Оборотная сторона успеха

      Я вернулся на фабрику. В моей душе была пустота и тьма. Я не знал, что делать дальше. Получается, умпа-лумпы ошиблись? Получается, что меня снова предали? Зачем приглашать на фабрику каких-то посторонних людей? Они будут только мешать. Они и так уничтожили всё, чем я жил. Потоптали мои поля, наелись моих конфет. Уничтожили тонны шоколада. А если Чарли Баккету тоже придёт в голову что-то сделать? Мне придётся его выгнать, он расскажет об этом своим родителям, а потом об этом узнают журналисты. Снова на меня обрушится поток обвинений. Снова из меня сделают какого-то монстра. Может, уничтожить всё?       Мне было неприятно. Почему умпа-лумпы ошиблись? Почему они заставили меня сделать эту лотерею? Почему мне приснился этот сон про моего отца? Мне казалось, что отец давил на жалость, чтобы я его пожалел, когда ему было плохо. Я не хочу никого жалеть и помогать. Мне не помогли, когда я нуждался в помощи и поддержке. Почему я должен кому-то помогать?!       Да и вообще — если этому мальчишке нравится жить в нищите, то пусть живёт. Я и без него справлюсь.       На меня накатила ярость. Шоколадные реки, съедобные деревья и эксперименты меня уже не радовали, и я начал уничтожать. Я даже напугал своих работников тем, что разгромил пару-тройку деревьев. И вообще вёл себя неадекватно. Я потерялся и не мог найти дорогу домой. Я не хотел ничего искать.       — Я никогда не брошу свою семью. Даже за шоколад всего мира. — то и дело мне вспоминалась эта фраза мальчика. Он бы хотел, чтобы я забрал и его семью. Но это исключено. Зачем нужна эта самая семья?! Для чего нужны родители? Они вечно учат, что делать, а что не стоит делать. Они ненавидят твои начинания и считают глупым все, что ты делаешь. Они предают. Мой отец предал мою маму, связавшись с этой Агатой. Он предал меня, веря словам Клариссы. Я помню, как он из-за этих фантиков, найденных в моём рюкзаке, грубо затащил меня в свой кабинет, грубо усадил в кресло и больно осматривал мои зубы. А потом заставил меня убираться. Тогда зажёгся огонёк ненависти.       Воспоминания снова начали преследовать меня. Я вспомнил, как тогда плакал, лежа на своей кровати, отказался от обеда, и всё еще надеялся, что папа придёт ко мне.       Кулак полетел в дерево, на создание которого ушло много сил и времени. Послышался хруст, боль пронзила моё плечо, на костяшках появились ранки. Плевать. Плевать на все. Дерево немного треснуло, но не разломилось. Я ударил по нему второй раз. Каждый удар приносил воспоминания. Ужасные, неправильные, ненужные. Воспоминания о том вечере. Отец так и не пришёл ко мне, но я слышал, как внизу, на первом этаже, папа играет с Клариссой в шахматы. Он ей объяснял, как ходят разные фигуры. Я осторожно спустился по лестнице и заглянул в зал.       — Подумай внимательно, Клара, — сказал отец. — Какую фигуру надо передвинуть, чтобы поставить шах и мат, — в голосе отца было столько заботы, что я невольно вздрогнул.       — Папа, а ты можешь поиграть со мной? — Я подошёл к отцу.       — Я сейчас занят, Вилли, — у папы был строгий голос, а в моём горле образовался ком слез.       Кларисса ухмыльнулась, и я убежал обратно в свою комнату, показав перед этим язык сестре.       — Его надо выпороть хорошенько, — услышал я голос мачехи и сжался в комочек. Мне тогда было страшно. А папа… он пришёл ко мне вечером и сказал, что любит меня…       — Лживый лицемер! Ненавижу тебя, — закричал я, вылезая из своих воспоминаний. Руки болели, на костяшках кожа была разодрана, боль пульсирующая, алая кровь капала на некогда зелёную траву, которая сейчас была в джеме, осколках карамели и в чем-то еще.       — Успокойся, — резко сказал мне Кгози. Несмотря на боль, я продолжил разрушать дерево. Говорят, это помогает. — Тебе надо отдохнуть.       Он снова потянул ко мне руку, но в этот момент я не хотел, чтобы ко мне лезли. Резко отодвинул его руку и отошёл на шаг назад. Споткнулся о разломанную тыкву и упал в варенье. Это показалось настолько унизительным, что я… заплакал. Ярость сменилась жуткой депрессией и жалостью к себе. Мне было себя жалко. Фулата как-то говорила, что это все нестабильный гормональный и эмоциональный фон. По человечески — мне нужен был кто-то. Пусть даже не женщина, а человек, не оторванный от мира, которому я могу доверять.       — Этот мальчик? Но он предал меня. Он не захотел со мной пойти на фабрику.       — И ты не понимаешь, почему?       — Нет. Что хорошего в семье? Они всегда запрещают делать то, что тебе нравится. Я хотел быть кондитером, но отец говорил, что это потеря времени. Я до сих пор помню, как мне было больно, когда отец осматривал мои зубы, поверив этой дуре, что это я съел конфеты. Он поверил этой твари, к которой не имел никакого отношения. Он должен был поверить мне! Он выгнал меня, оттолкнул.       — Ты видел сон…       — Я видел то, что вы хотели, чтобы я увидел. Он не пришел ко мне на помощь, когда я нуждался в ней! Я не нужен ему! — вскричал я. — И мне он не нужен! И вы мне не нужны! Проваливайте!       Вождь покачал головой и ушёл, оставив меня на поляне. Я встал, доломал дерево и продолжил дебоширить, после чего обессиленно повалился на поляну и, кажется, потерял сознание от резкой вспышки головной боли.

