Оборотная сторона успеха

      — А кто я такой? Что ж… — раздался из динамиков голос, а потом двери раздвинулись, занавес поднялся, и на своеобразной сцене появились огромные леденцы и сладости, к которым были закреплены большие куклы. Умпа-лумпы пели песню.       Я наблюдал за лицами людей. Они были глупыми, впрочем, как и всегда. Люди глупы и безобразны. Толстому мальчику и его сопровождающей, кажется, нравилось это представление. Остальные смотрели на это с отвращением и непониманием. Отвращение явно читалось на лице Майка Тиви, у остальных было непонимание. Интересно, моё шоу фейерверков понравится им?       — Тебе пора, Вилли, — сказал Кгози, показывая рукой на дверь. — Они не заметят тебя. Будь собой. Вспомни себя.       Я сглотнул и закрыл глаза. Моё сердце бешено стучало, мне было страшно смотреть на этих людей. Но в то же время мне казалось, что я смогу со всем справиться. Эта отрава, которую я вчера напился, постепенно действовала, придавала мне сил и уверенности. Вот только противный вкус курицы меня немного смущал. Интересно, почему зелёные гусеницы имеют этот вкус. И слизь… бе…       Я открыл дверь и вышел на улицу. Яркое солнце слепило глаза, и я нацепил очки. Кгози был прав — эти люди не обратили на меня внимания, и я спокойно встал рядом с одним человеком. Как раз на сцене началась драма. Жаль, я не видел лица людей, но мне казалось, что там было недоумение. Да, на их лицах было недоумение. Что ж, это было ожидаемо. Жаль только, что фейерверк понравился только мне.       Когда я представился, аристократка небрежно указала пальцем на трон и сказала, что если я Вилли Вонка, то моё место было там. Ох, неужели она не понимает, что там я бы просто поджарился?! Хотя нет, не понимает. Куда уж ей. Хотелось что-то ответить дерзкое и грубое, но вместо этого я сказал, что не смог бы оттуда увидеть представление. А потом мы прошли внутрь.       — Кидайте верхнюю одежду где хотите, — сказал я, вдруг вспомнив, как в далёком детстве именно так и поступала Кларисса. Кидала свои вещи где хотела. Один раз я тоже кинул свою куртку на пол, и вечером выслушивал нотации от отца. Конечно, после такого мне иногда хотелось кидать свои вещи там, где хочется. В подростковом возрасте, лет в двенадцать, я тоже поступал так, но ни Питер, ни Аманда не обращали на это внимания.       Странно. Все аккуратно повесили свою одежду. Я заметил, как последний мальчик помог своему деду снять куртку.       А потом Виолетта меня обняла, что заставило меня поморщиться и отстраниться от неё как от огня. Ну зачем же так пугать?! Зачем рассказывать о себе? Ведь ясно, что это никому неинтересно. Мне тем более. Они проведут три часа на моей фабрике, а потом исчезнут из моей жизни. Зачем мне знать их имена? И вообще, зачем всё усложнять? Ну вот не могу я выговорить слово «родители», что в этом такого? Зачем смотреть на меня как на ненормального? Можно подумать, все остальные в мире могут выговорить какое-нибудь сложное слово. Вот могу поспорить, что имя шамана они точно никогда не произнесут (да я тоже не всегда могу его вспомнить), или имя, которым меня нарёк Кгози. Читженда. Тоже непростое слово. Глупые, глупые взрослые…       Меня это слово загнало в небольшой ступор. Я вспомнил своё детство.       — Папа, а почему я должен Агату называть мамой? — мне было тогда восемь. — Она ведь не моя мама.       — Она не будет никогда твоей мамой, — Кларисса показала мне язык.       — Дура.       — Вилли, не обзывайся.       — Я не хочу, чтобы у меня была другая мама. Ты не смог уберечь мою маму. Мне бабушка сказала, что ты виноват в том, что у меня нет мамы…       Пристальный взгляд заставил меня мотнуть головой и поморщиться. Я вынырнул из воспоминаний и посмотрел на недоумённые лица посетителей фабрики. Улыбнулся и повёл их по коридору. Мой любимый цех им понравился. Жирному кабану даже настолько, что он начал есть мои поля. Жаль, что каменная дорожка на самом деле съедобная. Мне прям захотелось посмотреть и послушать, как этот мальчик сломает зубы о мои камни… Мадам Глупп срывала конфеты и воровато оглядывалась. Миссис Борегард ела вкуснейшие конфеты. А этот мерзкий мальчишка, Майк Тиви, маленький дьявол, ломал мою тыкву. Тыкву, которую я сделал с таким большим трудом. Только трое людей — Чарли, его дедушка и мистер Соль — не занимались всей этой ересью. Мистер Соль посмотрел на меня, но ему не понравился мой взгляд, и он убежал быстро.       