Оборотная сторона успеха

      Когда мне исполнилось семь лет, отец, самый крутой в моих глазах врач-стоматолог, повёл меня к своему коллеге, ортодонту. Они долго смотрели на меня, потом отошли и о чем-то разговаривать стали, а я занимался тем, что включал и выключал лампу. Папа с коллегой не обращали на меня внимания, и мне стало скучно. Сначала мне захотелось уйти, но я был послушным мальчиком, который очень любил своего папу, поэтому просто закрыл глаза и решил поспать. Но мне не удалось. Я заснул в машине, положив голову на колени отца. Он укрыл меня своим пальто и крепко обнял. В те годы мы с папой были неразлучны, и я очень сильно любил своего отца, а он любил меня. Мы постоянно проводили время вместе, болтая о книгах, истории и мире. Папа был очень умным и очень много знал. А я старался походить на него. Я даже какое-то время хотел быть стоматологом и пару раз присутствовал в папином рабочем кабинете на операции. Один раз, помню, держал маленькую девочку за руку и что-то ей рассказывал, пока папа лечил ей зубы. Я не боялся (да и сейчас не боюсь) звук бор-машины, от которого у многих пациентов сводило зубы. Мне не было страшно, да и папа работал очень осторожно, причиняя по минимуму боли. По крайней мере, я ее не чувствовал. Я старался правильно чистить зубы, и делал это не только из-за того, чтобы порадовать своего отца, а чтобы у меня не было проблем с зубами. Не буду лукавить, но и сейчас мне периодически, а именно раз в полгода, приходится наблюдаться у своего личного врача, чтобы поддерживать здоровье и белоснежную красоту зубов. Я самый обычный человек, которому повезло иметь белоснежные от природы зубы, но не очень крепкое здоровье. Я много и часто болел.       Поход к ортодонту не прошел бесследно. У меня обнаружилась короткая уздечка верхней губы, которую надо было подрезать, и смещением нижней челюсти. Чтобы было понятно, при правильном прикусе верхние зубы должны соприкасаться с нижними, ну или немного выступать вперёд; в моём же случае с правой стороны челюсти нижний клык наезжал на верхний. Мне поставили скобы, но они не продержались и полутора недель. Однажды утром я их просто выплюнул, когда чистил зубы. Папа ругался, но не сильно. Потом мне сделали брекеты, что-то ещё, и все слезало. Отец верил, что это не специально, а просто так получается. Тогда на меня надели этот жуткий шлем. Он не давил на череп, но очень хорошо фиксировал челюсть. Мне было больно жевать, но я старался не обращать на это внимания. Я знал, что шлем мне поможет быть ещё лучше. Это устройство, жуткое на вид, снималось по вечерам, чтобы я мог спокойно спать, а утром, после чистки зубов, мне шлем надевали. Есть было очень тяжело.       Я продолжал картавить, прикус менялся, это было больно и неприятно, но я терпел. Мы с папой часто ходили гулять, посещали театры, музеи, ездили в Лондон, где гуляли по разным улицам. Бывало, что некоторые люди странно смотрели на моё устройство, мальчишки и девчонки иногда показывали пальцем на меня, но рядом всегда был папа. Он был даже в школе, где меня тоже задирали. Он помогал мне справляться с трудностями, поддерживал меня, и я знал, что папа меня никогда не бросит. Он любил меня и всегда был на моей стороне. Даже когда я дрался с кем-то — он всё равно меня не ругал. Но я не любил и не умел драться.       Вообще, как оказалось, очень интересно вспоминать своё детство. Сейчас, когда в моей жизни всё прекрасно и хорошо, я понимаю, что это целиком и полностью заслуга моего отца. Он всё-таки привил мне какие-то нормы и правила приличия. Мы с ним до моих десяти лет были неразлучны и очень дружны. И даже жуткий шлем не уродовал меня. Поддержка родителей — это самое важное для ребёнка.       