Need / Нужда

17 января 1999 года — новолуние Саундтрек: Echo — Jason Walker Не имеет значения, насколько страшно было ему ходить по коридорам Хогвартса, Драко настроен лишь на одну миссию: найти Гермиону и обеспечить её безопасность. Да, он сказал, что даст ей время, и он дал — у неё может быть личное пространство, она может ненавидеть его, может винить его, может бояться того, что происходит между ними — он позволит. Она обозначила границу, и, хотя он этого не одобряет, он будет уважать её желание. Но не сегодня. Не в эту ночь. Не сейчас. Новолуние — это один из дней цикла, которого он боится больше всего. Даже ужасается. Потому что, несмотря на то, что полнолуние ужасно и её сила разрушительна, когда она борется с перевоплощением, именно в новолуние она находится на самом низком уровне. Она уже несколько месяцев не проводила это время в одиночестве, обычно греясь в его объятиях, но в этот раз она отталкивает его. Он знает, как холодно ей может быть без необходимой стаи, а учитывая, что он единственный человек, который у неё есть… Сегодня воскресенье, а это означает, что никаких занятий не предвидится, а ещё это значит, что он не имеет ни малейшего понятия, где её отыскать, и всё же, проходя вперёд и назад по коридору, он знает, где окажется в итоге. Астрономическая башня стала местом, где они могли запереться, наколдовать кресла, укутаться в пледы и смотреть на луну. Это их безопасное место. Он надеется, что найдет её именно здесь. Это… по правде говоря, это единственное место, где у него есть шанс найти её. Достигнув основания башни, Драко ожидает, что чувство страха или чего-то ещё захлестнёт его, напоминая ощущения библиотеки. Она правильно поступила, удерживая тогда, но нет, он продолжает наступать, его уже не остановить. Когда он подходит к двери и видит, что та закрыта, он понимает, что Гермиона внутри. Его рука обхватывает ручку, чтобы открыть, ничего не происходит. Она не сдвигается. Ну что ж. Быстрое отпирающее заклинание — и дверь всё ещё не открывается. Он пытается отыскать руны и обереги, но ничего не может найти. Это должно быть похоже на Визжащую Хижину, с рунами, мимо которых он может пройти, но… Нет. У него нет доступа. — Она заперта не просто так, — слышит он оклик. Ну что ж. По крайней мере, он получил подтверждение того, что она там. — Никогда бы не догадался, — тихо бормочет он себе под нос. — Я слышала это! Он стоит там, терпеливо ожидая, когда откроется дверь, когда она выглянет и станет порицать, но дверь всё ещё остаётся запертой, и это его беспокоит. Она не проводила новолуние в одиночестве так давно, что он боится, она даже не вспомнит, каково это. Он боится, что сам забудет, каково это — обнимать её. — Ты уже можешь уходить, — настаивает она, будто думает, что это действительно сработает с ним. Он фыркает и оглядывает маленькую площадку — для кресла не хватит места, поэтому он садится на верхнюю ступеньку, прислоняясь спиной к двери. Несколько мгновений спустя он вновь слышит её голос. — Серьёзно! Уходи! Я слышу, как бешено стучит твоё сердце! Его ладонь ложится на грудь, и он чувствует мягкое биение, и оно далеко от бешеного. Почему она так чувствительна к биению его сердца? — Я никуда не собираюсь уходить, — отвечает он, закрывая глаза и пытаясь расслабиться. — Мы проводим новолуние и полнолуние вместе. Так у нас заведено. — Не говори «мы»! — срывается она на него. — «Мы» что-то значит. — Конечно, чёрт возьми, это что-то значит, — снова бормочет он. — Просто открой дверь, Гермиона. — Нет! Это как спорить с ребёнком, и не то чтобы у него был большой опыт в таких вещах, но он знает, что смысла упорствовать дальше нет. Она закатит истерику по любой причине, и как бы он ни хотел уважать её границы, он также хочет, чтобы она была в безопасности. Безопасность превыше границ. — Что ж, я не уйду, — говорит он, зная, что, возможно, он действительно проведёт ночь, опираясь о дверь спиной. — Знаешь, почему? Потому что я забочусь о тебе. Потому