Я остановил своё внимание на Чарли и его дедушке. Мальчик поддерживал пожилого человека, который раньше работал и в магазине, и на фабрике. Точно, я вспомнил — очень ответственный работник сортировочного цеха и хороший продавец в магазинчике. И у меня появились воспоминания.       Я был молод и чертовски обаятелен. Я старался вникать в проблемы своих сотрудников, и, пожалуй, только он один ни разу не давал мне повода усомниться в его работе. Он ни разу не попросил меня о чём-то, не был замечен за сплетнями. Он хорошо выполнял свою работу. На фабрике он тоже все делал хорошо и правильно. Я вспомнил, что он только один раз не вышел на работу. Не помню причину, но потом он попросил меня пересчитать зарплату. Я путешествовал тогда по Европе, и у меня не было возможности тогда вникнуть. Да и не общался я так близко со своими работниками.       Я следил за Чарли и его дедушкой. Они стояли на каменной дорожке и с восхищением и восторгом рассматривали всё, что было сделано руками моих работников по рисунку Александреины. Я сорвал карамелизированное яблоко и протянул его мальчику и пожилому деду. К моему большому удивлению они отказались от угощения. Я вопросительно посмотрел на них, а потом улыбнулся. Что за нафиг?! Почему они отказались от моего угощения? Удивительно. Я стал сам есть своё яблоко и с удивлением рассматривал их. Недавно Чарли сказал мне, что в тот момент у меня был взгляд маньяка.       — Пап, что это?       Все направились к юной мисс Соль. Все, кроме этого глупого Глуппа. Этот мальчик ел мои поля, жрал траву… А потом… нет, мне плевать на цензуру. Плевать, что они могут не пропустить мою историю. Но я молчать не буду. Этот уб… толстый хряк стал совать свои руки в мой шоколад! Он пил шоколад, засовывая в реку свою грязную руку! Толстый кабан! На меня накатила ярость, и я сильно сжал руку в кулак. Боже, ему просто повезло, что он был на другом берегу, иначе, возьму грех на душу, я бы его утопил в реке. Я вот сейчас пишу это, вспоминаю и жалею, что не убил его. Хотя нет — я жалею, что законодательством многих стран нельзя убивать.       — Спасите его, он не умеет плавать, — в ухо завопила мадам Глупп. Зачем так орать?! Ты не воспитала своего хряка, не объяснила ему, что нельзя совать руки в чужие творения, а я должен что-то делать?!       Я услышал гул, к нам двигалась труба. Несколько секунд, и Август Глупп полетел по трубе. Самое интересное, от людей, кроме миссис Глупп и, пожалуй, дедушки Чарли, не исходило никакого страха. Пожалуй, там было любопытство — а что же будет дальше. Им было интересно наблюдать за тем, как ребёнка затягивает в трубу. Не с ними происходит что-то подобное, и хорошо. А другой если страдает — так судьба такая.       А потом было удивление. Да, у меня тоже. Скорее всего из-за песни. Я честно не знал, что такое будет, ведь я очень добрый кондитер. Я разрешил посетить фабрику, предупредил, что не стоит терять голову, а все остальное меня не волновало. Я до сих пор боюсь лишний раз притронуться к Чарли. Знаю, что он ничего не расскажет, но воспоминания никуда не делись…       Умпа-лумпы спели песенку, Глупп улетел в помадковый цех, миссис Глупп снова развопилась.       — Помадка августовский глупп в шоколадной глазури? Фу, — я скривился, вспомнив ужасный вкус курицы и представив эту помадку. — Нет, ее покупать не станут.       Пришлось позвать умпа-лумпа и попросить его отвести эту… сви… женщину (хотя даже сейчас у меня на языке вертится другое слово) в помадковый цех. Надеюсь, они найдут ее глупого и бестолкового сына.       