Однажды в каком-то интервью меня спросили, почему я в детстве не ел конфеты и почему не обратился в Гаагский суд по правам человека, ведь нельзя детям запрещать есть конфеты и прочие сладости. Я тогда ответил просто "без комментариев", но сейчас, полагаю, настало время рассказать всю причину отсутствия в моей жизни до десяти лет сладостей. Скажем так, я не особо люблю сладости. Отец давал мне мармелад, сделанный из агар-агара с добавлением натуральных компонентов — яблок, вишни, цитрусовых и прочего. Сахара было очень мало, всяких добавок, которыми кишит мир, не было и подавно. И вот эту гадость (я не могу подобрать другое слово, но это действительно была гадость) мне приходилось есть. Думаю, всё дело было в водорослях — на агар-агаре можно вырастить споры сибирской язвы, бактерии туберкулёза и ещё много опасных бактерий, но есть это невозможно. Поэтому сладости у меня были, но больше было фруктов и ягод. У отца стояла пачка какао, зелёного цвета, со странными буквами. Папа не разрешал мне пробовать какао, так как у моей мамы была жуткая аллергия на шоколад, она пару раз оказывалась в реанимации с отёком, и папа боялся, что у меня тоже может быть аллергия. И я не просил попробовать какао. Потому что был послушным.       Такая идиллия продолжалась лет до девяти. Однажды я пришёл из школы и увидел дома незнакомую женщину. Она была высокого роста, худая, с длинными кудрявыми волосами и большими глазами с необычного цвета радужной оболочкой. У меня не осталось её фотографий, но я помню, что у неё был очень пронзительный и строгий взгляд, которого я всегда боялся.       - Вилли, — сказал мне тогда отец. — Познакомься, это Агата, она моя невеста, и будет жить с нами.       У меня был шок. Я не понимал, зачем папа, мой любимый и самый лучший на свете папа, захотел жить с какой-то женщиной. Она мне казалась страшной и неприятной. А ещё у нее была дочь, примерно моего возраста. Кларисса. Ужасное имя, мне оно не нравилось. Девочка отличалась скверным характером и была грубой. Ее мать, создавалось ощущение, ненавидела меня. А папа... С тех пор, как эти две женщины появились в нашем доме, папа перестал уделять мне внимание. Мы больше не гуляли и не болтали, сидя у камина, не играли и не отгадывали кроссворды. Не обсуждали книги. Папа перестал ходить в мою комнату, чтобы пожелать мне спокойной ночи или почитать книгу. На все мои попытки поговорить с ним, прижаться к нему и обнять его, он отвечал отказом и говорил, что ему некогда. И с каждым днём проводил все больше времени со своей невестой и ее дочерью. Они должны были скоро пожениться, папа стать отчимом Клариссы, а я должен был стать ее братом. Мой идеальный мир, в котором жили мы с папой, стал стремительно разрушаться.       Вероятно, девять лет — это слишком маленький возраст, чтобы делать какие-то выводы и начинать самостоятельную жизнь. Девять лет — это еще ребенок, который сильно зависит от родителей. Я зависел от папы и знал, что он расстроится, если я уйду из дома. По своей натуре я не был конфликтным ребенком, старался искать компромисс, хоть и не особо в те времена понимал значение этого слова, но папа стал отдаляться. Мне это не нравилось, и я делал то, что мог делать только восьмилетний ребёнок — я стал хулиганить. Успеваемость скатилась, я пару раз устраивал драки, и папу вызывали в школу. Он приходил, разговаривал с директором, а потом мы с ним шли домой. Он не разговаривал со мной, и я не разговаривал с ним. А вечером он приходил ко мне в комнату, и мы с ним долго болтали. Я просил его отменить свадьбу, выгнать эту женщину, но кто же будет слушать ребёнка? Папа мне говорил, что мы обязательно подружимся, но я не хотел ни с кем дружить. Я не хотел делить своего папу ни с кем. Такой вот эгоистичный я был.       Шло время. Кларисса перешла в мой класс, и у меня начался персональный ад. Мало того, что над нами смеялись одноклассники и называли "сладкой парочкой", а также женихом и невестой, так еще и сидели мы с ней за одной партой. Она была по натуре девочкой с характером, властными жилками, и вскоре от меня стали отворачиваться все друзья. С ней все дружили, а я остался один. Маленький мальчишка в ужасном шлеме. Кстати, именно после появления в нашем классе Клариссы надо мной стали смеяться одноклассники и сравнивать с Квазимодо из "Собора Парижской богоматери". Я пытался объяснить отцу о травле, просил снять этот шлем, но отец не верил и говорил, что я всё придумываю. Мне было одиноко и страшно. Я считал своего любимого папу предателем.       