***

      Я очень хорошо помню тот сон. Один из вариантов возможного будущего. Будущего очень тяжёлого и неправильного…       Пожилой дряхлый старик стоит на могиле, на гранитном камне которой золотыми буквами высечено «Вилли Вонка», и годы жизни. Тридцать семь. Старик — это мой отец — с сильно поседевшими волосами, дряблой кожей, испещренной морщинами, красными глазами и опухшим от слез лицом; он одной рукой опирается на трость, а другой держится за сердце. Могила свежая… Какие-то люди расходятся. Старик стоит, тяжело опираясь на трость, а потом падает на землю, сжав рукой рубашку…       Я проснулся в холодном поту. Там, где заснул. На поляне. Рядом со мной никого не было. Я прислушался. Было тихо, очень тихо. Я понял причину тишины — водопад не работал. Я не понимал, что случилось, и встал. Умпа-лумпов нигде не было, деревья были разрушены. Я вышел из шоколадного цеха и почувствовал запах гари. Запах привёл меня к цеху изобретений. То, что я там увидел, заставило меня закричать…       Я проснулся от собственного крика. Я лежал на поляне, был грязный и липкий, в джеме, сахарной вате и карамели, с запёкшейся кровью на костяшках пальцев и пятнами на одежде. Водопад работал, ничего не изменилось. Я встал на ноги и направился к себе. Принял ванну и переоделся. Умпа-лумп парикмахер высушил мою голову, и я стал похож на человека.       — Встреться с мальчиком, Вилли. Он приведет тебя домой, — сказал мне вождь, когда я сидел в трапезной. Кусок не лез в горло, была непонятная тошнота.       — Зачем это все нужно? Если он останется со своей семьёй, то не сможет летать свободно, посвящать все свое время моей фабрике.       — Никто не обязан все свое время посвящать твоей фабрике, Вилли, — покачал головой Кгози. — Я никогда прежде не видел такого тупого белого человека. Я не знаю, как мне объяснить тебе…       — Да мне не нужно ничего объяснять! Мне не нужен никто! Проваливайте! Убирайтесь отсюда! — закричал я, ударяя кулаком по столу. Ударил так сильно, что чашка опрокинулась, чай вылился и закапал на мои брюки. Я поморщился.       Вождь пристально посмотрел на меня. Строго и пристально. Мне почему-то стало как-то страшно от этого взгляда. На меня никто никогда так не смотрел. Почему-то вспомнился отец. Его нравоучения, нотации, что нужно вести себя хорошо, слушаться Агату, которая скоро станет моей мамой, быть вежливым с Клариссой. Взгляд гипнотизировал. Я не смог выдержать этот взгляд и, всхлипнув, опустил голову.       — Фарадж хочет поговорить с тобой. Тебе это нужно…       — Я не верю в НЛП. Мне не нужен психиатр, — сказал я неуверенным голосом. Или нужен?       — Я все сказал. Мы тоже не железные, Вилли. Мы тоже можем уйти...       — Куда вы пойдёте?! — Фыркнул я и содрогнулся, вспомнив свой сон. В цехе изобретений из-за короткого замыкания и пожара вследствие этого, лежало почти все племя умпа-лумпов. Жуткий страшный сон. Один из вариантов возможного будущего.       — Я… я схожу с ума? — Спросил я через некоторое время. Кгози кивнул. — Я могу убить вас?       — Такое тоже возможно. Вилли, я понимаю, что тебе очень плохо. Ты потерялся, загнал себя в угол. Ты должен найти выход. Чарли переживает, что ты тогда уехал. Он нужен тебе, Вилли.       — Ладно. Я поговорю с Фараджем, — вздохнул я и поднялся. Вышел из трапезной и направился по коридору.       Ноги привели меня в шоколадный цех. Сказка была уничтожена. Умпа-лумпов не было, и я болезненно поморщился. Наверное, Кгози был прав, и мне нужно поговорить с Фараджем. Мысль, что я начал сходить с ума, приводила меня в отчаяние. Может быть, они были правы? Фулата говорила, что мне нужен кто-то, кому я могу довериться, кому я буду нужен. Но кому я нужен?!       — Кому я нужен?! Кому нужен именно я? Не мои конфеты и сладости? — Спросил я, лёжа на кушетке, напротив меня сидел Фарадж и что-то записывал в блокнот. — Им всем нужны мои сладости. До человека Вилли Вонки никому нет дела. Только до сладостей, — я замолчал. Фарадж молчал. Он не говорил ничего. — Я нашел ответ. Я по настроению делаю конфеты. Настроение ужасное, и конфеты тоже ужасные. Вы просто чудо.       