Оборотная сторона успеха

      Я долго думал над тем, как оформить эту главу. Мне хочется рассказать о тех годах жизни моего отца, которые были слишком страшными. Слушая его рассказ о жизни, я прихожу в ужас — сколько же ненужных стариков в мире. Отец не был никому нужен, и я благодарю Кгози и Чарли, что я встретился с отцом, когда не было поздно. Я не хотел встречаться с ним — моя обида оказалась слишком сильной и глубокой. Папа из-за моего эгоизма чуть не умер в нищете, одинокий и никому не нужный. Но сейчас с ним всё хорошо, он продолжает радоваться жизни.

***

      Последние несколько лет, с того момента, как квартал превратился в пустырь с одиноким домом, жизнь Уилбура Вонки стала тяжёлой. Поток клиентов резко уменьшился, магазинов поблизости не было. Пожилой человек страдал разными болезнями, которые характерны для людей его возраста, и коротал свой век, развлекая себя просмотром фотоальбома. К нему то и дело приходили разные люди, из социальной службы, желающие его отправить в дом престарелых, но никогда не находиломь повода, а если он и находился, то Уилбур всеми правдами и неправдами старался убедить, что это все временно. Он ходил в магазины, которые находились далеко от его дома, сильно уставал, пробираясь по земле. Иногда он падал, спотыкаясь, и долго не мог подняться. Последний раз он упал недели две назад. С тех пор сильно болела нога. Старик был совсем один, и никто не мог ему помочь. Он был отрезан от остального мира.       Денег едва хватало на жизнь, большая часть сбережений ушла на налоги, какие-то немыслимые. Накоплений становилось всё меньше, а старуха с косой так и не приближалась, хотя иногда, заходясь в жутком кашле, он ожидал ее. Одинокий старик, никому ненужный, страдающий ХОБЛ, во время приступов ждал ее. Но она не приходила. Время еще не было ему отведено. На еду денег не хватало, на лекарства тем более. Друзей не было. Кто-то просто перестал звонить, кого-то уже не было на этом свете. Единственный человек, которого он всегда ждал, так и не появился. Вряд ли появится.       — Лили, я так хочу встретиться с тобой. Я предал тебя, и, наверное, я заслужил этого. Я любил Агату, любил очень сильно, но она меня бросила через три года после свадьбы. Я не смог удержать тебя, Лили. Я не смог удержать ее. Я не смог, Лили, спасти нашего сына. Не протянул ему руку помощи, когда он нуждался. Не искал его, когда он только ушёл из дома. Я бы отдал всё на свете, чтобы ещё раз увидеть своего мальчика. Я все потерял. Прости меня, Лили, что я не смог уберечь нашего сына.       Уилбур часто сидел на табуретке за столом на маленькой кухоньке, и рассматривал одну единственную фотографию. Фотографию с выписки из роддома, в котором родился Вилли. Маленький свёрток, лежащий в руках у мамы, счастливый Уилбур, обнимающий за плечи свою жену. Лилия была очень красива и счастлива. Да, иногда случались недопонимания, ссоры, ведь разница в возрасте была почти двадцать лет. Лили хотела гулять и веселиться, и Уилбур, возвращаясь с работы и учёбы на курсах повышения квалификации, занимался с сыном, давая любимой погулять и отдохнуть. Они были вдвоём, и им было проще…

***

      Уилбур старался не изменять своим привычкам. Вот и сегодня, в этот очень морозный февральский день, когда на жилом этаже было очень холодно из-за поломанного окна, которое заменить было некому, из-за разваливающегося дома, которому недавно исполнилось восемьдесят лет, и который, по словам очередных специалистов, может рухнуть в любой момент, Уилбур простерилизовал инструменты, протёр кресло, надел халат и приготовился ждать очередного клиента. Записывался человек на двенадцать дня.       На часах два часа дня, а клиент так и не пришёл. Уилбур терпеливо ждал, сидя на кухне, жуя кусок булки, оставшейся с последней вылазки в магазин недели две назад, когда он и упал, и запивая невкусным, самым дешевым, чаем с запахом и вкусом сена. Уже месяц к нему никто не приходит. Ветеран войны, имеющий кучу наград, он сейчас, на закате своей жизни, стал никому не нужен. О нем все забыли. Пройдет несколько лет, месяцев или дней, и его сердце остановится, дом разрушится, и на месте пустыря вырастет новый жилой квартал. Мир продолжит своё существование, и никто не будет оплакивать его уход.       Мужчина допил чай и поморщился от боли. Один зуб недавно начал разрушаться, нерв пульсировал, но Уилбур не мог сходить к врачу. У него не было страховки, а платные врачи брали слишком дорого. Даже мальчишки, которых он учил, когда был молод и востребован, не захотели возиться с одиноким и дряблым стариком, у которого большие проблемы с финансами.       Вот только старуха никак не приходила.       Раздался звонок в дверь, показавшийся Уилбуру неожиданным — он перестал кого-то ждать. Он встал с табуретки и направился к двери. Открыв ее, он увидел мальчишку лет десяти-двенадцати, и высокого мужчину в цилиндре, чёрном пальто и с тростью, который как-то криво не то ухмылялся, не то корчился от боли.

