Оборотная сторона успеха

      Через три недели я поехал в Россию. Первым местом, которое я посетил, был Калининград. Меня встретили, и мы поехали в центр области, город Гурьев. Несмотря на то, что Калининград, по-старому Кёнингсберг, являлся столицей области, в Гурьеве было больше рабочих мест, и жители маленьких городков и посёлков ездили на работу именно туда. Там находилась кондитерская фабрика, с которой я заключил контракт. Несколько магазинчиков согласились со мной сотрудничать, и я надеялся, что всё пойдет как по маслу. Все должно было быть хорошо. Мои новые работники все делали без напоминаний, по продуманному плану, и мне нечего было бояться. К тому же вождь сам посоветовал мне немного отдохнуть. Наверное, он был прав. Мне необходимо было отдохнуть.       Я провел удивительные дни и недели в Калининградской области, и, самое удивительное, увидел балтийского тюленя. Он выплыл на берег на Куршской косе и лежал на солнышке. Мои конфеты с байкальскими нерпами уже не пользовались былой популярностью, и я решил сделать новый вид конфет. В этот день я сидел недалеко от загорающего тюленя на валуне и рисовал его и чаек, которые чинно прохаживались рядом с ним. Сделав наброски, я отправился дальше гулять. На Косе делать было нечего, и я отправился в поездку на одно озеро ледникового происхождения. Озеро большое, но часть оттяпана Литвой. Эта пуща, Выштунецкая, кажется, расположилась на границе трех государств. Точнее, государства здесь расположились. Литва, Польша и Россия. Лес интересный, дороги проложены еще немцами. Я не особо вслушивался в историю, меня интересовала больше возможность когда-нибудь покорить Швейцарию, Голландию и другие кондитерские столицы мира. Я обязан был стать великим кондитером.       Но пока у меня был мини-отпуск, который я провел в Калининградской области. Было забавно наблюдать маленькую тропинку в лесу, которая заканчивалась воротами между двух деревьев. Забора не было. По другую сторону калитки начиналась польская граница. Мне прям захотелось пробраться туда. Интересно, что бы они со мной сделали за такое. Но, ясное дело, я не стал рисковать. Все-таки мне был уже тридцать один год, и я вроде как повзрослел.       Впрочем, не обошлось без неприятностей. Я сломал лодыжку. Мы спускались к реке, уже не помню, зачем, и я на камне подвернул ногу. Мне было больно наступать на ногу, но я не показывал вида, что меня что-то беспокоит. Но через несколько часов меня накрыло, у меня поднялась температура, и мне посоветовали обратиться к врачу. Мне наложили гипс. Я не мог задержаться в России, поэтому пришлось с костылями лететь домой. Это было очень интересное и увлекательное путешествие, несмотря на то, что оно закончилось гипсом и костылями. И, безусловно, это была самая лучшая сделка в моей жизни. Конечно, после сделки с вождём племени умпа-лумпов.       Вернувшись домой, я не узнал свою фабрику. К огромному сожалению моих конкурентов, моя фабрика не разрушилась. Внутри было очень тепло, а в самом большом цехе начиналась настоящая сказка. За время моего отсутствия, которое длилось чуть меньше месяца, умпа-лумпы смогли воссоздать набросок Алекс. Меня встретили зелёные поля из сделанной из глазури травы с разными вкусовыми красителями, разные конфеты и деревья. И бурлящая река. У моих работников получилось создать водопад. Я был счастлив и рад. И, конечно, я готов был всех расцеловать…       Жизнь налаживалась. Я постепенно, медленными и уверенными шажками, подбирался к вершине кондитерского Олимпа. Впереди меня ждали новые контракты и путешествия в кондитерские столицы мира. Вот только где-то подсознательно я чувствовал, что, раз сейчас все хорошо, то в скором времени мне предстоит получить удар в спину. С предыдущими работниками было именно так. Но ведь умпа-лумпы не такие, они не будут предавать своего хозяина и спасителя, который спас их от гибели. Хотя я бы не удивился, если