Через несколько дней в газетах стали писать, что качество моих конфет испортилось. Кгози мне сказал, в какие дни и где работает Чарли, и у меня не осталось выбора. Наверное, он был прав, и мне необходимо было поговорить с Чарли. Я сел на стул и стал просматривать газету. Чарли начал натирать гуталином мои туфли.       — Жалко этого шоколадника, Вэндола, Волкера, — я старался говорить более низким голосом. Вроде Чарли меня не узнал.       — Вилли Вонку.       — В газетах пишут, что его конфеты плохо продаются, но наверное он сам тухлое яйцо. Поделом ему.       — Да, — мальчик тщательно натирал мои ботинки гуталином.       — Ты знаком с ним?       — Да. Сначала он мне понравился, а потом оказалось, что он не очень хороший. У него причёска странная.       Вот зачем он это сказал? Мне нравится моя причёска. Она делает меня индивидуальным.       — Это неправда, — я убрал газету и наклонился к мальчику. Он отложил щётку и встал.       — Зачем вы здесь? — Спросил он.       — Оу. Мне так плохо. Скажи, что тебе помогает, когда тебе плохо?       — Моя семья, — ответил он. Я поморщился. От этого слова свело скулы, заныли зубы, а в душе что-то сжалось. Появилось чувство «похолодения» в груди. Я сжал руку в кулак. — Чем вам не нравится моя семья?       Голос у Чарли был тихий, и в нём чувствовались нотки вызова. Мне на мгновение показалось, что он готов побить всех, кто будет плохо отзываться о нем или его семье. Он будет защищать свою семью. Этот ребёнок никогда не откажется от своей семьи. Мне стало как-то тоскливо. Я зажмурился.       — Дело не в твоей семье. Само слово «р… рм…». — Я поморщился. Со слов Чарли, который мне помогает, мой голос был в тот момент очень обиженным, несчастным, и мальчику стало меня жалко. Весь мой вид говорил о том, что мне нужна поддержка и забота. Я не знаю, что такое забота.       — Спросите сами, если не верите. — Настаивал Чарли. Сейчас я понимаю, что Кгози был прав, и шаманы никогда не ошибаются. Чарли помог мне найти дорогу домой. Я даже боюсь представить, что со мной было бы, если бы я не послушал вождя. После того, как Чарли стал работать со мной, я перестал громить деревья, мой эмоциональный и гормональный фон выровнялся, и я стал счастливым.       Чарли вызвался пойти со мной к моему отцу. Мне стало как-то не по себе, но я через некоторое время согласился. Мы сели в мой стеклянный лифт.       Лететь было недалеко, всего пара кварталов на восток. Мы пролетели мимо магазинчика на Черри Стрит, закрытого сейчас, и я поморщился. Я не знал, что меня ждёт там. Ведь тот сон, что мне приснился, о жизни отца, мог быть не настоящим. Когда я уходил из дома, отец достаточно хорошо жил с Агатой и Клариссой, а я просто был отрезанным ломтём. Я не нужен был ему.       — Почему он не нашёл меня? Почему он не остановил меня? — Пробормотал я. — А вдруг все это неправда, и я ему не нужен?       — Спросите у него сами. Если вы не спросите, то ничего не узнаете, мистер Вонка, — сказал Чарли, посмотрев на меня.       Когда мы вышли из лифта, я поморщился. Я не был здесь двадцать пять лет. За это время жилой квартал снесли, людей выселили, а на этом месте хотели построить очередной жилой квартал, но вот мешал дом. Почему отец не захотел переехать? Мы с Чарли шли по вскопанной земле, по следам строительной техники. Раньше здесь была жизнь. Иногда весёлая, иногда сложная. Почему отец не переехал? Что случилось? Как он теперь принимает клиентов, если сюда добирается только строительная техника? Голова заболела от подступающих вопросов, а тело снова бросило в жар.       Мы дошли до дома с обшарпанной штукатуркой, выбитым окном на втором этаже, и я поморщился. Я посмотрел на блестящую табличку и поморщился. Чарли нажал на кнопку звонка.