Need / Нужда

14 февраля 1999 года — 2 дня до новолуния Саундтрек: Run — Elsa & Emilie Он идиот. Полный и тотальный идиот. Он сошёл ума. Отчаялся. И всё же… Они не говорили с тех пор, как он покинул её в том коридоре. Она безусловно пыталась остановить его, схватить, дотянуться до него, но каждый раз он отталкивал её. Ему необходимо время. Время для осмысления того, что творится между ними. Время осмыслить то, что она с ним сделала. Готовясь ко сну той ночью, он настраивался на то, чтобы вновь созерцать её на своём члене во сне, но, когда он проснулся утром, его мысли были свободны от неё, свободны от призраков Грейнджер. Когда они встретились взглядами за завтраком, морщинки под её глазами и румянец на щеках сказали ему, что её маленький план провалился. Поначалу он нашёл это забавным. Она превратила все в игру, пытая его, пытаясь заставить его страдать, и в результате проиграла. Это была справедливая расплата — она пыталась обманом заставить его перенять обратно проклятие снов. Однако спустя несколько дней он скучал по ней. По крайней мере, если бы ему снились сны, он бы мог вспомнить её запах и вкус. Он сказал себе, что в новолуние простит её, но затем наступило тринадцатое, студенты по всей школе гудели о сердцах и свиданиях, и поцелуях, и романтике, и тогда он понял, что за день настал. Ему никогда не было дела до Дня святого Валентина, но сейчас, когда у него появилась родственная душа, это почему-то казалось ему важным. Ему почти захотелось отправиться с ней в Хогсмид, но она бы никак на это не согласилась. Тем не менее он подумал, что мог сделать хотя бы что-то, и именно поэтому он очутился в теплицах, чувствуя себя полным идиотом. Смотря на Лонгботтома. — Малфой, — медленно произносит парень напротив, оглядываясь по сторонам. — Ты что-нибудь ищешь? — Цветы, — холодно отвечает Драко, скрещивая руки на груди. — Для Гермионы. — Цветы для Гермионы? — тупо спрашивает в ответ Лонгботтом. — Для чего? — День святого Валентина. Наверняка ты о нём слышал. Лонгботтом фыркает, будто эти слова его оскорбили, что позволяет Драко использовать момент для того, чтобы заглянуть через его плечо в поисках необходимого. Он хочет что-то большое и милое, что-то, чем гордилась бы его мать. — Да, я в курсе, какой завтра день, но для чего тебе цветы для Гермионы? Не легче ли просто купить ей что-нибудь большое и величественное? Не заметил, что вы снова сошлись. Она вновь прячется в своей комнате, и… Выражение лица Драко, должно быть, становится довольно угрюмым, учитывая, с какой скоростью затыкается Лонгботтом, когда встречает его взгляд. — Если тебе интересно, почему я просто не могу дать ей огромные драгоценности из своего хранилища, ответ таков: сейчас все мои сбережения в руках министерства. Я получаю небольшое пособие из личного хранилища, но в остальном у меня ничего нет, ничего в своих владениях. Поэтому мне приходится обходиться без этого. Несомненно, он предоставляет ей Аконитовое зелье каждый месяц и может отправиться в лес за цветами, но в это время года ему хочется чего-то яркого и прекрасного, а вовсе не зимне-серого. — Ну, это просто… это… что ж, — бормочет себе под нос Лонгботтом, оглядывая оранжерею. — Что ж, если тебе нужны цветы, тебе лучше зайти в теплицу номер шесть. Там растут цветы. Немного роз, лилии и сердолики недавно расцвели. Из них можно сделать что-то неплохое. Драко кивает парню, но, прежде чем успевает уйти, Лонгботтом окликает его по имени. — Что ещё? — почти рычит Драко, его терпение на исходе. Уже достаточно поздно, и ему придётся