С появлением в нашей маленькой семье Клариссы и ее противной мамашки у нас поменялись всякие разные обряды. Мало того, что мы теперь не болтали, так Агата покупала конфеты своей дочери, а "моя дорогая сестрёнка", зная, что я не ем конфеты, постоянно показывала их мне. Один раз она разбросала фантики в моей комнате и спрятала несколько конфет в моём рюкзаке. Я об этом ничего не знал и спокойно рисовал на листе бумаги. Ко мне подошёл отец, который грубо заставил меня принести рюкзак и показать ему содержимое. Я никогда раньше не видел отца таким сердитым. Злым. Да, скорее всего, он был злым. Осмотрев рюкзак, мой папа нашел там конфеты.       - Это что, Вилли? — спросил он строгим голосом, от которого кровь стыла в жилах.       - Это он украл конфеты! — Заплакала Кларисса. Я лишь пожал плечами.       - Отвечай, когда с тобой разговаривают! — Сказала мачеха.       - Это конфеты. Это Кларисса мне положила конфеты.       - Сейчас ты пойдёшь в мой кабинет, сядешь в кресло, и если я найду у тебя на зубах хоть частичку шоколада, то ты у меня получишь. Ты наказан на две недели. Никаких прогулок после школы.       Отец взял меня за руку, сделал это очень грубо, и повёл в свой кабинет. Шёл он очень быстро, я с трудом поспевал за ним. Он усадил меня в стоматологическое кресло и грубо снял шлем. Долго рассматривал мои зубы, а потом отпустил.       - Если я узнаю, что ты ешь конфеты, то достану свой армейский ремень!       - Папа, эти ведьмы, — не знаю, откуда у меня появилась смелость назвать Клариссу и ее мать ведьмой, — хотят разлучить нас с тобой. Я люблю тебя, папочка...       - Ты сейчас хочешь получить ремня? — Строго спросил отец, и в его голосе был холод. Мне стало страшно, и я замотал головой.       Но папа просто тяжело вздохнул и наказал меня другим образом. Во-первых, я должен был каждый день убираться в комнате. Мне нельзя было гулять после школы. Было обидно, но я понимал, что получил свое наказание заслуженно. Я попросил у папы прощения, но между нами пропасть стала больше. Он стал меньше разговаривать со мной, не желал мне спокойной ночи. Он не жалел меня. Может быть поэтому я ненавижу жалость, мне чуждо сострадание. Единственный человек, которого я могу пожалеть, если это необходимо, это мой маленький Чарли. Его родители (странно, но это слово на бумаге написать легче, чем произнести) не вызывали жалости даже несмотря на то, что очень долгое время жили впроголодь. Потому что они не унывали и не падали духом. Они знали, что никто им не поможет, и всегда были опорой и поддержкой друг для друга. А я не лез к ним со своей помощью, так как обычно от этого становится только хуже. Вероятно, у отца накопилось. Вызовы в школу, моё непослушание и нежелание сидеть за одним столом с мачехой и сестренкой в нашем уютном доме. Папа избил меня и ушёл, и на этом прекрасный мир разрушился. Он стал холоден ко мне. День торжества приближался, и я понимал, что уже ничего не могу сделать. Моя жизнь медленно, но верно превращалась в ад. Я стал бояться и ненавидеть собственного отца и понимал, что больше ему не доверяю. Почему-то, я не помню причину, почему так решил, но теперь мне было страшно садиться в кресло. Теперь мне казалось, что отец причиняет мне много боли. Однажды, я это отчётливо помню, отец вырывал мне молочный зуб. Коренной уже прорезывался, рана кровоточила и саднила, и было очень больно. В какой-то момент я стиснул челюсти и закрыл рот руками, и полными ужаса глазами уставился на отца. Я сильнее вжимался в кресло, надеясь, что оно проглотит меня. К сожалению, отец грубо отнял мои руки от лица, дал сильную пощёчину, чтобы я успокоился. Я полными ужаса глазами, в которых застыли слёзы, смотрел на отца, который больно ковырялся в моих зубах, что-то резал, что-то сверлил. По лицу текли слёзы, огненная щека болела и чесалась. Я сжимал руками брючины и плакал от боли. Вырвав зуб, отец просто кинул его в лоток, туда же полетели инструменты и грязные перчатки, и он ушел, оставив меня, напуганного и морально опустошенного, в своем кабинете, приказав все убрать. Я раньше любил помогать папе, знал, как обрабатываются и стерилизуются инструменты, но в тот раз не стал ничего делать. Просто забрал свой молочный зубик. Конечно, за это мне снова влетело, но уже не от отца, а от мачехи. Во мне закипала ярость, и я решил уйти из дома. Меня