Я пущенная стрела

А зачем, зачем мне эта земля? Зачем мне небо без ветра и птиц? Я – пущенная стрела. Прости. – Она должна быть где-то здесь, – Саман осматривала переулок. Ее сосредоточенный вид говорил о том, что она была занята поисками чего-то исключительно важного. – Ты стоял спиной к стене, отбросил ее влево... – Брось, не стоило ее искать, – Ланн шел следом, пытался возражать, но получалось у него неубедительно. – Почему же? Ты сам хотел ее найти. Верно: хотел. И имел глупость рассказать подруге об этом. Думал – Саман посмеется над ним; убедит, что это была глупость, недостойная внимания; напомнит, что он сам сломал и выбросил эту проклятую безделушку. Ланн напомнил себе: нужно уметь самостоятельно отвечать за свои поступки, даже самые незначительные. Стрела, раскрашенная желтым и красным, с синим оперением, переломанная ровно пополам, лежала в придорожной канаве. Ланн помнил, с какой легкостью она сломалась, и невольно посмотрел на свою левую руку. Когда-то яркая раскраска позволяла легко находить стрелу в траве; теперь же она выглядела молчаливой укоризной. Краски не потеряли своего цвета, но вид сломанного древка будто служил напоминанием о безвозвратно ушедшем времени. – Ты не обязана мне помогать. Ерунда же... – Но у меня есть повод сбежать с заседания, – усмехнулась Саман. Ланн отвернулся, попытавшись скрыть неловкость. Может, с кем-то другим этого было достаточно, но не с Саман. С ней не получится отшутиться, не получится отделаться общей фразой. Он хотел было снова возразить, но вовремя сообразил, что девушка шутит: пытается отвлечь его от мрачных мыслей. Он осторожно подобрал стрелу, осмотрел. – Уверена: ее можно починить. – Проще сделать новую... Вот только зачем? – Возможно проще. Но это уже будет другая. Неужели тебе не хочется ее сохранить? На память. Саман остановилась и глянула на него. Взгляд, пристальный и серьезный, заставил Ланна временно забыть о том, что он собирался сказать. Старая игрушка. Осколок прошлого. Воспоминание из детства, что так быстро закончилось. Саман была лишена всего этого. Похоже, именно поэтому она знала цену подобным мелочам. – Пожалуй, ты права, – Ланн не стал больше спорить, чтобы не усугублять и без того неловкий разговор. – Позволь посмотреть. Саман взяла стрелу из его рук, безбоязненно касаясь ладоней, и тоже внимательно осмотрела. Неровные края на месте излома не оставляли никаких шансов склеить древко незаметно. Ланн не стал удивляться этой причуде. Силы, которыми обладает Саман, были направлены по большей части на разрушение. Она однажды призналась, что ей хочется не только разрушать, но и создавать что-то своими руками, пусть даже это будут незначительные мелочи. Она и раньше делала всякие безделушки своими руками: признавалась, что это позволяет ей успокоиться и сосредоточиться. Ланн не сразу заметил, что девушка смотрит уже не на сломанную стрелу, а на него. Казалось, Саман изучает его очень внимательно. Слишком внимательно: как будто испытывает; вот только он не мог знать, выдержал ли испытание. Эти темные глаза видят его насквозь: видят нечто, скрытое за чешуей и наследием Бездны, от которого нет возможности избавиться. Подобное мог сказать не только Ланн: он слышал достаточно сплетен, что пересказывают исключительно боязливым шепотом. Ему это казалось странным: словно в Дрезене он оставался единственным, кого этот испытующий взгляд не пугает. Только в одном можно быть уверенным: ей невозможно солгать. Связано ли это с личными качествами этой удивительной девушки или загадочным благословением, что она получила – к добру или к худу – он не знал. – Я смогу ее починить. Прошу, позволь мне помочь. – Конечно, я не против, – согласился Ланн. – Я заберу ее на время. Может быть, подойдет клей на основе древесной смолы. Думаю, я смогу достать все необходимое. Или... Саман продолжала внимательно изучать место слома, на мгновение ее взгляд стал совершенно непроницаемым. – Излом... Его не должно здесь быть. Его здесь не будет, – последнюю фразу она произнесла едва различимым шепотом.

***

Я не могу этот город любить, Пусть будет сердце из чистого льда, И то, что зовут они кровью – только вода. Ланн растерянно стоял посреди переулка. Пытаясь привести в порядок беспорядочно разбегающиеся мысли, он с трудом вспоминал, что именно собирался сделать. Он вспомнил, как собирался сломать стрелу, чтобы навсегда избавиться от всех воспоминаний, с ней связанных; вспомнил, как кто-то в последний момент будто выбил ее из рук – и не сомневался, что найдет ее на том же месте. Переулок был не таким уж большим, чтобы его нельзя было осмотреть в одиночку; тем не менее – стрела бесследно исчезла. Ланн собирался попросить Саман о помощи в поиске безделушки, но по какой-то неясной причине отказался от этой мысли. Конкретной причины он не помнил, но не сомневался, что в тот момент она казалась весомой и убедительной. Значит – придется отказаться. Разумеется, не стоило ее выбрасывать: это был каприз, ребячество, но теперь поздно жалеть. Так он думал, пока не заметил, что он в переулке не один. Саман стояла рядом, по левую руку, непривычно близко: должно быть, Ланн не расслышал ее шагов. Стрелу, что девушка держала в руках, окутывало льдисто-голубое свечение, едва заметное при дневном свете, и ее очертания двоились: будто Саман удерживала в пальцах маленький мираж, зыбкий и неустойчивый, готовый рассеяться в любой момент. Стоило Ланну обратить на это внимание и сфокусировать взгляд – наваждение исчезло. – Вот, возьми. Помнишь, ты... выбросил ее? – неуверенно спросила она. Это прозвучало так, словно она сама сомневалась в своих словах. – Я подобрала ее, когда ты уходил. – Спасибо, – Ланн удивился, но постарался, чтобы его улыбка выглядела дружелюбно. Похоже, в этом он преуспел, потому что Саман тоже улыбнулась. – Я ее искал. – Прости, что не вернула ее сразу. Прошу, сохрани ее у себя. – Обязательно, – уверенно пообещал Ланн. – Удивительно, что стрела так хорошо сохранилась за все эти годы. Как новая. Саман продолжала улыбаться, и на ее скулах проступил едва заметный румянец. Показалось? Но как же хочется верить, что не показалось. В первую встречу, в первую минуту знакомства Ланн позволил себе слабую надежду. Ему полагалось бы жалеть об этой минутной слабости. Разумеется, он напоминал себе, что она не имеет никаких разумных оснований. Он не может, не имеет права надеяться, что Саман видит в нем не только диковинное существо и причудливый результат влияния Мировой Язвы. Тем не менее, эта безосновательная надежда только укреплялась со временем. Она не приносит вреда, не мешает непринужденному дружелюбию, возникшему между ними. Так пусть остается. Надеяться никто не может запретить.