искать её или тайно пробираться в Гриффиндорскую башню. — Тебе стоит кое-что знать, — говорит тот, засовывая руки в карманы. — О Гермионе. И Гарри. Ему плевать, что Лонгботтом хочет поведать о Поттере, но если это касается Гермионы… — И что же? — Он написал мне. Гарри, я имею в виду. Хотел узнать, как у неё дела. Видимо, ему кто-то ещё написал и сказал, что она всех отталкивает, но в тоже время её заметили с тобой. Он хотел узнать, не нужно ли ему вмешаться. Не знаю, что бы она хотела, чтобы я ответил, кроме «нет», но она не желает говорить со мной об этом. Драко смеётся от мысли, что Поттеру вдруг есть дело до Грейнджер. Удивительно. Он позволяет Гермионе остаться позади, позволяет ей изолироваться, но в ту секунду, когда слышит о Драко Малфое рядом с ней, вновь начинает беспокоиться. — У Поттера нет никакого права переживать о благополучии Гермионы. Скажи ему отвалить. — У него есть полное право беспокоиться. Они лучшие друзья. — Он бросил её, — огрызается Драко, качая головой. — Она оттолкнула его, и он ей позволил. Он никогда не должен был оставлять её в стороне. Он должен был быть здесь, в школе, с ней, но вместо этого… — Я рассказал тебе о том, что она сказала ему, обвиняя его в смерти Рона. Это… Драко смеётся так сильно, что его тело почти ломит. Удивительно. Хотя ему известно, что Гермиона на самом деле не винит Поттера в том, что случилось с Уизли, это делает Драко. Он может вспомнить всё это, может понять это сейчас, все ясно как день. В конце концов, это вина Поттера. — Вся вина за смерть Уизли лежит на Поттере. Она имеет полное право винить его. — Гарри не виноват, что Рона убили. Его здесь даже не было, — начинает Лонгботтом, пытаясь защитить своего друга. Но Драко услышал достаточно. Пришло время этой школе узнать правду о войне и о драгоценном Гарри Поттере. Бросить Гермиону после всего, что она для него сделала… — Ты хочешь знать, почему Грейбэк убил Уизли? Из-за Гермионы — тот думал, что она принадлежит ему, поэтому убил Уизли, он был препятствием на его пути. Отчасти поэтому она винит себя, но хочешь ли ты знать, почему Грейбэк думал, что она принадлежала ему? Выражение лица Лонгботтома говорит ему, что тот не хочет знать, но ему всё равно придётся выслушать. — Это из-за того, что произошло, когда их поймали егеря. Когда их притащили в мой дом. Я отказался опознать их, и Гермиону подвергли пыткам. Её пытала Беллатриса Лестрейндж, после того как Грейбэк угрожал сотворить с ней ужасные вещи. Ты же знаешь, что оборотни делают с девушками, не так ли, Лонгботтом? Лицо гриффиндорца бледнеет, но Драко не отступает. Не сейчас. Не тогда, когда он в ударе. — Не хочешь ли ты узнать, как их нашли егеря? Каким образом она оказалась в лапах Грейбэка? Это из-за того, что твой драгоценный Поттер считал себя выше Тёмного Лорда и произнёс его имя. Он знал, что это табу, и всё равно сказал его. Он совершил ошибку, посмотри теперь, кто поплатился за это. Гермиона заплатила своей кровью, и, в свою очередь, это стоило Уизли жизни. Так что, возможно, она и не винит его, но это безусловно его вина. Лонгботтом молчит, глядя на него в ответ, и Драко чувствует себя оправданным. Вся злость, которую он испытывает к Поттеру за то, что тот таскал за собой Гермиону, за то, что разрушил её жизнь… Поттер мог бы поступить лучше. И тот факт, что он бросил её… это не то, что Драко может простить. — Твою ж мать, — бормочет Лонгботтом. — Я имею в виду, мы вроде как догадывались, что он не совсем невиновен, но… — Ага, — говорит Драко, кивая. — Так что передай ему, чтобы