Need / Нужда

1 января 1999 года — за день до полнолуния       Саундтрек: Last Chance (Alternate Version) — CHPTRS; Already Over — Red Он не видел её на протяжении всей недели. Буквально. В один момент Драко наблюдает, как она покидает его комнату, а в следующий… её нигде не найти. То, что занятий нет, совершенно не помогает в поисках, но он исследовал весь замок несколько раз, умолял портрет на двери гостиной Гриффиндора впустить его, спрашивал Макгонагалл, спрашивал мадам Помфри… Он понятия не имеет, где она, но она не в замке, не на территории, не… Он, блять, не может найти её. Он знает почему, или, по крайней мере, догадывается. Одно дело — не принимать Волчий Аконит, потому что нет ресурсов, или пережить полнолуние с ядом в организме, но оборотень, набирающий силы всю неделю… Он помнит, каким был Грэйбек за неделю до полнолуния. Он знает, какая сила течёт в её жилах сейчас. Он осознаёт мощь, которой она теперь обладает. И он понимает, что она ужасно напугана. Это его вина. Всё его вина. Если бы он просто отпустил её, она бы поставила будильник, проснулась, вовремя приняла зелье, снова заснула, а потом… и тогда всё было бы хорошо. Они могли бы пообщаться на следующий день, заняться утренним сексом, могли бы… Они могли бы провести всю эту неделю вместе. Но у него всё ещё много дел. Его дневник, заметки и записи в нём становятся более организованными, как книга. Он выделил раздел для Волчьего зелья, для различных ингредиентов и для того, как лучше собрать, сохранить и сварить. А также ещё один раздел о лучших продуктах, особенно сразу после полнолуния и во время новолуния. И раздел о теориях силы и времени дня, когда луна достигает своего пика и наиболее слабой точки. Также раздел о родственных душах… он не знает, есть ли в этой части хоть капля правды. Но доля правды должна быть. Должно быть хоть что-то. Находиться вдали от неё всю неделю, зная, что ей больно… Это ранит его душу. Он чувствует себя плохо всю неделю, расстояние причиняет ему боль. Он хочет спасти её, защитить её, но он… ничего не может сделать. Он беспомощен. Поэтому он продолжает работать над дневником, над исследованиями, потому что никто другой не должен проходить через то, что проходит она. Потому что… что, если она уйдёт и о ней позаботится кто-то другой? Что, если он потерял её навсегда? Он забавляется идеей спуститься в Визжащую Хижину — ему даже неизвестно, в Хогвартсе ли она, — но его нужда знать и быть с ней рядом побеждает. Отправиться в Хогсмид — довольно тяжёлая задача, но он справляется, не зная, что ждёт его там. Он ставит свою сумку, более лёгкую, нежели обычно, и стаскивает доски. Изнутри не доносится ни единого звука, но солнце всё ещё ярко светит на небе. То, что он видит, когда снимает все… Окно заслонено. Полностью. Не досками, сквозь которые он может что-то увидеть, а сплошной занавеской. У него не будет шанса ни заглянуть внутрь, ни понаблюдать… Она здесь. Он это знает. Он чувствует. — Гермиона, — кричит он, стуча кулаком по стеклу. Ни ответа, ни звука изнутри, хотя стекло прочное и толстое, поэтому, если она просто пошевелится, он этого не услышит. — Грейнджер, — вновь окликает он и ещё несколько раз ударяет кулаком. Ни ответа. Ни звука. Лишь тишина. Ладно, хорошо… возможно, её здесь нет. Возможно, она дома у Уизли или заперта где-то в другой месте, потому что знает, что её сила на самом пике. Но всё же, он… Если её там нет, вряд ли кто-нибудь ещё услышит, как он зовёт её. Он воспроизводит в сознании кресло и наколдовывает его, попутно вытаскивая плед и накладывая на него согревающие чары, прежде чем сесть как можно ближе к окну. Он прижимает ладонь к стеклу так, будто её рука также выскользнет из-за занавески, чтобы коснуться его… — Грейнджер, я знаю, что ты там, — говорит он, не зная точно, но надежда умирает последней. — Я с тобой, — он действительно имеет это в виду. — Я буду здесь