что я… — Не говори этого! — шипит она, и он практически чувствует её по ту сторону двери. Так близко… так близко к нему, но он не видит её, не может коснуться её, не может обнять… не может даже прошептать, что любит её. — Поэтому я собираюсь сидеть здесь, — продолжает он, как будто его вообще не прерывали, — всю ночь, пока ты не спустишься с башни. А на следующей неделе я дам тебе твои зелья. А затем, в полнолуние, я вновь буду снаружи Хижины, обеспечивая тебе компанию. Знаешь, почему? Она не отвечает. Ему и не нужно, чтобы она отвечала. — Я хочу сказать это, — говорит он и надеется, что теперь она может услышать биение его сердца, что она может понять, что он не лжёт. Он думает, что она обладает такими возможностями, учитывая её сверхъестественные волосы и всё такое. — Я хочу сказать тебе, что чувствую. Но я не собираюсь этого делать, пока ты злишься на меня, хоть моей вины в этом и нет. Поэтому я скажу тебе, что я забочусь о тебе, отчаянно, и что я беспокоюсь о тебе. Так что, даже если ты меня ненавидишь, я всё равно буду сидеть тут, чтобы ты знала, что я делаю это для тебя. Она не отвечает, но опять же, он в этом и не нуждается. Драко знает, что она слушает. Не похоже, что она может убежать от него. — Я закончил свои исследования, — говорит он в ходе беседы. — Всё, что ты дала мне, всё, что я наблюдал. Я объединил это всё в книгу, чтобы ты могла пользоваться ею, чтобы помочь другим оборотням или… или тому, кто придёт после меня. Тишина зависает в воздухе, а затем он слышит: — Тому, кто придёт после тебя? Её голос звучит так тихо и тонко. Он знает, что она по ту сторону двери, но не говорит об этом. — Ага… ты, кажется… — его голос также смягчается, чтобы соответствовать её тону, и потому что это убивает его, но она должна услышать. — Ты, кажется, очень настойчива в том, чтобы оттолкнуть меня. В конце концов, ты будешь нуждаться в ком-то ещё, кто сварит тебе Аконит и составит компанию. Ты не можешь делать это в одиночку. Поэтому… кто бы меня ни заменил… — Драко. Вот и оно. Это всё, что она произносит. Лишь его имя. Он поворачивается всем телом к двери, как будто каким-то образом сможет приблизиться к ней через неё, и прислоняется лбом к дверному косяку, его веки опускаются, когда он представляет, что вдыхает её запах. — Я знаю, что тебе нужно личное пространство, Грейнджер… но мы связаны. Ты не можешь спрятаться от этого, ты не можешь лгать. Это факт. Поэтому… пока у тебя есть пространство, просто знай, что я не перестану беспокоиться о тебе. Ты… вроде как единственная, о чём я вообще беспокоюсь. Она не отвечает, но он закрывает глаза и представляет её рядом с собой, в своих объятиях. У неё есть пространство, но он… Он не знает, как долго сможет продержаться. Не знает, как долго сможет ждать. Однако он должен попытаться. — Кстати говоря, я разговаривал с Макгонагалл о том, чтобы стать анимагом. Как ты думаешь, какая у меня будет форма? Она не отвечает, и в его голове роятся искажённые мысли. Он надеется, что не совершает ошибку, поэтому принимает удар, который, как он надеется, заставит её улыбнуться. — Я уверен, что, если бы Уизли был тут, он бы пошутил, что я превращусь в хорька. Внезапного взрыва смеха достаточно, чтобы заставить его улыбнуться, и он ухмыляется, довольный, что хотя бы это ему удалось. Не то чтобы она открыла ему дверь, но всё же лучше, чем ничего. — Думаю, я был бы доволен чем угодно, только бы не быть котом, — продолжает он, просто чтобы заполнить тишину между ними. — Или птицей. Просто… кем-то, чтобы я смог быть вместе с тобой. — Сириус был псом, — шепчет Грейнджер, и он рад, что она хоть как-то реагирует. — Волчица и пёс… звучит как пара. Он был бы доволен, если бы его формой стала собака. — Я хочу остаться здесь, хорошо? — говорит он ей снова, чтобы она знала, чтобы она могла довериться тому, что он не бросит её. — Я уйду, как только узнаю, что ты пережила полдень. Я останусь, пока ты не уйдёшь. Он готов остаться на весь день и