отвалил. Гермиона делает всё, что может, и держаться от него подальше — будет лишь плюсом. Если он не готов осознать, что сделал с ней, бросив… он именно тот, кого стоит винить за всю причинённую ей боль. И это игнорируя тот факт, что, если бы Грейбэк никогда не прикасался к ней, никогда не убивал Уизли, она бы никогда не была укушена и никогда не попала бы в ад, в который превратилась её жизнь, когда она стала оборотнем. — Я просто… ладно. Он может отвалить, — соглашается Лонгботтом. — Теплица номер шесть, хорошо? Она была в башне, когда я уходил сегодня утром, но сказала, что собирается в библиотеку. Если она не в библиотеке, удачи в поисках. Драко кивает ему и выходит из теплицы в поисках нужной. Он не ощущает себя лучше, когда уходит, и даже спустя несколько минут. Вместо этого он просто беспокоится. Драгоценный Поттер вдруг появляется, чтобы спасти положение, чтобы спасти Гермиону от злого слизеринца… это прямой путь к катастрофе. Если он объявится, разгадает тайну Гермионы, призовёт в министерство со своим абсурдным позитивом и затем попросит Драко вернуться в Азкабан… люди бы прислушались к Поттеру, если бы он начал предъявлять требования о будущем Драко. Дерьмо. Ему придётся поговорить об этом с Гермионой… но не сегодня. Сегодня — цветы. Он находит её в библиотеке, что совершенно не удивляет, но удивительно то, что Тео находится поблизости. Драко не мог вспомнить, когда в последний раз видел другого парня так глубоко в библиотеке, и тот факт, что тот всего за столик от неё… он находится в помещении явно не ради книг. — Что ты здесь делаешь? — шипит Драко, приближаясь к Тео, и букет цветов в его руке внезапно ощущается огромным. — Что ты здесь делаешь? — Тео спрашивает его, переводя глаза с цветов на Грейнджер. — Это любовное признание? — Я серьёзно, Тео. Что ты здесь делаешь? Ты ведь не шпионишь за ней, правда? — требует Драко, желая узнать правду. Поскольку он всё ещё должен Тео, он опасается всего, что может произойти. В конечном счёте Тео потребует возмещения, и это может обойтись слишком дорого. — Заметил её здесь, совсем одну, в такой особенный день, — с ухмылкой отвечает Тео. — Думал, что мог бы составить ей компанию. Внезапное желание врезать Тео прямо в челюсть переполняет его грудь, и он почти делает это, пока чья-то рука не касается его груди, отвлекая от перебранки. — Мальчики, — говорит Гермиона, положив руку ему на грудь, когда втискивается между ними двумя. — Библиотека не место для стычек. Драко смотрит на неё сверху вниз и почти целует. Как он мог злиться на неё? Каким образом ему удалось так долго её избегать? Она сияет, улыбается ему, и он хочет поцеловать её, прижать к себе, чтобы… — Всё равно я всё уже сделал, — с ухмылкой говорит Тео. — Увидимся позже, Грейнджер. Глаза Драко сужаются, когда он наблюдает, как Тео уходит, а затем он остаётся с ней наедине. Почти сразу она принимает настороженный вид, и он чувствует себя плохо. — Привет, — говорит она, пытаясь отыскать другое слово. — Привет. Они смотрят друг на друга, и он оглядывается, не замечая вокруг других студентов. Конечно, их нет — сегодня воскресенье и День святого Валентина. — Послушай, Гермиона, я… — Ты был прав, я использовала тебя, и я прошу прощения, — выпаливает она, перебивая. — К тому же, это не сработало. Драко хихикает, слегка кивая. — Ага. Я уже понял это. Хотя в каком-то смысле скучаю по тебе в своих снах. Она кивает и смотрит вниз на цветы в его руках, и он поднимает их, предлагая. — Вот. Я принёс это для тебя. Она принимает подарок и смотрит вниз