всё время. Пожалуйста… пожалуйста, просто дай мне знать, что ты в порядке. Он замолкает, а потом… он что-то слышит. Что-то… звякает. Что-то… Цепи. Он слышит, как звякают цепи. Ему уже удавалось рассмотреть внутреннюю расстановку комнаты через окно, и он бы наверняка запомнил цепи, если бы они были там раньше. Цепи… зачем ей… Она приковала себя? Или, что ещё хуже, это сделал кто-то другой? — Грейнджер, — вновь окликает он, стуча по стеклу. Там кто-то точно есть, и он… неужели она ещё и с заткнутым ртом? — Я слышу звон цепей. Пожалуйста, просто дай мне знать, что ты в порядке. По крайней мере она может потрясти цепи, чтобы дать ему понять, что она внутри, даже если не может сказать этого вслух. Вместо ответа его встречает тишина. Впервые за долгое время Драко не удосуживается задавать себе вопросы. Он не спрашивает себя, вообразил ли тот звук. Он не спрашивает себя, уверен ли, что она действительно там. Он не спрашивает себя, не сошёл ли с ума окончательно. Нет. Она там. Он это чувствует, он знает это как факт. И она в цепях. Глядя через плечо на горизонт, он наблюдает, как последний лучик солнечного света медленно начинает исчезать. Если она там… не важно, пытается ли она хранить молчание и оставаться неподвижной. Не имеет значения, даже если она прикована против своей воли. Когда солнце полностью зайдёт, она закричит, и он точно это услышит. И он не оставит её одну. — Я здесь, Грейнджер, — кричит он, ещё пару раз с усилием ударяя кулаком. — Я здесь, слышишь? Я не оставлю тебя. Я обещаю. — Не отпускай меня, прошептала она в его постели. — Обещаешь? — Я никогда тебя не отпущу, прошептал он в ответ. — Ты моя, Гермиона. Он хочет сейчас прошептать эти слова ей в кожу, в висок, прижать её к себе, пообещать ей тысячу вещей, пообещать что угодно… он отдал бы что угодно, чтобы забрать её боль, чтобы защитить её… Но он не может. Она оборотень. Это не то, что он в силах исцелить, это не то, что он в силах забрать. Она проклята на всю жизнь, и он… он заперт здесь, обречённый слушать её крики в одиночестве. Он не уйдёт. Он не откажется от неё и не бросит. Первым делом с утра он пойдёт к Макгонагалл и спросит, как стать анимагом. И если это не сработает… Он проведёт с ней следующее полнолуние, чтобы она могла укусить его. Потому что он больше не может оставаться по эту сторону окна. Не может. Это ломает его. Уничтожает — эти крики, её вид, осознание того, что с ней… Осознание того, что он ничего не может поделать, кроме как лелеять надежду, что она переживёт эту ночь. И его надежда иссякает. Минуты текут медленнее, чем должны, и он не отрывает глаз от горизонта, наблюдая, как солнце садится всё ниже и ниже. Небо, скорее, окрашено в тёмно-синее, нежели в красное, и последний луч в конце концов исчезает за склоном. А затем он прислушивается. Изнутри исходит лёгкое звяканье цепей, и он знает… знает, что скоро произойдёт. В этот раз луна достигает своего пика в середине ночи, так что этот переход вперёд и обратно будет медленным, но устойчивым. Это должно начаться совсем скоро. Звяканья цепей всё больше, но этого недостаточно. Он ждёт, и ждёт, и ждёт… Царит полная тишина, за исключением редких звуков шарканья металла по полу. Он смотрит на полную Луну, такую яркую на ночном небе, и он понимает, что она должна чувствовать её. Если бы оконного занавеса не было, она бы уже трансформировалась. Но без прямых лучей и света, проникающего напрямую… Поэтому он ждёт. Вновь бряканье, а затем тишина. Он хочет ударить по стеклу, но воздерживается. Он сидит напротив окна, его пальцы касаются стекла, и он ждёт… Её крик исходит из ниоткуда, заполняя воздух и пугая его. Он вскакивает на ноги и бьёт кулаком по стеклу — она его не услышит. Она всё ещё кричит. — Грейнджер, — он ревёт, нуждаясь… ему необходимо увидеть её, убедиться, что с ней всё в порядке. — Грейнджер! Наступает пауза, и он делает глубокий