бы так оно и было…       К счастью, они не предали меня. Они практически никогда не давали мне повода сердиться, говорить что-то дважды, не просили просто так повышения заработной платы за то, что «поработали на десять минут дольше положенного». Они нигде не числились, ни в налоговой, ни в каких-то других структурах. На моей фабрике официально числился один человек — Вильям Вонка, и все. Только Вильям Вонка, хотя я предпочитаю, чтобы меня звали Вилли, был единственным обитателем фабрики и создателем удивительнейших конфет и сладостей. Журналисты стали обивать порог фабрики, мне приходили письма и звонки, меня приглашали люди. Иногда я включал телевизор, и то и дело в новостях слышал, как меня называют любимцем детей и волшебником в мире сладостей.       Лицемерное общество; вчера они обвиняли меня в насилии, а сегодня готовы облизывать и делать комплименты. Они как будто забыли, что несколько лет назад обвиняли меня в плохих поступках. И вот сейчас эти коршуны снова налетели, но чтобы расхваливать меня. Помнится, я один раз вышел на улицу за продуктами, но меня сразу оккупировали журналисты, и мне пришлось рукой закрыть свое лицо и вернуться на фабрику. Больше я с фабрики не выходил. Около пяти лет я безвылазно провёл на фабрике, создавая новые шедевры, заключая контракты и все выше и выше поднимаясь к вершине Олимпа. К сожалению, мне так и не удалось съездить в Италию, Швейцарию, хоть меня и приглашали туда. Но я отказывался, совершенно не представляя, что может прийти в голову людям в следующий раз. Вдруг я пожму кому-нибудь руку, и меня снова объявят каким-нибудь насильником и маньяком. Нет, спасибо. Один раз уже был в такой ситуации, больше не хочется.       Наверняка многие скажут — не заморачивайся, но я не могу. Наверное, с моей психикой действительно что-то не то, но тот удар в спину, который я получил несколько лет назад от людей, которым доверял, слишком сильно меня подкосил. Я всегда старался быть добрым, понимающим, старался помогать своим работникам, но, вероятно, не стоит делать добро, чтобы не получить зла. Добро порождает жестокость. Я старался помогать людям, а они воткнули мне нож в спину. Я не могу, да и не хочу, быть таким же, как большинство людей — алчным, жестоким, презирающим других и думающим только о себе. Честно, я все пять лет пытался думать только о себе, не обращать внимания на других людей, но у меня ничего не получалось, и это заставляло меня страдать.       Стыдно писать об этом, но все пять лет моей жизни на фабрике я много раз срывался. Иногда на меня накатывала дикая ярость, когда мне попадался какой-нибудь репортаж о том, какой Вилли Вонка прекрасный кондитер и как жаль, что никто никогда не узнает его, и что он очень любит детей, а все детишки мира желают его увидеть. В эти моменты я ненавидел людей и крушил все. Мне хотелось убивать, и, слава богам, никого не было под рукой. Я кричал, громил свой кабинет, рвал листы с записями, и уничтожал. Мне иногда в голову лезли страшные мысли вроде поджечь все, взорвать эту фабрику к чертям. Я был один, но в моменты ярости мне не нужна была поддержка. Мне не нужен был никто. Даже умпа-лумпы мне не были нужны. Я не понимал, почему я, за что мне достались такие проблемы. И, самое отвратительное, я совершенно не представлял, как их решить.       Иногда, наоборот, на меня накатывала жуткая депрессия, и я начинал пить. Когда запасы закончились, я узнал о нелегальном магазине, который торгует алкоголем и наркотой, и, обвязавшись шарфом, надвинув на лоб шапку и надев солнечные очки, отправился туда. Ночью репортёры не дежурили у моей фабрики, а потом оказалось, что они вообще забыли обо мне. В ту ночь, когда я впервые в жизни попробовал суррогатный алкоголь, мне стало очень плохо. Я выпил бутылку какой-то дряни, а потом… я не помню, что было потом, только что было очень мокро и холодно, и в сознание въедался запах водорослей. Судя по всему, я искупался в пруду, и ледяная вода меня как-то отрезвила. По крайней мере, я смог добраться до фабрики.       