Лишившись одного участника, мы отправились дальше. Я снова сделал небольшое открытие — в отличие от других, юный Чарли Баккет помог своему дедушке сесть в лодку. Я сел последним. Мы сначала плыли нормально. Я пытался рассказать про водопад, но меня заткнули самым грубым образом. Как будто я был не самый известный кондитер, хозяин загадочной фабрики, а какой-то мальчишка. Меня бесят эти дети. Ненавижу детей! Кажется, один только Чарли хотел меня с интересом слушать, и он задал мне вопрос, взбередив воспоминания. Не очень приятные. О моём детстве. Я снова стал вспоминать. Я не хотел вспоминать отца и те события с конфетами. Во сне, который мне приснился, мне показали, что отец знал, что я ем конфеты, но делал вид, что ничего не замечает. В моих воспоминаниях отец был груб со мной и жесток. А вот с Клариссой, наоборот, общался нормально.       Чарли отвлёк меня от воспоминаний, и, очнувшись, я встретился взглядом с дедушкой Джо. Он смотрел на меня с беспокойством. Мне стало как-то неудобно, и я вздрогнул. Собрался с мыслями. Мы поплыли вниз по течению, начались горки, и я не видел лиц людей. Умпа-лумпы мне как-то сказали, что мисс Боригард в какой-то момент чуть не подавилась жвачкой. Да и остальные были напуганы. А вот Чарли… ему понравилось это, и он улыбался. Я видел его улыбку. Мне с каждой секундой нравился этот мальчик. И я с каждой прожитой секундой убеждался, что Гла… Глу… шаман не ошибся. Чарли действительно тот ребенок, который нужен мне.       Цех изобретений. Как только я сказал, что они могут все смотреть, но нельзя ничего трогать, Майк побежал куда-то, и мистер Тиви побежал за ним. Все разбежались, а мой взгляд снова зацепился за Чарли. Он не бежал никуда, а шёл рядом с дедушкой, держа его под руку. Я в какой-то момент ощутил тоску в душе, что-то непонятное, но меня отвлекла Виолетта. У нее был надменно-презренный голос. Как будто она какая-то важная особа, а я несмышленый мальчишка, который должен прислуживать своей госпоже. Я рассказал про леденец, и тут…       — Это как жвачка, — с важным видом сказала девочка. Конечно, она знает всё лучше всех.       Вот честно. Я отчётливо помню, как у меня перед глазами появилась шкала IQ, которая быстро падала, а потом даже росла «вниз». Серьёзно?! Она это ведь не серьёзно?!       Но ее вид говорил об обратном. Она смотрела на меня, ждала ответа. И ее челюсть нижняя двигалась, напоминая челюсть козы или овцы. Я постарался не смеяться.       — Нет. Жвачку жуют. А если ты захочешь жевать вечный леденец, то сломаешь свои крохотные зубки, — ответил я, притом, как мне сказал Чарли, тогда у меня был обиженный голос. Мол, насколько надо быть тупой, чтобы этого не знать? А еще, глядя на эту челюсть, которая ходит туда-сюда, я подумал, что жвачка погубит эту девчонку.       Когда умпа-лумп закинул в машину ингредиенты для приготовления жвачки-обеда, меня взяла гордость. Я им покажу свое самое гениальное изобретение, которое, правда, еще не закончено, но уже подходит к концу.       — Смотрите, — я радостно нажал на рычаг. Заработали турбины, жидкости смешивались, и на выходе появилась пластина жевательной резинки. Я гордо посмотрел на людей, но они, кажется, ничего не поняли. Они не разделяли мою гордость.       — И это что, всё? — Спросил Майк, с непониманием глядя на меня.       — А ты знаешь, что это? — Спросил я, выгнув бровь.       — Это жвачка, — фу, отвратительно. Никогда не понимал, как можно жевать жвачку и при этом разговаривать. Омерзительно. Никакого воспитания. Помнится мне, мой отец пару раз дал мне подзатыльник, когда я говорил с набитым ртом. Это как бы некультурно. А тут челюсть ходит взад-вперед, влево-враво. Я честно пытался не засмеяться. И еще этот надменный взгляд и отношение, как будто я обязан ей все рассказывать. Вот честно, в следующий раз я проведу фейковую лотерею.       