с выражением благоговения на лице. Если бы у него имелся доступ к хранилищам, то он бы потратил на неё целое состояние. Она заслуживает гораздо бо́льшего, чем просто цветы из школьных теплиц, но улыбка на её лице говорит, что они ценны. — Я прощена? — спрашивает она, переводя взгляд с цветов на пол. Он даёт им минутку, чтобы просто прочувствовать этот момент, прежде чем отвечает: — Да. Она ничего не говорит, и он понимает, что пришло время наконец сказать пару вещей. — Слушай… что бы между нами ни происходило, мы должны принять это вместе. Я знаю, что ты боишься, но мы должны перестать работать друг против друга. Если ты хочешь избавиться от снов, мы можем попробовать ещё раз, или… — Сны изменились, — шепчет она, её голос словно обеспокоенный. — Мне снишься ты и я, в комнате, здесь, в этом замке, но я раньше не видела этой комнаты. Кровать, и это не студенческая кровать. Мы счастливы, и мы улыбаемся. Мы засыпаем в объятиях друг друга. И, как только мне становится тепло, каждый раз в этот момент я просыпаюсь. Ему бы хотелось, чтобы при нём были пергамент и перо, но он в каком-то смысле может понять, о чём она говорит, что пытается объяснить. — Итак, сны… ладно, что ж, я хотел заняться с тобой сексом, так что мне это снилось, и я просыпался каждый раз до того, как закончим. Ты… чего ты хочешь? Она качает головой, не желая отвечать, но он может сделать предположение. — Кровать… комната для персонала? И тепло… тебе хочется быть со мной, в безопасности и спокойствии. Это то? Она не отвечает, вместо этого поднимая цветы вверх, чтобы сделать глубокий вдох. Он видит, что она устала. Не так, как за два дня до новолуния, но всё равно устала. — Гермиона, пожалуйста, взгляни на меня, — шепчет он, давая ей выбор, возможность. Она поднимает взгляд, и они смотрят друг на друга, тишина повисает над ними. — Я забочусь о тебе, — мягко говорит он. — Я влюблён в тебя. И какой бы ни была эта связь между нами, мне плевать, я не хочу, чтобы она заканчивалась. Я благодарен за это. Это привело меня к тебе. Поэтому… тебе нужно смириться. Смирись с тем, что мы с тобой теперь вместе. Смирись с тем, что я забочусь о тебе. Больше никаких самостоятельных решений. Она кивает слегка, но её глаза не смотрят в его сторону. Она ещё не готова, и это хреново, но у них ещё есть немного времени. — Когда ты будешь готова, ты знаешь, что найдёшь меня. Я отчаянно нуждаюсь в тебе. Я скучаю по тебе. Я скучаю по тебе в моей жизни. Я хочу быть с тобой. Я хочу будущего с тобой. И я знаю, это страшно, но… — Я тоже хочу, — на выдохе отвечает она. — Но мысль о том, чтобы причинить тебе боль… Он указывает на свой рот, где всё ещё лежит лист. Совсем скоро она не сможет причинить ему боль. — Тогда держи необходимую тебе дистанцию, — мягко говорит он. — Как только я стану анимагом и ты больше не сможешь ранить меня… мы сможем снова поговорить об этом. Но знай, что я не боюсь. Она сглатывает и кивает, а он наклоняется вперёд, прижимаясь губами к её лбу. Её глаза закрыты, когда он отстраняется, и ему так хочется заключить её в свои объятия… Он хочет сбежать вместе с ней навечно. — Ты будешь там, вечером во вторник? — спрашивает она, её голос слегка надломлен. Он кивает и делает ещё один шаг назад, прочь от неё. Если он останется ещё ненадолго… он не может доверять себе сейчас. — Увидимся там, — подтверждает он. — Попробуй немного отдохнуть. Скоро увидимся. Уходить — причиняет боль. Оставлять её позади — причиняет боль. Но он должен. Он должен быть терпеливым. Но у них кончается время. И они оба это знают.