здесь не любили. Отец предал меня, но я не понимал, что сам своими выходками в школе и дома доводил его. Наверное, мне надо было просто поговорить с этой женщиной, попросить у нее прощения. Я где-то подсознательно хотел, чтобы она обняла меня, почитала мне сказку, просто посидела со мной. Но она не хотела. Я так думал. Во мне в неполные лет десять начал просыпаться чертёнок — злой и противный. Я не хотел идти на контакт, считал, что меня предали и не любят. Сейчас я понимаю, что все это было глупо, но тогда во мне играли гормоны, я взрослел, менялся. Возможно, все это наложилось на известие о женитьбе отца, день которой с каждым прожитым часом становился всё ближе. Я не хотел эту женщину называть матерью, да и она не стремилась к этому.       Я написал последнее письмо Зубной Фее. Я просил ее, чтобы папа пришел ко мне в комнату, извинился и сказал, что бросает эту женщину, и что кроме меня в его жизни никого не будет, и никто ему не нужен. Может быть, я так реагировал еще на это из-за того, что считал, что папа этим предает мою мать. Ведь, по его рассказам, сильно выходило, что он ее любил и страдал без нее. Сейчас я понимаю, что для полноценного существования мужчине нужна женщина.       Моё письмо исчезло. Я чувствовал, кто это сделал, и мои догадки подтвердились. Она читала его перед всем классом, и мои друзья смеялись. Я помню сильную ярость и кулак. Но меня скрутили, повалили на пол и избили. В кабинете директора я ждал своей участи. Пришла моя мачеха, меня отчислили из школы, и я поплелся домой. У меня появился шанс уйти из дома, но почему-то я им не воспользовался. Я все еще надеялся в глубине души, что папа простит меня и хотя бы поговорит со мной. Но он был чёрствым и очень холодным. И мне было больно смотреть из окна комнаты, как папа, Кларисса и Агата идут вместе, держась за руки.       В Хэлоуин, на который меня взяли соседи, мне пришлось делать костюм самому. Но у меня получился симпатичное приведение, и мне дали немного конфет. Клариссы и Агаты тогда не было дома, и мы с папой были одни. Я надеялся, что он станет мягче, но сначала он мне прочитал лекцию про вред конфет, после которой мне сразу захотелось съесть их все, а потом и вовсе бросил их в огонь. Глядя на то, как горят сладости, которые я так и не попробовал, ненависть становилась все больше. Я ненавидел отца. Но я помнил про аллергию у мамы. Но ненависть и желание насолить отцу были сильнее. И в тот день я съел свою первую конфету. Она была шоколадной, с ореховой пастой внутри, покрытая колотыми орешками. Божественный вкус. Она таяла во рту, была очень нежной, а во вкусе преобладали нотки арахиса, карамели, отчётливо выделялся вкус сливок. Шоколад был горьким, и это сочетание вкуса мне понравилось. Они дополняли друг друга — приторно-сладкая начинка дополняла горечь тёмного шоколада, а шоколад, в свою очередь, делал вкус начинки не таким сладким. Эта конфета мне взорвала мозг. Пришлось разбить свою копилку, вытащить деньги и потратить все на леденцы, конфеты и другие сладости. Благодаря науке о правильном уходе за полостью рта мне удавалось обманывать отца. Он ничего не замечал, а я старался быть очень осторожным. Я заходил в кондитерскую лавку и смотрел, как варят карамель, потом ее мешают, растягивают и придают ей форму. Я познакомился с одним работником, и он разрешал мне смотреть за процессом. Я мечтал стать кондитером. Я стал читать книги, которые находил в библиотеке, о шоколадном ремесле, и старался понимать технологию производства.       - Папа, я хочу стать кондитером, — воодушевленно сказал я, придя домой. — Мне разрешили учиться у нашего кондитера. Можно? Это бесплатно!       - Конфеты — это потеря времени. Ты никогда не станешь кондитером! — Холодно произнёс отец.       - Но тогда я уйду! Я уже давно хотел уйти! Ты меня не любишь. Я не буду тебе больше мешать своим видом! И я стану кондитером, хочешь ты этого или нет! Я не помню, откуда у меня была эта смелость, но мне повезло, что в этот момент на мне был этот дурацкий шлем. Отец явно хотел дать мне пощёчину. Я молча собрал свои вещи и покинул дом.       - Ну и уходи. Только знай, что если ты вернёшься, меня уже здесь не будет.       Я ушёл...