Разумеется, мою задумку никто не понял, кроме дедушки Чарли. Я тогда, убирая карточки во внутренний карман редингота, посмотрел на него и слабо кивнул — ну хоть кто-то меня понимает.       — Я чемпион мира по жеванию жвачки! Я ничего не боюсь, — Виолетта вытащила свою старую жвачку и сунула ее за ухо. У меня от этого чуть не начался рвотный рефлекс. Серьёзно?! Она потом это берёт в рот?! Фу, куда смотрят родители?! Хотя, судя по виду ее мамашки, она горда была своей дитачкой и, вероятно, не учила ее правилам приличия. У меня заболела голова, и я вспомнил, как однажды, лет мне было пять, а может меньше, я прибежал с улицы, раскидал промокшую от снега одежду и мокрые и грязные ботинки, и побежал к папе рассказывать про прогулку. Мы катались на санках, валялись в снегу, играли в снежки. Мой шлем мне тогда не мешал, я был самым счастливым ребёнком. Папа крепко прижал меня к себе, взъерошил волосы, а потом пожурил за разбросанную одежду и мокрые ноги… Я вспомнил, как мне было хорошо с папой, и поморщился.       Предостережение моё и дедушки Чарли, Виолетта проигнорировала, а потом ее стало раздувать. Что ж, я предупреждал. Целых два или три раза, но, видимо ее IQ намного ниже, чем мне показалось ранее. Впрочем, это не мои проблемы.       Умпа-лумпы спели песенку про Виолетту, мне как всегда все понравилось, потом ее укатили в лодку, и мы отправились дальше. Эх, Чарли, ну почему ты задаёшь неправильные вопросы? Почему ты не задаёшь вопросы про фабрику, глупого Глуппа или высокомерную Виолетту. Чарли заставил меня вспомнить вкус первой конфеты. Я облизал губы и тяжело вздохнул. Снова заболела голова, а потом я почувствовал на себе пристальный взгляд.       — Простите, мне кое-что вспомнилось, — сказал я. Тут я позволю себе написать этот момент со слов Чарли. Потому что я не мог сам себя видеть.       У мистера Вонки в этот момент был очень безумный и загадочный взгляд. Взгляд человека, который только что нашел ответ на самый главный вопрос жизни. Он еще был безумен, как взгляд героя Николсона из фильма «Сияние». Я тогда подумал, что мистеру Вонке не хватает топора. И голос у него был ласковый, даже елейный. Недобрый ласковый голос.       Вот таким я был пару секунд, но потом вернулся к своему образу. Хотя мистер Соль испуганно притянул к себе Веруку. Боже, ну зачем так называть своего ребёнка. Это же ему жизнь испортить. Будут дразнить «Верука-мозоль-на-пятке Соль». Хотя звучит смешно. Я улыбнулся и направился дальше. Мы подошли к сортировочному цеху. Боже, какой же мистер Соль странный. Какие машины, вы что? Они могут сломаться. Да и неужели не понятно, что на моей фабрике все совсем по-другому? Ведь только на моей фабрике есть умпа-лумпы. Мы прошли в цех. Белки исправно работали. На белок никогда не было никаких нареканий. Да и умпа-лумпов, в принципе. С животными посложнее, но если им дать делать то, что они умеют, будет не так сложно. И вот белки делали то, что умеют.       — А почему вы белок используете, а не умпа-лумпов? — Спросил мистер Соль.       Потому что. Потому что, мать вашу, что только белки могут чистить орехи, не расколов ядра, подумал я, и вслух произнёс почти то же самое. А потом Верука начала перечислять весь свой зоопарк. Очень надеюсь, что она хотя бы убирает за своим старым глупым хомяком. Вот никогда не понимал тех людей, которые покупают животных своим диточкам потому что «это же диточка, она хочет». Клариссе также папа купил собаку, но она отказалась гулять с ней, а у отца началась аллергия. Собака укусила однажды эту дуру, и ее усыпили. Это я, к сожалению, о собаке.       Верука оказалась в мусоропроводе, потом туда же полетел мистер Соль, и мы направились дальше. Этой жадной девчонке полезно посидеть в мусорке. Мы сели в лифт. Мистер Всезнайка скептически посмотрел на панель.       — Но здесь не может быть столько этажей, — скептически сказал Майк.       — Откуда вы знаете, мистер Всезнайка?! Это не простой лифт, который едет вверх или вниз. Это необычный лифт, он может ездить вверх-вниз, и вправо-налево, и по диагонали. Просто нажми на кнопку, и вух, ты полетел.       