вдох, готовый закричать снова, но её вопль вновь наполняют воздух. Крики, пауза, а затем этот ужас возобновляется вновь и вновь. Он перестаёт тратить впустую свою энергию, стуча в окно, — в этом нет никакого смысла. Она просто кричит снова и снова. Звуки ранят его слух, но не так сильно, как сердце. Крики продолжаются без перерыва, вопли боли, ужаса, печали… и после они становятся криками гнева, ярости. Затем он слышит рёв цепей. Пауза становится длиннее, всего на несколько секунд, но он может представить, как она хватает ртом воздух, делает несколько глубоких вдохов, а затем кричит, долго и громко. Вначале слышится лязг цепей, будто их сдвигают, а затем, когда её крик прекращается, ещё один лязг. Это продолжается так долго, что он не понимает, как она всё ещё способна издавать хоть какие-то звуки, и он задаётся вопросом… он задумывается, как долго эти крики будут оставаться криками. Он спрашивает самого себя, как долго, пока они не станут воем. Крики продолжаются, кажется, часами, но он противится желанию наколдовать временные чары. В этом не было бы смысла. Он ничего не может сделать, чтобы ускорить бег времени, и в ближайшее время не будет никакого облегчения. Она даже полностью не трансформировалась. Поэтому он ждёт… и ждёт… и… Крик прекращается, и Драко ожидает, когда он возобновится, однако вместо этого наступает тишина. Абсолютная тишина. Цепи с глухим стуком вновь лязгают, и он задумывается, что бы это могло быть. Что это значит. Каким может быть худший сценарий. Он прижимается ухом к стеклу и снова прислушивается, готовясь к новому воплю. Он… ничего не слышит. — Грейнджер? — осторожно зовёт он. — Гермиона? Но не получает ни ответа, ни звука. Он слушает, задержав дыхание. Всхлип. Он слышит его, тоненький и сломанный. Всхлип. Она плачет, а он… он её даже не видит. — Гермиона, — умоляет Драко. — Пожалуйста, поговори со мной. Пожалуйста. — Драко, — отвечает она, и её голос… звучит так тихо. Ему самому хочется плакать и кричать, рыдать от злости, от боли… Но она заполняет тишину вместо него, и этот крик… это не крик гнева. И он не полон грусти. Это боль. Абсолютная и всепоглощающая боль. Он ждёт, пока она сделает паузу, вздохнёт, сделает хоть что-то, но это продолжается. Её крики, кажется, наполняют пространство без конца, снова и снова, снова… Он начинает стучать по стеклу. Вновь и вновь он бьёт по стеклу кулаками. С него хватит. Ему уже всё равно. Она в цепях и кричит, а он… он ничего не может сделать, кроме как пытаться добраться до неё. Даже просто для того, чтобы обнять её в последний раз. — Грейнджер, — кричит он, стуча сильнее. — Грейнджер! Он не знает, слышит ли она его зов, и это… это пугает его. Он вытаскивает свою палочку и без раздумий бросает Бомбарду. Он ожидает, что окно вылетит к чёрту, но стекло будто поглощает его заклинание. Ещё. Ещё. И ещё. Он колдует порчи, проклятия, чары, трансфигурационные чары, всё, что приходит на ум, всё, что может привести его к ней. Это не работает. Ничего не работает. Он вновь бросается к стеклу, пытаясь выбить его телом, но оно даже не шевелится, не скрипит… Он слышит лишь звук звенящих цепей и её крик — внезапно он меняется, переходя от боли и печали к ярости. А затем наступает тишина… за которой следует ещё больше рыданий. — Грейнджер, — кричит Драко, ударяя кулаком по окну, но это бесполезно. Он не может достучаться до неё. Он не может достичь её. — Больно, — отвечает она, и он знает, что это должно быть больно, знает, что это убивает её… оборотень в ней так силён, но она сильнее, и между ними бушует битва… Почему она всё ещё борется с этим? Почему она просто не отпустит? — Ты должна позволить инстинкту взять верх, — умоляет он, даже не зная, решит ли это что-нибудь, но Грэйбек… он изменял свою форму так легко, без какой-либо боли. Почему Грейнджер так мучается? — Я не могу просто отпустить, — рыдает она в ответ. — Я не могу… я