А когда я пришёл в себя, то меня ждало большое открытие. Мои рабочие никуда не делись. Мало того, они ухаживали за мной и продолжали работать, без напоминаний и указаний. Мне всегда казалось, я был уверен, что если начальник начинает чудить, драться или пить, то работники такого начальника покинут, забрав что-то лишнее. Люди думают только о себе, им нет дела до проблем и боли других. Иногда люди не обращают внимания на своих детей, а на начальника и вовсе плевать. Люди меня бросили, когда я был молод, красив и обаятелен. Люди бросили, не задумываясь, что причиняют сильную боль. Для них это неважно.       Умпа-лумпы меня не бросили. Они не бросили своего хозяина, от которого исходил ужасный запах; они помогли мне поправиться и оказывали всякую моральную поддержку. И физическую. Маленькие человечки, ростом чуть выше колена, оказались самыми удивительными существами, населяющими нашу планету. Они ни разу не дали мне повод усомниться в правильности выбора. И они, когда у меня возникали трудности, не просили выдать им лишний какао-боб или не увольнялись. Нет, они не увольнялись не из-за того, что им некуда было идти, а из-за того, что… я не знаю, почему они не уволились. Хотя, помнится мне, в тяжёлые моменты я кричал на них, разрушал то, что они делали, но они продолжали молча работать и выполнять свои обязанности.

***

      Однажды, это был первый день третьего месяца осени, я сидел в своем кабинете, не желая никого видеть, и читал газету. Ко мне подошёл вождь.       — Мы закончили одно изобретение, и мои люди просят, чтобы вы посмотрели и протестировали, — сказал он и ушёл.       Я закрыл газету и направился за вождём. Мне было интересно, что они могли сделать, чтобы я протестировал. Обычно это была моя идея — изобретать, а умпа-лумпы тестировали. Я даже не мог предположить, что они мне приготовили.       В стене коридора была дыра, в ней стоял стеклянный лифт. Моя фабрика очень большая, просто огромная, и мне иногда приходилось скакать сайгаком по этажам. А на лифте, притом это был не простой лифт — он мог ехать вверх, вниз, направо и налево и даже по диагонали — было очень удобно передвигаться по фабрике.       — К чему такая честь? — Спросил я, уже подумывая о том, что они сейчас спустят меня в этом лифте в шахту, чтобы я разбился. Ведь не может быть все хорошо. Просто не может. Где-то должна была быть подстава. Они не могут просто так работать, не прося ничего взамен.       На меня стала накатывать ярость.       — Мы хотим поздравить Вас с днём рождения, — сказал вождь, пристально глядя на меня. — Мы ожидаем вас в зале.       — Де… день рож-де-ния? — Переспросил я по слогам это новое для меня слово. Я совершенно не помнил, когда у меня был день рождения. Что это вообще такое?       На мои глаза навернулись слёзы, и я круто развернулся на пятках и ушёл в свой кабинет. День рождения. Кажется, это была осень. Я родился первого ноября. Последние лет двадцать, даже больше, я не праздновал дня рождения. Хотя пока были живы мой наставник и его жена, что-то устраивалось. Но я не помню. Последние годы я точно не праздновал день рождения. И я совершенно не знал, как реагировать на это. Мне было тоскливо, печально и одиноко. А также совесть мне напоминала, что я поступил неправильно с умпа-лумпами. Они старались для меня, они работали, пока я все ломал и уничтожал их; они помогали мне, а я иногда посылал их, в том числе и матом. И они подготовили мне подарок. А я…       Я вошел в большой зал. Там стояли умпа-лумпы; они выглядели потерянными и несчастными. Мне стало стыдно, и я опустился перед своими работниками на корточки. Попросил у них прощения за все. Мне было стыдно. Потом начался пир.       А через несколько дней, приводя свою причёску в порядок, я увидел серебряный волосок…