Лифт очень быстро полетел направо. Все впечатались друг в друга, но я, благодаря интенсивным тренировкам, устоял на месте. Мы пролетали мимо разных цехов, я что-то рассказывал, а потом Майк выбрал цех. В этот момент у меня снова разболелась голова от них. Даже начало подташнивать. Иногда бывает, когда давление резко падает. От головной боли я немного выпал из реальности.       — Я хочу выбрать цех, — сказал Майк.       — Давай, — произнес я слегка дрогнувшим голосом, вложив в него всю загадочность, и столкнулся взглядом с дедушкой Джо. Улыбнулся.       Майк слишком много говорил, он не верил в сказку, не верил в мои способности, моего гения, и оказался в телепортаторе. Момент, и он исчез. Я даже своим умпа-лумпам не позволял ничего подобного. Потому что это было опасно. Но мне кажется, что слова «опасно», «нельзя» и еще какие-то, понимали только умпа-лумпы, а также маленький Чарли Баккет. Потому что он за всю экскурсию ни разу не совал никуда руки, не мешал работать белкам и не пил мой шоколад без разрешения. Только задавал неуместные вопросы о моем детстве и жизни. Но он был послушным, добрым и умным мальчиком.       А вот Майк Тиви не появлялся. Я начинал нервничать, по спине прошёлся холодок, ладони под перчатками вспотели. Потом появилось какое-то непонятное чувство и ощущение, стало трудно дышать. А ведь действительно — вдруг с ним могло что-то случиться? Меня ж за такое могут посадить…       — Знаете, иногда доходит половина. Вы какую часть хотели бы получить?       — Ну и шуточки у вас, мистер Вонка, — сказал мистер Тиви испуганным голосом.       К счастью, Майк появился полностью. С руками и ногами и даже не было у него ничего лишнего. А маленький рост — ну, я ведь предупреждал несколько минут назад, что все уменьшится. Но меня, наверное, слушал один Чарли. Пришлось мальчику отправиться в цех тянучек. А мы с Чарли и его дедушкой отправились к лифту.       — Видите ли, мистер Вонка, остался только один Чарли, — сказал дедушка Джо, тяжело дыша и опираясь о плечо внука. Наверное, он слишком устал. Ходил тяжело и дышал тоже тяжело.       — Нам многое надо сделать. К счастью, у нас есть стеклянный лифт. Он всё ускорит.       Боже, как унизительно! Я впечатался в дверь лифта. Удар был достаточно сильный, и я растянулся на полу около ног мальчика и его деда. Цилиндр улетел в сторону, тростью больно ударил по своей ноге. Полежав несколько секунд, я встал сначала на колени, надел цилиндр, а потом встал на ноги. Посмотрел на Чарли. Он неумело прятал свою улыбку, но она была добрая, а не надменная и злая. У меня от этой улыбки что-то сжалось в душе. Я собрался, нажал на кнопку и зашёл в кабину лифта. Следом зашли Чарли и дедушка. Я нажал на кнопку.       — Вверх и наружу? Это какой же цех? — С восхищением спросил мальчик, глядя на меня.       — Увидишь, — я вложил в свой голос всю загадочность. Поднял брови и улыбнулся.       — Но лифт стеклянный, и он разобьётся на тысячу кусочков, — дедушка обнял своего внука и испуганно посмотрел на меня. В глазах Чарли было удивление, желание испытать судьбу и немного проглядывал страх. Им было страшно, но я всецело доверял умпа-лумпам и прекрасно знал, что всё будет хорошо. Лифт ехал по трубе достаточно быстро, и должен был вылететь как пробка из бутылки. Я сохранял непринуждённый (Чарли мне как-то сказал, что в тот момент у меня был безумный, как у маньяка) вид, мальчик с любопытством смотрел на меня, а дедушка боялся. Но не стоит меня бояться — я не настолько псих, чтобы помирать в этом лифте самому. Вот после того, как я нашёл умпа-лумпов и после очередного взлёта продаж я хотел жить и радоваться жизни. В мои планы не входило во что-то врезаться в стеклянном лифте или разбиться. Я верил умпа-лумпам.       Прозрачная крыша все быстрее приближалась, и вот этот момент — лифт врезается в стекло, пробивает его и вырывается наружу.       