***

      — Вы пришли по записи?       — Нет. У него острая боль, — сказал мальчик, кивнув на меня.       — Проходите, — Уилбур пропустил нас в дом и закрыл дверь.       Я поморщился. За двадцать пять лет изменилось очень многое. Стены стали грязными от времени, здесь никто не делал ремонт уже очень давно. Слева от двери к стене прибито несколько крючков — повыше и пониже. Только один крючок занят — на нем висит старое потрепанное пальто. Я повесил свое пальто рядом, и на секунду задержал руку на пальто своего отца. Провёл ладонью по крючкам и вздохнул. Рядом стоял небольшой шкафчик, на дверях которого скопилось много пыли и копоти. Время ничего не щадит. Я увидел какие-то черточки. Это были линии, сделанные синим карандашом. За шкафом было две двери — раздельный санузел. А напротив входной двери была лестница, ведущая на второй этаж. Деревянная, с резными перилами. Лестница, по которой маленький я любил бегать и иногда съезжать по периллам.       Уилбур Вонка подождал, пока мы разденемся, и поманил нас в свой кабинет. Направо была арка, пройдя которую мы попали в гостиную, слева от которой была кухня. Пройдя гостиную за хозяином дома, мы с Чарли оказались в рабочем кабинете Уилбура. Глядя на стоматологическое кресло, я поморщился. Последнее воспоминание, связанное с этим, вторглось в моё сознание, и я сглотнул и зажал рукой рот, стиснув челюсти. Послышался скрип перчаток, и в нос ударил отчётливый запах спирта.       — Садитесь вот сюда, пожалуйста, — сказал Уилбур, глядя на меня, со страхом в глазах смотрящего на кресло.       — Простите, он очень боится, — покачал головой Чарли и толкнул меня к креслу. Мне стало как-то стыдно, но я укоризненно посмотрел на Чарли и показал ему язык и кулак. Мальчишка улыбнулся, и я с глубоким вздохом сел в кресло.       — Откройте рот, — сказал Уилбур, окинув меня внимательным взглядом. — Ну-с, посмотрим, что у нас там.       Я испуганно открыл рот. Отец начал ковыряться в зубах, и я зажмурился. Любое прикосновение к зубам отдавалось яркой вспышкой воспоминаний. Мне было больно, когда папа осматривал мои зубы после тех фантиков. Мне было больно от того, что он тогда мне не поверил. Он и сейчас мне не поверит. Я не нужен ему. Зачем я пришёл сюда?!       — Вилли? — Послышался голос. Я открыл глаза и столкнулся с растерянно-непонимающим взглядом папы.       — Это я…       — Ты до сих пор не используешь зубную нить? — Ну конечно, что еще можно спросить у сына, которого ты не видел двадцать пять лет. Но… почему у него такой голос? Дрожит, и чувствуются… слёзы?       — Никогда. — В моём горле встал комок слёз. Еще немного, и я разревусь. Нет, не хочу, чтобы это кто-то видел. Чарли, уйди, пожалуйста.       Отец снял перчатки и, посмотрев на свои руки, слегка подрагивающие, осторожно обнял меня. Я неуверенно прижался к его груди. Услышал, как бьётся его сердце. Глаза защипало. Сквозь слёзы я увидел, как Чарли улыбнулся и вышел из кабинета. Спасибо тебе, мальчик. Почувствовав осторожное поглаживание по спине самой родной на свете руки, самой сильной и любимой, я дал волю своим чувствам. По щекам потекли слёзы, и я не смог сдержать всхлип. Я крепче прижался к папе, положил руку на его грудь и почувствовал биение его сердца.       — Вилли, мальчик мой, — только и смог проговорить отец, но его слова были прерваны всхлипом. Говорят, что военные не плачут, что у них нет сердца и души. Считается, что мужчины не могут плакать, что слёзы — это удел женщин и детей. Плевать на всё. Мужчины такие же люди, что и женщины. И мужчины тоже могут плакать. Это я вам точно говорю. Пусть они это не будут показывать никому, но они тоже плачут.       Звонок в дверь разрушил всю идиллию. Папа быстро отстранился от меня, собрался и стёр слёзы. Ушел в коридор. Я рукавом редингота стёр слезы. В коридоре отец разговаривал с кем-то.       — Проходите, — сказал папа. — Куртку можете повесить здесь. Вторая дверь слева — ванная, можете помыть руки. — Он зашел в кабинет. — Ко мне пришел пациент. Вы… останетесь?       — Да…       Я вышел из кабинета и подошёл к Чарли, разглядывающему книжный шкаф. Пациент, не обращая на нас внимания, прошёл в кабинет, и я вздохнул. Рукой нежно провёл по потрепанному временем подлокотнику дивана. Увидел сложенный плед и подушку.       — А вы боялись встретиться с ним, мистер Вонка. Он любит вас, — сказал Чарли. — Раз он позволил нам сейчас здесь остаться, то давайте осмотрим дом? Вы же не были здесь двадцать пять лет…       Чарли пытался разрядить обстановку. Он был маленьким исследователем, который изучал все новое и интересное. Я в душе тоже был ребёнком, и мы отправились на второй этаж. Там было холодно. Тёмный коридор с стреснувшим окном в его конце, четыре двери. Я подошёл к одной двери и, помедлив немного, открыл ее. Это была моя комната. Маленькая комнатка, в которой уместился письменный стол, шкаф и кровать. На полу был мягкий синий ковёр. Ворс немного затоптан, где-то были грязные и сальные пятна, но в комнатке было уютно. Стол чистый. Кровать заправлена синим покрывалом. Казалось, что комната ждала своего маленького хозяина. Я провёл рукой по столу и спинке стула. В ящике стояла коробка, и я ее вытащил. Внутри были засохшие краски, кисточки, фломастеры и карандаши. На дне лежала большая папка. В душе снова что-то сжалось, и я вытащил папку. Там оказались рисунки. Я сел на кровать — она скрипнула — и вытащил из папки свои детские рисунки. Воспоминания, в этот раз теплые и нежные, пронзили мой мозг. Я вспомнил, как, нарисовав что-нибудь, бежал к папе и показывал ему свой рисунок. Я любил рисовать.       — «Апап и Илив», — прочитал Чарли на одном рисунке, на котором были изображены два человека, большой и маленький. — А, Вилли и папа. Мистер Вонка, вы очень хорошо рисовали. У вас такие добрые рисунки были.       — Да…       Внизу послышались голоса, потом хлопнула входная дверь, и я услышал шаги. Тяжёлые и какие-то уставшие. Через несколько минут в дверях появился отец, заставивший меня вздрогнуть. Я посмотрел на него. Чарли понял, что не нужен здесь, и ушел. Какой умный и понимающий ребенок.       — Я берег эту комнату для тебя, мой мальчик. Я не надеялся, что ты когда-то вернёшься. Я был плохим отцом. Прости меня.       Я ничего не ответил. Руки затряслись, и на рисунок закапали слезы. Сложно писать об этом, но ведь именно это — не фабрика, не предательство, не взлёты или падения, а именно встреча с отцом — было самым главным и важным в моей истории. Она не могла закончиться по-другому. Маленький Чарли помог мне найти дорогу домой. Дорогу к моему отцу. Спустя двадцать пять лет.       — Извини. У меня ничего нет, я не ждал гостей, — виновато сказал отец, когда мы с ним спустились на кухню. Там сидел Чарли и рассматривал фотоальбом. Ему не запретили это трогать.       Вот есть у меня глупая привычка, от которой я не могу избавиться. Не знаю, как и когда она появилась, откуда пришла, но я полюбил лазить по шкафам и полкам. Вот и сейчас я открывал и закрывал дверцы шкафчиков и рассматривал их содержимое. Меня не радовало содержимое полок отца. Там почти ничего не было. В холодильнике нашлась заплесневелая булка.       — У тебя дома холодно очень.       — Да. Центральное отопление отключили несколько лет назад. Но мне, одинокому старику, много и не надо…       — Ты не одинок, па-па, — попробовал я новое слово «на вкус». — Но почему ты мне ничего не говорил? Я… не знал.       — Я писал тебе и звонил несколько лет назад. Я стоял у ворот фабрики, когда узнал о том, что ты всех уволил, но ты не отвечал и не читал письма. Я… подумал, что не нужен тебе, Вилли.       — Я не знал, что ты мне писал. Я… прости меня, папа, — на мои глаза снова выступили слёзы. Мне было жаль своего отца.       Мы проговорили несколько часов, сидя на кухне Ну как проговорили? В основном были односложные вопросы и такие же ответы. Когда за окном стемнело, я заметил, что за столом нет Чарли. Мальчик обнаружился на диване в гостиной. Он дремал, и я осторожно потормошил мальчика за плечо. Через несколько минут, когда Чарли оделся и мы стояли около двери, я посмотрел на отца.       — Можно я еще приеду? — Спросил я.       — Конечно. Это же и твой дом, Вилли, — папа протянул мне руку. Я осторожно пожал его руку, а потом, взяв трость и надев цилиндр, спустился с крыльца.       Мы с Чарли направились к моему стеклянному лифту. Он полетел к домику Баккетов. Мне почему-то пришло осознание, что Чарли могут наказать за то, что он пришёл домой так поздно. Мне предстояло сделать еще много открытий. Например, что родители могут волноваться и бояться за своих детей. Я до встречи с отцом думал, что родители могу только ругать и запрещать. Но это оказалось другой стороной медали. На лицевой были забота, волнение, даже жалость. И обнимания. Все то, чего я был многое время лишён. Мистер Грей не позволял себе лишние сантименты по отношению ко мне или к своему сыну, а больше я не был никому нужен. Так, мимолётные встречи — Агне, Эндрю, Юлий и Николя. Все они покупают мой шоколад, платят за него, общаются со мной только по рабочим моментам. Только Александреина, которой я обязан своей жизнью и нынешним успехом, хоть что-то мне дала. И сейчас мы с Чарли летели в стеклянном лифте, чтобы я смог узнать что-то новое о заботе и любви…