, встретимся у входа в лазарет. Его больше не оставят на улице, тем более, что женщины, ожидающие в лазарете, уже знают, что ему известно. — Со мной всё будет отлично, — настаивает она. Он ей не верит, поэтому спешит собрать свою сумку, чтобы поскорее вернуться в школу. — Нет, блять. Не отлично, — ворчит он, ставя на прежнее место доски. Она всё ещё стоит на том же месте с палочкой в руке и смотрит на неё. — Грейнджер, — кричит Драко, прежде чем зафиксировать последнюю доску. — Лазарет. Или я сам найду тебя. Когда он достигает дверей лазарета — она уже там, стоит перед дверями, обхватив себя руками. Без раздумий, забот и беспокойства — Драко бросается к ней вперёд, обвивая руками её талию. Она растворяется в нём, позволяя обнять себя крепче. И Драко называет это победой, ещё ближе прижимая её к себе. Она так напугала его этой ночью своим быстрым перевоплощением, падением и потерей сознания, расхаживанием без остановки по комнате, разрушениями и слезами этим утром… И из всего, что когда-либо могло бы напугать его в этой крохотной ведьме, конечно, главным являлся её плач. Она нежится в его объятиях ещё пару мгновений, и когда двери в лазарет открываются, она не двигается, не отрывает головы от его груди и даже не поднимает глаз. Однако Драко осматривается и замечает стоящих там директрису и мадам Помфри. Он знает, что сейчас им нужно будет попрощаться, но он не хочет. Он хочет пойти за ней, остаться вместе с ней. Он хочет… защитить её. Обезопасить. — Время прощаться, мистер Малфой, — говорит директриса. — Мисс Грейнджер… Грейнджер наконец отстраняется, когда слышит своё имя, но смотрит на него. Слёзы всё ещё наполняют её глаза. Она выглядит готовой что-то сказать ему, в чём-то признаться, но он знает, что сейчас не время. Ей придется сохранить и отложить признание на потом. — Нам нужно поговорить об этом, — шепчет она, облизывая губы. Он кивает, потому что она права, однако у них никогда не бывает подходящего времени, подходящего места, подходящей ситуации… Как будто они на двух разных путях, которые, кажется, никогда не встречаются должным образом, никогда не пересекаются. — Мы поговорим об этом, когда сможем, — отвечает он, медленно опуская руки по бокам. — Но тебе нужно поспать. Тебе нужно принять обезболивающие зелья. И нужно поесть. Она кивает и смотрит на двери лазарета, затем снова поворачивается к нему. Он отчаянно хочет последовать за ней, но только по выражению лиц понимает, что две пожилые женщины не позволят ему. — Через пару дней мы должны начать работу над исследованием. Найти ответы, — уточняет она. Звучит как хорошее… начало. — И тебе стоит написать своей тёте, чтобы запланировать встречу. Он кивает, облизывая губы. Хорошо, он уже написал Андромеде в надежде, что Грейнджер будет лучше себя чувствовать через две недели после полнолуния, но он не был уверен. С оборотнем никогда не угадаешь. — Иди. Отдыхай, — он вновь подбадривает её. Она посылает ему натянутую улыбку, затем оборачивается и заходит в лазарет, оставляя его стоять в коридоре с директрисой. Макгонагалл смотрит на него с растерянным выражением лица, и он ожидает её приговора. Ждёт, когда она пожалуется, оттолкнет его, скажет держаться подальше. Однако она лишь подходит на шаг ближе, и выражение её лица смягчается. — Я рада, что у неё есть ты, — честно говорит женщина. — Но… надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Оборотни… у них длинная жизнь и… Её слова звучат так, будто она уже обсуждала это раньше. Он задумывается о том, кого же любил Люпин. — Я не думаю, что мне уготован другой путь, профессор, — честно говорит он. — Она… Женщина понимающе кивает ему и уходит. Позже до него дошло, что этот взгляд означал, что она знает правду. Правду об их связи. Правду о том, что может произойти между волшебником и оборотнем.