И вот когда мы вырвались наружу и некоторое время продолжили лететь вверх, я ощутил какое-то неприятное чувство. Рука в перчатке взмокла, по спине прошёлся холодок. Голова закружилась. Лифт остановился буквально на секунду, а потом полетел вниз. Но не так быстро, как должен был лететь. Ощущение полёта было сопоставимо с катанием на скоростном лифте. Нажал на кнопку на сороковом этаже, и через пятнадцать-двадцать секунд секунд оказался на первом. Здесь было примерно то же самое, только не было тросов. Из-за полёта мой желудок примкнул к горлу, во рту остро почувствовался вкус курицы, появилась слизь, и я отвернулся к панели. Честно — мне было страшно. Нет, не из-за того, что мы разобьёмся, а из-за того, что мне станет плохо. У меня закружилась голова, и я с трудом увидел нужную кнопку. Лифт дёрнулся и остановился, заставив дедушку мальчика облегчённо вздохнуть и недоумённо посмотреть на меня, прижав покрепче к себе своего внука. А Чарли лишь с интересом разглядывал меня. Мне стало как-то неудобно под их пристальными взглядами. Я сглотнул и отвёл взгляд.       Как раз с моей фабрики выходили те, кто поддался искушениям. У меня очень красивая фабрика, богатая, интересная, и эти дети, что сейчас были не со мной в лифте, а расстроенно топали домой (особенно расстроенным выглядел Майк Тиви, который ненавидел шоколад, а ему придётся его есть. А вот Август Глупп, наоборот, был счастлив — ведь за ним поедет столько шоколада, сколько он захочет. А захочет этот хряк немало), могли бы однажды воткнуть мне в спину нож. И нанести вред умпа-лумпам. Потому что нигде, ни на одной фабрике в мире, нет умпа-лумпов. Это точно.       Гости покинули мою фабрику, ворота снова закрылись, и мы, полетав немного над фабрикой, включив режим невидимости, направились домой к Баккетам. Я немного ошибся в рассчётах, и мы проломили крышу. Впрочем это неважно — Чарли поедет со мной, а что там будет с его родными меня не волновало. Ведь у меня не было родных, и я многого достиг. Меня не мучали вопросами, советами, которые мне были не нужны. Я полностью зависел только сам от себя. В тот момент я думал именно так.       Его родители были в шоке, а мальчик был рад, что ему достанется моя фабрика. Я выдвинул условие, что он должен поехать один, и был уже готов забрать его из этого маленького домика, как вдруг…       — Я не поеду. Я никогда не брошу свою семью. Даже за шоколад всего мира… — Слова мальчика ранили меня в самое сердце. В этот момент со мной что-то произошло. У меня заломило виски. Глаза заболели. Почему-то тело бросило в жар, а во рту опять появился этот противный вкус курицы. Я сглотнул, но всё усилилось. Началась какая-то странная паника. Фулата говорила, что это проблемы с вегетативной нервной системой и в этот момент надо успокоиться и выпить чашку горячего чая. С сахаром. Но как мне успокоиться, когда победитель, честный победитель, не хочет ехать на мою фабрику только потому, что у него есть родители. Я чувствовал, что ещё немного, и я перестану быть беззаботным кондитером, чудаковатым изобретателем. Я вспомнил слово «семья», которой у меня не было, и мне почему-то стало тоскливо и больно. А ещё появлялась ненависть. Почему у них есть семьи? Почему у меня никогда не было семьи? Неужели я ошибся?       — Может, ты передумаешь? — Я всеми силами постарался сделать свой голос нормальным, но он дрожал. А еще глазные яблоки стали горячими, и на глаза выступили слёзы.       — Нет, мистер Вонка. Я остаюсь, — решительно сказал мальчик. Я посмотрел на него. Его глаза тоже были полны слёз. Я опустил голову и сделал шаг назад. Вошёл в лифт. Моё сердце разрывалось от боли, а в голове пульсировала мысль — меня снова предали. Люди остались предателями. Я нажал на кнопку. Двери закрылись, и лифт медленно поднялся вверх. У меня задрожала нижняя челюсть, из глаз полились слёзы, но я радовался, что этого никто не увидит. Больше никто никогда не увидит Вилли Вонку…