Рудимент

      Я хотел узнать, что такое война? Ответ нашелся очень быстро. Война – это бесконечный поток смертей и не проходящая усталость. Одно терзает тело, а второе душу. Постоянно нужно куда-то идти день за днём или выжимать из себя каждый марш энергии, в то время как умирают защитники империи, умирают враги, умирают те, кто по какой-то причине не успел бежать от опасности. Иногда больше, иногда меньше, но умирают постоянно. А сил спасти всех, кого ещё можно спасти, зачастую просто не остаётся. Но хуже всего то, что с какого-то момента желание отдохнуть или поспать не оставляет места для сопереживания, отчего лекарское дело приобретает сугубо механических характер. Словно не людей лечишь, а поломанную вещь чинишь.       С той злополучной ночи от обманчивых спокойствия и размеренности не осталось и следа. На тот момент я ещё пытался следить за сутью происходящего, поэтому знал, что корпус снялся со стоянки и выдвинулся на восток в погоне за степняками. Люди ожидали скорую битву и обязательную победу, а вместо этого получили десятки мелких стычек. Степняки не имели большой армии. Зато их войско было очень мобильным, и у них было много магов. Слишком много для каких-то там варваров. Да ещё использовали их они очень умело. Причем не только в бою, но и чтобы укрываться от волуров, что лишало корпус главного преимущества – поддержки с воздуха. Их армия разделялась на множество мелких отрядов, каждый из которых сопровождали маги. Поэтому основная часть нашего корпуса, в том числе полевой госпиталь, становилась своеобразной точкой опоры, тогда как сражалась в основном кавалерия.       Несмотря ни на что, жизнь продолжалась. У простых солдат были свои нехитрые развлечения перед отбоем или в редкие свободные минуты, а у офицеров и полноправных магов вольностей было по более. И если когда я только прибыл в лагерь корпуса это казалось мне жуткой дичью, то сейчас я относился к этому иначе. Людям нужно на что-то отвлечься, иначе так легко можно сойти с ума. Слишком много крови и смерти вокруг. Даже тех, кто не воспринимал всё так остро как я, пробирало. Я это чувствовал. А иногда даже видел. У некоторых солдат, в основном у тех, кто попадал к нам в лазарет, я даже видел особый взгляд. Взгляд человека, уже побывавшего за кромкой этой жизни. Уж не знаю, в свету или во тьме. Этот взгляд сложно было с чем-то спутать.       Поэтому я даже мысленно не осуждал тех, кто искал способ отвлечься, но сам предпочитал иное. И отчетливо понимал, что постепенно погружаюсь в мрачную рутину. Дневной переход, разбивка лагеря, проверка пациентов, ночёвка и поступление новых раненых после очередных стычек. Иногда ночью лагерь пытались атаковать, иногда мы стояли на месте целые сутки, но общая тенденция сохранялась – мы всё время куда-то шли и люди гибли в мелких сражениях. Постоянно.       Для меня это становилось чем-то вроде непрекращающегося кошмара. Бороться с ним я мог только одним способом.       - Снова здесь? – прозвучавший вопрос вырвал меня из мрачных размышлений, но от дела не отвлёк.       - Угу, - утвердительно промычал в ответ я.       Не знаю, что потребовалось от меня ученику Тайберга, но он точно может подождать, пока я наматывал чистую, недавно прокипячённую тряпицу на культю солдата. Тот старался не смотреть в сторону своего увечья, словно не желая верить в случившееся, но то чувство обреченности, которым от него сквозило, давило на меня своей горечью. К сожалению, помочь ему я уже никак не мог. Воззванием, даже будь у меня на него силы, можно прирастить потерянную конечность, но не вырастить новую. Хотя может и возможно, но энергии на это нужно столько…       - Ты ведь знаешь, что для этого есть санитары?       Лех, тяжело вздохнув, присел по другую сторону от лежанки, создать нормальные условия для раненых уже давно не получалось, и провёл рукой над пострадавшей конечностью. Около его ладони вспыхнули три переплетающихся кольца небольшого сигила. Если я ничего не путал, то он предназначался для обеззараживания раны. Судя по размеру, энергии в него было влито самый минимум, буквально один или два марша. Зато сделан он был мастерски. Мне, чтобы повторить такой, требовалось секунд десять. И это с учетом того, что за последние дни я имел практики больше, чем за предшествующие полгода.       - Угу, - повторился я.       - Тяжело с тобой… - Лех, прежде чем встать на ноги, похлопал раненого по плечу здоровой руки, но говорить при этом продолжал именно со мной. И никаких чувств по отношению к раненому он при этом не испытывал, что для меня было неприятно, - пошли, тебе стоит передохнуть и хоть немного развеяться. Профессор собирает всех наших.       - Нет, - я тоже поднялся. Мне было жаль этого солдата, мне хотелось бы ему помощь. Но всё что я мог, это изобразить ободряющую улыбку, хотя вряд ли у меня получилось, и направиться следующему намеченному пациенту.       - Что значит нет? Это приказ учителя, - уже в спину мне донёсся озадаченный голос Леха.       Наверное, раньше для меня это было бы аргументом. Но не сейчас. Как можно пойти отдыхать, вести какие-то посторонние беседы или заниматься ещё какой-то ерундой, когда здесь всегда в избытке работы? Пусть самой черновой, но всё равно важной и вполне посильной мне, после того как оказывается исчерпан резерв. Как можно на что-то отвлечься, если каждую минуту ждёшь, что вновь ощутишь чью-то смерть? Нет, именно здесь было моё место. Может отдых и важен для лекаря, но есть вещи и поважнее. А ещё наставник был как всегда прав: лучший способ справиться с даром, который начал превращаться в проклятье, это сосредоточиться на помощи тем, кому она нужна. Поэтому мне не пришлось долго искать нужные слова.       - Профессор не в праве указывать мне, как распоряжаться свободным временем, - прозвучало это на редкость равнодушно, - свой минимум я сохраняю. Пятьдесят шесть маршей, можешь замерить если хочешь. А правил, запрещающих мне работать руками, нет.       - И ведь не поспоришь, - негромко, но я всё же услышал, пробормотал ученик столичного целителя, - тогда хоть за письмами сходи.       - За письмами? – от удивления я чуть не запнулся и через плечо глянул на Леха.       - С утра прибыли курьеры. Доставили депешу командующему и несколько ящиков писем. Тебе вроде тоже что-то пришло.       На краткий миг я загорелся желанием бросить всё и пойти узнавать, что же мне прислали. Но оно улеглось так же быстро, как и возникло, стоило лишь взглянуть на бесчисленные ряды лежанок с ранеными. Собственный порыв вызвал чувство… раздражения? Даже странно. Тут уместен был стыд или что-то в таком духе. А я просто разозлился, причем даже непонятно, на что именно. Наверное, на самого себя.       - Позже прочту, - в итоге произнёс я.       - Как знаешь, - тратить на меня ещё больше своего времени Лех явно не пожелал.       Я же вернулся к своему делу. Работы предстояло… по сути ровно столько, насколько хватит сил. Только в данном случае уже простых, физических. И вот собственное тело в этом плане начинало подводить. Слабость и сонливость стали постоянными спутниками, а ведь я всё-таки не настолько глуп, чтобы доводить себя до состояния, когда вреда от меня будет больше, чем пользы. Тут невольно начнёшь понимать, что утренние занятия, на которых нас ещё подростками заставляли шевелиться и учили защищать себя без оружия, не были простой блажью.       До писем я добрался только на следующий день и был изрядно удивлён, что их оказалось сразу два. Писал мне не только наставник, но и друзья. Пускай на общем листе и по паре строк от каждого, но как же это было приятно! А заодно забавно и грустно – настолько далеки от реальности оказывались их вопросы и пожелания. Тут сложно их винить, ведь совсем недавно я написал бы ровно то же самое. Но главным была та незримая поддержка, которую я ощутил, вчитываясь в эти строчки. Мне как-то даже дышать легче стало. Пускай сейчас мне приходилось тяжело, но я жив, здоров и у меня есть место, куда можно вернуться. Мой дом.       Но вскоре мою голову посетили совсем иные мысли. С одной стороны, я был рад, что другие неофиты не видят и не чувствует того, что происходит здесь и сейчас. А вот с другой… сколько жизней могли бы спасти мои братья, если бы не нашли способа избежать участия в войне?! Да, ровно тоже можно было сказать о командовании имперской армии, которое могло бы выделить больше профессиональных целителей и готовых накопителей магической энергии. Но я не мог судить о том, что и почему происходит в армии, зато мог точно сказать, что мои братья клялись хранить людские жизни. И по здравому размышлению очевидно, что больше всего нуждающихся оказывается в опасных местах, а не только в безопасны стенах Храма.       В общем, мне и так было нехорошо, а тут ещё чувство гадливости возникло. Я ведь видел, как ученики магов-целителей и подмастерья простых врачей делают всё, что в их силах, а они ведь примерно моего возраста. Считай, те же неофиты. Один даже погиб, когда обоз попал под обстрел. Остальным было страшно. Уж я-то это точно чувствовал. Чего уж там, возрастным мужикам тоже было страшно. Бояться это вообще нормально. Но для большинства это не становилось поводом бежать и прятаться, бросая своих пациентов или подопечных. Этот факт я также твёрдо усвоил в эти дни.       Ну и сам, понятное дело, не давал страху взять над собой верх. Но мне в этом плане было куда проще чем остальным. Потому что чужие чувства легко забивали свои собственные. Особо бояться просто не получалось. Не для этого ли Куратис наделял своим даром избранников? Чтобы в тяжелый момент они жили чужим горем, а не своими страхами? Тут было о чем подумать. И в личном плане и о родном культе.       ***       Рутина, рутина, рутина. Я начинал ненавидеть самого себя за то, как относился к происходящему. Каждая потерянная жизнь — это величайшая утрата, но я уже не мог себя заставить воспринимать её именно так. Хотел, но не мог. Потому что невозможно указать себе, что именно и как ты должен чувствовать. Это просто есть.        После двух недель погони за степняками те оказались далеко за пределами земель Ведии. Как и наш корпус, само собой. Но как закрепить успех, если враг так и не был разбит? Я далёк от военного дела, но сложно не знать то, о чем говорят чуть ли не все вокруг. Гоняться за шустрым врагом по степям можно до бесконечности, тут нужно сразу брать их немногочисленные города и крепости, на что сил у одного-единственного корпуса просто не хватит. Раз это понимали даже простые солдаты, то не удивительно, что генерал-полковник со своими приближенными мудро решили не лезть дальше, а вернуться назад, для пополнения припасов, передышки и получения новых приказов из столицы.       И именно в этот момент правила “игры”, а в некотором роде это действительно было игрой с человеческими жизнями на кону, резко изменились. У степняков внезапно обнаружились резервы. И ещё какие – регулярные полки Юнь-О. Война мгновенно приняла совсем другой характер. Если до этого дня всё складывалось довольно скверно, то в одночасье всё стало гораздо, гораздо хуже. Роли поменялись. Теперь уже мы были вынуждены уклоняться от крупного боя и отступать.       Теперь приказ был только один – отступать. Корпус двигался со всей возможной поспешностью, бросая то, что не мог взять с собой. Сломавшиеся телеги и застрявшие в разбитом бездорожье орудия, тяжелые офицерские шатры и даже лишние запасы провизии. Сохранить пытались лишь самое ценное - запас накопителей, маготехнику и людей. Не знаю, что бы могло случиться, если бы последовал приказ бросать раненых. О самой такой возможности однажды я слышал лишь однажды из уст одного из магов-целителей, за что он тут же получил в морду. Не от меня разумеется. Хотя я, наверное, был близок к подобному шагу.        Разом приободрившиеся степняки продолжали действовать небольшими отрядами, нанося множество небольших ударов и тут же отступая, что дополнительно изматывало людей и снижало темп отступления. Спасло нас в тот момент, наверное, лишь то, что укрыться от воздушного флота, который знает, где ждать нового удара, уже невозможно как бы не ухищрялись вражеские маги. И тут я сразу увидел, какую мощь они представляют на самом деле. До этого-то волуры просто летали, иногда стреляли или били магией. Но вот когда они палят сразу со всех орудий, и маги не остаются в стороне, причем всё это происходит почти над твоей головой, то уши закладывает, и земля дрожит под ногами.       Вот только у врага тоже появился воздушный флот, и это хлипкое преимущество не могло держаться долго. Опять же, тут даже мне было понятно, что всё превращается в своеобразную гонку. Успеем вернуться на территорию империи до того, как нас изведут – выживем. Нет – плохи наши дела. Но такие вещи вслух не обсуждались. Собственно сил вообще на что-либо, кроме ходьбы и работы просто не оставалось.       Поток раненых вырос настолько, что я практически перестал обращать внимание на всё остальное. Даже ночевать я начал прямо там, среди раненых. Причем теперь моим коллегам было не лучше, и никто больше не пытался звать меня на вечерние посиделки. Все выглядели одинаково – бледные, осунувшиеся, с лихорадочным блеском глаз. Все мы полностью отдавали себя делу. И все мы понимали, что этого недостаточно. Появились первые, кто вышел за пределы своих возможностей и получили истощение, что только увеличило нагрузку на оставшихся. Очередное напоминание о правоте моих учителей.       Сколько дней это продолжалось? Я не знал. Быстро потерял счёт. Просто лечил, лечил, лечил. Где-то магией, где-то воззванием, где-то просто руками. Всё воспринималось какими-то урывками, словно дурной сон. И потому особенно сильным было удивление, когда в один день меня никто не тряс, выдёргивая из сна для работы. Я проснулся сам, что уже само по себе было чудом, причем не в лазарете, а в какой-то палатке. Долго лупил глазами, пытаясь понять, чтобы это вообще значило. А когда выбрался наружу то понял, что палаточный городок выглядит так, словно мы вновь ждём около той крепости.       Как стало известно чуть позже, к нам подошло подкрепление сразу из четырёх корпусов, что прекратило гонку со смертью. Да и лекарей сразу стало в избытке, поэтому измотанных членов первого корпуса никто не трогал. Ситуация вновь разительно изменилась. Мы выжили, но война не закончилась. Нет, она только набирала обороты.