боюсь. — Я здесь, — обещает он. — Я здесь. Грейнджер, пожалуйста, просто… Она прерывает его очередным криком, и Драко падает на колени, тяжело дыша и пытаясь сдерживать рвущиеся наружу слёзы. Он не знает, как долго это продолжается в этот раз, но когда она останавливается, больше не плачет. Драко думает, что она слишком устала для этого. — Грейнджер, — всё равно выкрикивает он и приподнимается на коленях так, чтобы его лоб мог прижаться к стеклу. Ему так хочется плакать из-за неё, кричать… — Гермиона… Она не отвечает, и он просто… Это всё его вина. В глубине души он это знает. Он мог бы избавить её от стольких страданий. И сейчас… сейчас она на пике своей силы, сопротивляется и борется. — Пожалуйста, — умоляет он. — Просто отпусти. Отпусти. Прекрати бороться с этим. Он не получает ответа… и это намного хуже криков для него. В конечном счёте он забирается в кресло и поворачивается лицом к окну. Насколько он может судить, внутри не происходит никакого движения… Он надеется, что она просто измоталась. Он должен надеяться… он должен надеяться, что она просто спит. Отдыхает. Драко не знает, что ещё может подразумевать под собой эта тишина, остальные мысли пугают его. Тишина обволакивает его, словно одеяло, но вместо того, чтобы согревать и утешать, оно леденит его и ужасает. Абсолютное затишье. Он клянётся не заснуть, даже отказывается применить согревающие чары, но… В одну секунду его полуоткрытые глаза распахиваются, когда воздух наполняется воем. Подорвавшись с кресла, он переводит взгляд на небо и видит, что луна сдвинулась достаточно далеко, чтобы он мог наколдовать заклинание Темпус. Почти час ночи — к этому времени… девушка, должно быть, давно скрылась. Наверняка… наверняка она уже перевоплотилась. Ещё один вой наполняет воздух, и он бьёт кулаком по стеклу. Вой прекращается, и он слышит звон цепей, а затем… Если бы ему было необходимо угадывать, что это за звук, он бы предположил, что это злой пёс. У него есть всего доля секунды, чтобы отшатнуться от стекла, прежде чем он слышит рычание, а потом… Вновь раздаётся лязг, а в занавесках появляются разрезы. Драко стоит в ужасе, наблюдая, ожидая… Он может заглянуть в комнату через прорез и увидеть, что она полностью превратилась в оборотня. Одна её когтистая лапа прикована к стене, как и обе ноги. Свободна только одна, та, что только что полоснула по занавеске. Она выглядит разъярённой, полной гнева — их взгляды внезапно встречаются, и она… она отходит от стекла, туда, где прикованы цепи, и садится на пол, прислонившись к стене. Он не знает, что это значит, но… она не воет и не кричит. Всё определённо могло быть намного хуже. Ему интересно, помнит ли оборотень три предыдущих полнолуния, когда его ладонь прижималась к стеклу рядом с её лапой. Она была такой слабой, больной, отравленной… не такой, как сейчас. Сейчас она в полной силе, могущественная и пугающая, и Драко… Он не знает, что делать. Пододвинув кресло ближе к окну, он прижимается лбом к стеклу, пытаясь расслабиться. Он чувствует себя виноватым, когда засыпает, но… больше он ничего не может сделать. И если она успокоится, чувствуя, что он рядом, тогда он так и сделает. Его веки вновь опускаются, и он прижимает ладонь к стеклу, хотя она его не видит. Просто… В конце концов, она проснётся, и он будет здесь. Ему нужно, чтобы она знала, что он будет здесь. — Я прямо здесь, — обещает он, шепча в стекло. — Я не уйду. Я не отпущу тебя. Он не получает ответа. Оборотень всё ещё сидит на прежнем месте, разглядывая его, и он смотрит в ответ, ожидая отклика или движения. Она лишь продолжает смотреть. Его глаза снова закрываются, и он… Он подвёл её. И Драко не знает, как это исправить. Поэтому он остаётся и ждёт утра. 2 января 1999 года — полнолуние       Саундтрек: It's Ok — Tom Rosenthal Его будит хныканье, и когда он открывает глаза, видит, что солнце вот-вот взойдёт. Воздух