всю ночь, если понадобится, но пока… он просто сидит в тишине. Драко почти провалился в сон, когда услышал её слова. — Спасибо тебе. Как будто она в долгу перед ним. Как будто он не влюблён в неё. 24 января 1999 года — 7 дней до полнолуния Он сдержал своё обещание. На протяжении всей недели, как он ей и обещал, он давал ей дистанцию, которую она потребовала. Он варил зелье, не следил за ней и даже не расспрашивал о ней, но вот… прошла вот уже неделя, и он полон решимости вручить ей мешочек, бережно наполненный флаконами под чарами, чтобы им не пришлось терпеть ещё один месяц, как предыдущий. Он надеется, что, если эта трансформация пройдет легче, она перестанет его избегать… и, может быть, даже расскажет ему, что не так. Она ожидает его снаружи гостиной Слизерина, когда он собирается идти на завтрак, что немного неожиданно, особенно потому, что она протягивает руку, хватает его и затаскивает в тёмный альков. Спустя мгновение палочка уже в его руке, и он поднимает щит, но затем видит, что это она, и его защитные заклинания сбрасываются. — Это было быстро, — лениво комментирует она. Он не отвечает. Вместо этого он ждёт. Она разыскивала его. Тогда может и попросить об этом. Она могла бы сказать что-то ещё. Это становится игрой в гляделки. В конце концов она насмехается над ним, и он знает, что это единственный ответ, который он получит, поэтому принимает и его. Просовывая руку в карман, он достает мешочек и протягивает ей. Она хватает, жадно, но он не отпускает его. — Я буду там, — говорит он ей, предупреждает её. Он не хочет, чтобы это стало сюрпризом. — Ты не должен. Он был готов к этому, к тому, что она вновь оттолкнёт его, но слышать, как она говорит это, будто не ожидает, что ему бы хотелось, причиняет боль. — Но я хочу. Я не позволю тебе пройти через это в одиночку. Они вновь глядят друг на друга, и внезапно он может почувствовать изменения в воздухе. Они так близко, её тело прижимается к его, и он чувствует её дыхание на своём лице. Он хочет поцеловать её, прижаться к ней ближе. Он думает об этом. Почти делает это. Однако он, блять, всё портит. — Мы должны поговорить о будущем, — говорит он ей, желая обговорить предложение Макгонагалл. Говорить такое — явно неправильно. — Не о чем говорить, — быстро отвечает она, оборонительно, но он не позволит ей так легко убежать от него. Это слишком важно. — Есть, о чём поговорить. Отлично, нам не обязательно говорить о нас, но мы должны поговорить обо мне. О том, что я буду делать, если не отправлюсь в Азкабан. И мы должны поговорить о тебе. О том, что ты собираешься делать, если не убьёшь себя к чертовой матери. Её ладонь бьёт его по лицу, что поразительно, учитывая тот факт, что он думает, что она более склонна использовать свои когти, но это сотрясает его достаточно, и он понимает, что надавил слишком сильно. Ему стоит уважать её границы, даже несмотря на то, что они его раздражают, и, вот правда, что такое границы между двумя людьми, которые оказались скованными какими-то странными отношениями. — Я не собираюсь этого делать, — быстро говорит она, готовясь уйти, но он хватает её за руку и тянет обратно. Тот факт, что она позволяет ему это сделать, что она не вырывается из его рук, является признаком, что она не так уж сильно хочет убежать. — Однажды так и было, — шепчет он и надеется, что она видит боль, что плещется в его глазах, что она понимает. — Разве ты не понимаешь, что я чертовски сильно боюсь потерять тебя, Грейнджер? Она не отвечает, и он смотрит вниз и видит, что её на руках образуются когти. Он представляет, что увидел бы клыки, если бы она открыла рот. — Было бы лучше для тебя, если бы у меня тогда это получилось, — наконец говорит она и отстраняется. Он отпускает её. Он не гонится за ней. Он больше не знает, что делать с их отношениями. Не знает, чего бояться. Её. Он должен бояться её. Но он не боится. Он чувствует лишь холод и одиночество. Почти такой же ледяной, как её ладонь, когда он коснулся её.