Сборник по Геншину

Вечное лето чайника теплое и мирное. Сяо приходит сюда в поисках — он сам не знает, чего, просто здесь спокойнее. И дышится легче. Пухляш наливает ему чай, что-то напевает-насвистывает, но он почти никогда не прислушивается. Если прислушиваться, будет не слышно отзвуки арфы — ее струны перебирает ветер. От ветра в чайнике свежо, а большой дом в мондштадтском стиле всегда открыт гостям, но гости у Люмин бывают редко. Она мало с кем сходится по-настоящему и мало кого зовет в чайник — а друзья стараются ей не докучать. Сяо больше всего по душе маленькая комната под самой крышей. Если у Люмин ее друзья из Инадзумы или Мондштадта, они обычно веселятся внизу: что-то готовят, звенят бокалами, хохочут. Редко кого тянет наверх. Еще отсюда из окна видно арфу. Если повезет — иногда можно застать, как к Люмин заглядывает господин Барбатос. Он порой играет, и арфа, благословенная его ладонями, долго потом откликается ветру. Если стоять не дыша, он думает, что один, и поет совсем не так, как на публику. Сяо тихо плачет, когда слушает, и чувствует, как со слезами разжимаются, смываются тиски, сжавшие нутро. Иногда господин Барбатос сидит на дереве, болтает ногами и наигрывает на лире. Флейту у него Сяо не видел давным-давно и даже не знает — жива ли она. Песни лиры бывают печальны, бывают веселы, бывают будто пришли откуда-то из других миров — странные и нездешние. С ними лучше, чем без них, и ветер внутри откликается на переливы струн, узнает своего повелителя. Сегодня Люмин застает Сяо врасплох; голоса будят его, задремавшего с мондштадтской сказкой про птиц, и оказывается, что господин Барбатос сегодня не играет небу и траве. С верхней галереи их хорошо видно — его и Люмин; они смеются чему-то, и она кормит его фруктовым салатом. Плывет свежий яблочный запах, и от него почему-то грустно. Сяо не хочется, чтобы Люмин была так близко. Это совсем непонятно — она ведь друг, она не может как-то навредить архонту, пусть и бывшему. Она скорее защитит его, чем обидит. Она позаботится — так же, как заботится о самом Сяо, но почему тогда ему тоскливо? Почему так колет внутри, когда господин Барбатос весело смеется — разве не добрый это знак, что утрата гнозиса не ранила его по-настоящему, что с ним все хорошо? А спросить — что это, почему так странно, почему внутри что-то грызет — некого. Не господина же Моракса тревожить. В ином случае, быть может, Сяо спросил бы Люмин, но не теперь. Он уходит из чайника — очень тихо и, как надеется, незаметно. И возвращается в Ваншу. Сяо редко играет на флейте. Он умеет — воздух послушен ему, и звуки ложатся ровно и складно. Просто это все не то; он слышал как надо, как играет тот, что сам по себе — ветер и песня... От тоски внутри снова колет, и Сяо играет ту самую мелодию, которую слушал, прячась в камышах Тростниковых островов. Теплая, протяжная, она будто уводит в зеленые мондштадтские холмы, и... — Ого, ты запомнил ту мою песню! Сяо чуть ли не роняет флейту и пытается опуститься на одно колено, но его тут же ловят проворные руки. — Ты чего, не надо, я ведь не господин тебе и вообще не люблю так! Я вообще тебя догнать хотел — ты почему-то сбежал из чайника. Что случилось? Мы с Люмин тебе помешали? Прости, я не хотел, я вообще пришел туда к тебе. На этих словах Сяо флейту все-таки роняет — неужели господин Барбатос правда говорит такое? неужели ему? неужели так бывает? Но вот он, близко-близко глаза, бездонные как небо, играет с косами ветер, льется улыбка, и отступает все темное и страшное. Флейту ловят чужие руки, а потом аккуратно вкладывают в ладонь Сяо, и он дергается — как так можно, ведь без перчаток, безо всего, ведь карма... Только господину Барбатосу, кажется, все равно. — Сыграй мне, Сяо. Пожалуйста. Я хочу тебе спеть. Люмин сказала, что если молчать, то ничего и не выйдет, поэтому я пришел прямо к тебе. Он играет, а господин Барбатос поет. Голос переливается, вплетается в мелодию, а потом Сяо вдруг понимает, что это — ему. Что слова о ком-то важном, ком-то драгоценном, ком-то, кого господин Барбатос хочет защищать, с кем хочет идти дальше рука об руку — это не Люмин, это ему одному, и ветер ласково ерошит волосы, потому что поверить страшно, но ветер просит: пожалуйста, верь мне, будь со мной, останься... Сяо опускает флейту, шагает вперед — и песня обрывается.