прорезает мягкое свечение, и он заглядывает в окно — она трансформируется, медленно, но она голая, и Драко… Он хочет посмотреть, ведь уже видел её обнажённой, но что-то в этом уязвимом моменте заставляет его отвести взгляд. Он смотрит в сторону. Его ладонь прижимается к стеклу, и Драко ждёт, пока жёлтое сияние заполнит и окрасит небо, прежде чем снова взглянуть на неё. Она полностью человек, судя по её коленям, прижатым к груди, и обхватившим их рукам. На её запястьях и лодыжках засохшая кровь, на руке несколько порезов рядом со шрамом. Грейнджер дрожит, плача в колени. — Гермиона? — зовёт он, прижимаясь лицом к стеклу, пытаясь увидеть её получше. Её взгляд поднимается, чтобы встретиться с ним, и он знает, что это она, знает, что она человек… Он ждёт, когда она что-то скажет, сделает что-нибудь, ответит… Её разрывают рыдания. — Хэй, всё в порядке, — кричит он, пытаясь успокоить. — Посмотри на меня, пожалуйста. Ему не нужно больше скрывать своих переживаний. Не тогда, когда дело доходит до неё. Не теперь. Он ожидает, что она подойдёт нему, подползёт к окну, прижмётся рукой к стеклу, лицом… Вместо этого она продолжает плакать, уткнувшись лицом в колени. — Грейнджер, пожалуйста, — он умоляет, ударяя ладонью по стеклу. — Пожалуйста! Подойди ко мне или скажи, как добраться к тебе! Когда у них будет следующий реальный разговор, он потребует и получит ответ на этот вопрос. Она не поднимает глаз, только заливается слезами сильнее. Он начинает стучать по стеклу. — Я не откажусь от тебя! — кричит он между ударами. — Я не оставлю тебя. Она не смотрит на него, поэтому он двигается вперёд. — Ты заставила меня пообещать не отпускать тебя — я отказываюсь. Ты моя, Грейнджер! Ты моя! Драко ждёт ответа. Он даже охотно принял бы её гнев, но он ничего не получает. Никакого ответа. Лишь больше слёз. — Пожалуйста! — он умоляет, продолжая стучать… просто… Он гремит по стеклу, снова и снова, снова. Но движения от неё нет. Она просто сидит на полу, прижавшись лицом к коленям, сотрясаясь всем телом, не глядя на него. — Пожалуйста, — вновь умоляет он, его голос затихает. Это бесполезно. Она отказывается смотреть на него. Отказывается его видеть. И нет ничего, что он мог бы сделать. — Я встречу тебя у входа в лазарет, — он пытается торговаться, не зная, что ещё предложить. — Я пойду к Макгонагалл. Что угодно. Он сделает что угодно. — Гермиона, взгляни на меня, пожалуйста, — снова умоляет он, и в его глазах стоят слезы, но он их не вытирает. — Пожалуйста, посмотри на меня. Мне так жаль. Мне очень жаль, Грейнджер. Прос… Он плачет и ревёт в тоске, его лоб прислоняется к стеклу, а рука прижимается чуть выше. Она там, плачет одна, и он… он ничего не может сделать. Так много вещей в его жизни были предрешены за него, и он не мог этого контролировать, Драко лишь оставили страдать в темноте. В его жизни было так много борьбы, череды плохих обстоятельств, которые он не мог остановить. Так много в его жизни шло наперекосяк. Он был в отчаянии, растерян, напуган, обессилен… в ужасе от тех вещей, которые он совершил, и от тех, которые видел… Ему восемнадцать, и он видел и делал больше, чем любой другой парень его возраста. Он познал боль и страдания, но это… Ничто и никогда не причиняло ему такую огромную боль. — Пожалуйста, — умоляет он в последний раз. — Пожалуйста. Она не двигается. Что ж… он принимает всё так, как есть. Она закрывается от него. Отталкивает его. Он отступит, хотя бы для того, чтобы дать ей немного пространства, но… он будет ждать её снаружи лазарета. Порезы на теле, синяки... В конечном счёте она должна выйти. И тогда он крепко обнимет её и никогда уже не отпустит. С него хватит игр, с него хватит вопросов. Он нуждается в ответах, прямо сейчас. До того, как она убьёт себя. До того, как она разрушит себя. Он нуждается в ответах до того, как она сдастся и ничего не нельзя будет сделать, чтобы спасти её.