Хороший помощник

      Все обязаны были посещать Безночный город, чтобы воздать почести Императору, вне зависимости от их статуса, и множество орденов предпочли нанести визит в отсутствие Императора — или в поисках выгоды, или признания, что они исполняют свои обязанности, но предпочтительно без риска навлечь на себя нестабильное внимание Императора.       Одним из этих орденов стал Ланьлин Цзинь.       Мэн Яо почувствовал одновременно разочарование и облегчение, когда узнал, что Цзинь Гуаншань не придет лично, отказываясь на том основании, что это слишком жалко — приезжать в отсутствие его хорошего друга-Императора, хотя было более вероятно, что ему не хотелось признавать присутствие Мэн Яо, стоящего на месте Императора. Вместо этого его отец послал своего единственного законного сына и наследника, Цзинь Цзысюаня, а Цзинь Цзысюань взял с собой своих жен.       Слухи о дружбе между Вэнь Жоханем и Цзинь Гуаншанем, по мнению Мэн Яо, были преувеличены для эффекта, но у них должно было быть некоторое основание. Иначе не было бы ни малейшего шанса, что Цзинь Цзысюаню было бы дозволено держать в своих руках такое сокровище: он был женат на последних выживших ордена Цзян, Цзян Яньли и ее младшем брате Цзян Чэне.       Цзян Яньли, по крайней мере, считалась призом, с учетом того, что она принесла с собой наследственность и легитимность бывшего Великого Ордена и имела техническое право на потрясающее приданое, если Император когда-либо позволит ей вернуть в свою собственность Пристань Лотоса, даже если на практике это место быстро превратилось в дворец удовольствий стараниями его второго сына.       Цзинь Цзысюань сумел выиграть ту гонку, имея преимущество в виде уже существующей помолвки с Цзян Яньли с рождения. Его мать, похоже, была подругой бывшей госпожи Цзян, более известной как госпожа Юй. С учетом характера Цзинь Цзысюаня — не славящегося выдающимися талантами в политике и экономике — Мэн Яо, как и многие другие, полагал, что он взял Цзян Чэна в жены только для того, чтобы угодить жене, сохранив жизнь ее младшего брата после уничтожения ордена Цзян, поскольку Цзян Чэн, сын павшего клана, представлял собой немногим более, чем гигантскую мишень на спине любого, кто забрал бы его себе.       Разумеется, вместо того, чтобы признать это, Цзинь Цзысюань отрицал все подобные слухи и постоянно утверждал, что он был отчаянно влюблен в них обоих и именно это было причиной его просьбы о браке.       (До Мэн Яо также доходили слухи, что Вэнь Жоханя позабавила его настойчивость и он согласился благословить этот брак при условии, что брачная ночь пройдет при свидетелях, что звучало очень в духе Вэнь Жоханя: его бы порадовало принудить их консуммировать фальшивый брак, он бы насладился их унижением и посмеялся бы, когда наутро они не смогли бы смотреть друг другу в глаза. И все же, чего не стоило сделать ради сохранения жизни?)       В любом случае, несмотря ни на что, Цзинь Цзысюань все еще был подданным Императора и, следовательно, обязан был оказывать ему почести, как и все прочие. Брат Мэн Яо по крови (хотя и раздражающе не по закону) имел сложности с тем, чтобы смотреть на Мэн Яо прямо в ходе церемонии, но смог справиться с ритуалом клятв верности сравнительно неплохо, не проявив неуважения и идеально соблюдая этикет. Только после, когда Мэн Яо злонамеренно пригласил его на чашку чая, чтобы продлить неловкость, что-то прорвалось — и это был вовсе не Цзинь Цзысюань.       — Это правда? — резко спросил Цзян Чэн — первые слова, что он произнес за этот визит, — и Мэн Яо перевел взгляд на него, несмотря на побледневшего Цзинь Цзысюаня. — Что Император начал спать с Хуайсаном?       Хуайсан, подумал Мэн Яо, проговорив имя про себя — значит, А-Сан изначально был Цзяном?       Но нет, если бы он был, на лице Цзян Чэна не было бы такого отчаяния, тоски и уныния; кем бы этот Хуайсан ни был в его предыдущей жизни, до того, как стал императорской наложницей, он был кем-то близким Цзян Чэну. Может быть, даже возлюбленным.       Интересно.       Точнее — интересно, но абсолютно нерелевантно.       — У меня нет сведений о личных делах Императора, — с извечным спокойствием сказал Мэн Яо, — особенно когда он в дальней и длительной поездке. Цзян Чэн нахмурился на него, но его сестра положила ладонь на его плечо и он подчинился, хотя все еще выглядел расстроенным.       Мэн Яо решил проявить жалость, чтобы Цзинь Цзысюань оказался у него в долгу, и сказал с некоторым сочувствием:       — У меня нет оснований думать, что он сделал это, если учитывать его поведение до отъезда, и я знаю, что его поездка мотивирована поисками духовного оружия, усиливающего заклинателя. Возможно, он взял с собой имперскую наложницу А-Сан на основании ее научных достижений.       Если у А-Сана были хоть какие-то научные достижения помимо таскания вокруг веера ученого, конечно.       Цзян Чэн все еще хмурился, но его плечи слегка расслабились, и Цзян Яньли бросила на Мэн Яо благодарный взгляд.       Цзинь Цзысюань выглядел лишь слегка потревоженным, поднимая свою чашку чая и продолжая предыдущий разговор без запинки, но когда все было кончено, он неожиданно потянулся и поймал Мэн Яо за руку.       Мэн Яо напрягся, но Цзинь Цзысюань не сделал ничего против него, только поднял на него взгляд.       — Встретиться с вами было неожиданной радостью, — сказал он, ничего такого, чего он не мог бы сказать без прикосновения, но после его рука сместилась и Мэн Яо почувствовал бумагу под своей ладонью.       Мэн Яо натянул улыбку и сказал что-то вежливое, и как только Цзинь Цзысюань ушел, он посмотрел на переданную ему записку.       «Ты — цель», — гласила она, что было, на самом деле, довольно бесполезно.       — Он не мог включить побольше деталей — кто, что, когда? — позже Мэн Яо пожаловался А-Цзюэ, по привычке стараясь выглядеть жалобно, хотя знал, что А-Цзюэ ни капли ему не поверит. Ну или, по крайней мере, не должен к этому моменту, или все уроки Мэн Яо о том, как отличить лжеца, прошли впустую. — Я не знаю, может, это из-за меня он не захотел говорить слишком много, из-за этой неловкости, но не то чтобы я не знал, что меня пытаются убить. Я наместник Императора! Я вношу изменения налево и направо в его отсутствие, и некоторые из них невероятно непопулярны…       А некоторые — невероятно популярны. Он знал, что идея смотровых башен выиграет ему признание простого народа, и даже если малые ордена поначалу жаловались на посягательство, вскоре — или рано или поздно — они осознают, что это в их интересах.       — …И в самом деле. Он оставил записку! Зачем быть пространным и неконкретным в записке?       — Возможно, он имел ввиду что-то более общее, — заметил А-Цзюэ.       Мэн Яо посмотрел на него. А-Цзюэ пожал плечами и отвел взгляд. Это действие, столь очевидно демонстрировавшее, что ему есть что сказать, но он не говорит это по какой-то причине — должно было раздражать Мэн Яо, но к этому моменту он привык находить неспособность А-Цзюэ обманывать прямо очаровательной. Такой взрослый человек, старше Мэн Яо, а все еще краснел, когда пытался врать в лицо.       — Ты можешь продолжить, — попытался уговорить его Мэн Яо. — Я не рассержусь.       — Не обращайтесь со мной, как с пятилеткой.       — Кто большой мальчик, который знает что-то и не говорит? Ты, да-да, ты!       А-Цзюэ попытался сделать неодобрительный вид, но вынужден был прятать смешки в рукаве.       — Это больше похоже на обращение к собаке, наместник Мэн. Не то чтоб вы знали, учитывая как сильно вы их ненавидите.       — Я не ненавижу собак, — сказал Мэн Яо, — в прошлом году я подарил старшему Цзинь Цзысюаня духовного пса, хаски. Я имею возражения только против гигантских людоедов.       — Северные горные собаки довольно большие, — немного неохотно согласился А-Цзюэ, но, честно говоря, с его роста горные псы, должно быть, были обычными пропорциональными псами. На самом деле, акцент А-Цзюэ, пусть и смазанный временем и ассимиляцией, предполагал, что он был откуда-то севернее Безночного города — может, он пил ту же воду, что и эти собаки, пока рос, это объяснило бы то, как он достиг таких высот. — И разве не вы всегда говорите, что вы только скрываете от людей то, что им не нужно знать?       — Я люблю быть тем, кто решает, кому что следует знать, — сказал Мэн Яо, — а ты очевидно хочешь рассказать мне, так что говори уже.       А-Цзюэ вздохнул.       — Вам не приходило в голову, что эта работа должна убить вас?       Мэн Яо нахмурился.       — Что ты имеешь ввиду?       — Вы наместник Императора, — сказал А-Цзюэ. — Он назначил вас и немедленно оставил править всеми его владениями в одиночку. Он дал вам право говорить от его имени. Это довольно большое повышение от главного палача, разве нет?       Мэн Яо не описал бы работу заместителя во главе Огненного Дворца как «главного палача»: тюрьмы нуждались в хорошей доле руководства, он далеко не только пытал людей — но он не мог сказать, что А-Цзюэ был неправ.       Его радовал его успех, но он был и ошеломлен им. Ранее ему приходилось сражаться и интриговать за каждую мелочь, какую он когда-либо хотел, и хотя ему приходилось делать очень многое, чтобы удержать свое место в интригах прочих заместителей, ему порой казалось, что это повышение пришло несколько слишком легко, слишком внезапно.       — Так что тогда ты думаешь? — спросил он, сжав руки под рукавами, чтобы никто не видел, как его ногти впиваются в плоть. Если и было что-то, что он на самом деле ненавидел — так это быть объектом чужих издевок, особенно от тех, кто считал себя лучше него.       Быть целью интриг было очень близким вторым местом.       — Некоторые ваши законы и в самом деле очень непопулярны, — сказал А-Цзюэ. — Хотя мы оба знаем, что они необходимы… Император тоже знает, что они необходимы.       — Ты думаешь, он хочет что — сделать меня козлом отпущения?       Вэнь Жохань не обращал внимания на вещи вроде популярности, официально занимая позицию, что сила — единственное, что имеет значение, но только дурак игнорировал такие вещи полностью, а Вэнь Жохань не был дураком.       — Император и Цзинь Гуаншань — друзья, — тихо сказал А-Цзюэ. — Не только на публике, и хотя Цзинь Гуаншань слегка это преувеличивает, но не настолько, насколько думают. До того, как Вэнь Жохань стал Императором, они были товарищами, они часто проводили время вместе и делали дела вместе… а ваше существование оскорбляет Цзинь Гуаншаня. Люди смеются над ним за то, что он не принял вас тогда.       Мэн Яо хотел этого. Он хотел ткнуть в лицо своему отцу, каким идиотом тот был — и Цзинь Гуаншань не сделал ничего, просто принял это, и, оглядываясь назад, это было довольно нехарактерно для человека его репутации.       — Так что? — спросил он, игнорируя кровь под ногтями там, где плоть не выдерживала давления. — Ты думаешь, он давит на Императора, чтобы он казнил меня за то, что я не оправдал его ожиданий?       — Может быть, — сказал А-Цзюэ. — И, возможно, Император подтолкнул других постараться помешать вам.       Попытки убийства заместителя — очень эффективный способ понять, как те же люди попытаются убить тебя. Это был в самом деле неплохой план, но Мэн Яо не ценил, когда этот план был направлен на него.       — Что ж, прискорбно, — сказал Мэн Яо. — Я не провалюсь. Я преуспею, и настолько, что даже Император не сможет отрицать мой успех: ему нравится, когда о нем думают, как о ком-то, кто награждает за заслуги, а убить меня будет выглядеть просто жалко. Он не сделает этого. У меня есть мой ум, мои таланты, моя компетентность — я не позволю ему.       Разумеется, если, конечно, предположить, что он доживет до возвращения Вэнь Жоханя.       — У вас еще есть я, — сказал А-Цзюэ.       «Это мило», — подумал Мэн Яо и погладил А-Цзюэ по плечу, и тот даже не дернулся на этот раз. Он, разумеется, не ждал, что А-Цзюэ в самом деле имел это в виду — А-Цзюэ был стражем внутреннего дворца, и чтобы получить такую должность, он должен был быть абсолютно и безусловно лоялен Вэнь Жоханю, но это все равно было очень мило с его стороны.       Мэн Яо бегло подумал, не было ли сейчас хорошее время, чтобы задержать ладонь на плече А-Цзюэ, превратить контакт в ласку. Он не думал, что к этому моменту ему придется приказывать А-Цзюэ разделить с ним постель, хотя он был бы более чем рад сделать так, если бы А-Цзюэ подобное нравилось — он был скорее уверен, что он искренне нравится А-Цзюэ, и в этом «нравится» было больше, чем просто дружелюбие или даже зачатки лояльности. Если бы он спросил или даже выразил интерес, А-Цзюэ, вероятно, пришел бы к нему по своей воле.       И все же…       Мэн Яо убрал руку, силой воли переведя тему разговора к очевидному облегчению А-Цзюэ. Он был слишком занят, сказал он себе. У него не было времени на развлечения.       И в любом случае…       Хватит с него общего с Вэнь Жоханем.