Роза пустыни

Три дня. Тэхён считал, что этого вполне достаточно, чтобы отец и старший брат закончили все свои дела в Эр-Рияде и вернулись в родную Джидду. А это значило, что уже можно позвонить Сокджину с надеждой поговорить с папой, услышать его голос, заверить, что всё хорошо. Омега решил, что самым лучшим временем для звонка будет девять часов утра. Обычно именно в этот час вся семья заканчивала завтракать и в течение получаса Али и Сокджин уезжали в порт на работу. Но пока брат ещё должен быть дома, а значит сможет передать трубку Гульшат. Амаль, по просьбе хиджазца, проводил его в небольшую гостиную для прислуги на третьем этаже, где стоял стационарный телефон, с которого сотрудники дворца часто звонили родным. Разумеется, звонки заграницу не одобрялись, потому что стоили дорого, однако от одного звонка в Джидду Хосок явно не обеднеет. Сам же говорил, что для него и миллион долларов крошечная сумма. — Я могу идти? — спрашивает сириец, пока Тэхён набирает на телефоне заветный номер, написанный на визитке старшего брата. — Побудь, пожалуйста, пока здесь, — просит омега, который совсем не хотел оставаться в одиночестве при столь волнительном для себя диалоге. Четыре долгих гудка, которые словно тянулись вечность и зарождали в хиджазце сомнения касательно того, что никто на его звонок уже не ответит. Вдруг Сокджин уже уехал на работу или вообще до сих пор в Эр-Рияде? А что если сейчас трубку поднимет Али, и тогда Тэхёну конец? Внутри почему-то жила странная уверенность, что отец абсолютно всесилен и сможет забрать сына даже из королевского дворца в другой стране, вернуть в родной дом, и после судьба омеги будет весьма и весьма печальной. Однако все эти страхи и сомнения рушатся как замки из песка в ту же секунду, когда Тэхён слышит в трубке родной голос: — Саддам ибн Али Вас слушает. Представьтесь, пожалуйста. — Сокджин, это я, Тэхён, — с нескрываемым восторгом и радостью говорит омега, чуть ли не подпрыгивая в кресле, в котором сидел. — Ты уже в Джидде? — Да, вчера вечером приехали. Я ещё дома, а отец только что уехал. Ты хочешь поговорить с папой и Раузом? — Ты ещё спрашиваешь?! — громко возмущается Тэхён, не понимая, как можно спрашивать такие очевидные вещи. На том конце провода всё ненадолго смолкает, и хиджазцу приходится ждать несколько мучительных минут, дожидаясь, когда Гульшат подойдёт к телефону. Всё это время омега посматривал в сторону Амаля, который на удивление внимательно слушал весь разговор, словно и впрямь переживал, сможет Тэхён поговорить с родными или нет. Была у этого сирийца и Ихласа одна схожая черта. Со стороны они казались холодными и равнодушными, однако на самом деле были добрыми людьми, чьи сердца были полны сопереживания. Возможно, именно этим слуга так Тэхёну и приглянулся. Наконец омега слышит в динамике торопливые шаги, а после обеспокоенный родной и до боли любимый голос, звучание которого хиджазец ни на минуту не забывал: — Тэхён, это правда ты? — Гульшату слова давались с трудом, он словно был на грани истерики и говорил как в бреду, явно ещё не до конца веря в собственное всепоглощающее счастье. — Да, папа, это я, — тихо отвечает Тэхён, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Когда он услышал голос родителя, в душе одновременно поселились спокойствие и боль. Первое потому что услышать голос папы было самой сокровенной мечтой омеги, и он не может нарадоваться тому, что она наконец исполнилась. А вот второе вызвало сожаление от того, что этот разговор происходит не вживую, и Тэхён не может обнять Гульшат, прижаться к нему как в детстве и тихо прошептать, как сильно любит. — Мой пустынный цветочек, я до сих пор не могу поверить в то, что Всевышний сохранил тебе жизнь, — Гульшат не выдерживает и всё же начинает плакать, и его сыну приходится приложить все усилия, чтобы тоже не начать лить слёзы. — Я каждый день плакал и молился о том, чтобы твоя душа упокоилась в раю, но, оказывается, ты всё это время был жив. Знал бы ты, как сильно я тоскую без тебя. — Я тоже, папа, я тоже. Прежде чем уснуть, я всегда молюсь о нашей встрече. И она обязательно произойдёт, — Тэхён старается говорить бодро и весело, дабы любимый папа больше не плакал. — Приезжай с Сокджином в Эр-Рияд, мы сможем встретиться. — Ты же знаешь, что твой отец меня никуда не отпустит. У меня сердце разрывается от этих мыслей, — Гульшат ненадолго замолкает, стараясь набраться сил и немного успокоиться, а после продолжает говорить, всё ещё плача: — Прости, умоляю, прости меня, если сможешь. Я так виноват. Из-за меня ты чуть не умер. Я должен был сделать всё, что в моих силах, но не допустить твою свадьбу с Рашидом. Если бы я был более настойчив, то ты бы сейчас был дома, рядом с нами. — Папа, не смей себя винить, — чуть повышает голос Тэхён, намекая родителю на всю серьёзность собственных слов. — Ты сделал всё, что смог, но мы в Джидде бессильны. Отец может распоряжаться нашими судьбами так, как ему угодно. Если бы не было свадьбы с Рашидом, то я бы никогда не оказался в Неджде, не убежал бы от отцовской власти. Нам стоит благодарить Всевышнего за всё то, что произошло. Он никогда не посылает испытаний, которые мы не смогли бы преодолеть. Ты мне всегда это говорил. — Да, ты прав, — Гульшат вновь замолкает, а потом резко добавляет: — Давай я лучше передам телефон Раузу. Тэхён понимает, что для папы это крайне непростой разговор, а потому, как бы сам юноша ни хотел поговорить с родителем, давить на него он не смеет. Гульшат ещё нужно время, чтобы отойти от переживаний и в полной мере осознать, что его сын жив и находится в безопасности, вдали от столь опасной для него Джидды. — Тэхён, ты меня слышишь? — из динамика раздаётся мелодичный детский голос младшего брата, и Тэхён не может сдержать улыбки, когда слышит его. — Да, я тебя отлично слышу, Рауз. Как ты, мой драгоценный? Всё хорошо? Отец тебя не обижает? Брат часто проводит с тобой время? — омега осыпает ребёнка целой горой вопросов, потому что больше, чем за Рауза, хиджазец ни за кого в семье не переживал. Этому светлому ребёнку нужна была опека и защита. Не всем ведь повезло родиться в королевской семье Неджда, как Лазиму. — Да, у меня всё хорошо. Сокджин часто играет со мной и читает книги. А ещё у меня теперь есть учитель. Отец сказал, что я должен знать английский, французский и ещё что-то, а иначе меня не возьмут замуж. Они вместе с Сокджином нашли мне учителя в Эр-Рияде, и с завтрашнего дня начнутся занятия. Здорово, правда? — восторженно рассказывает Рауз, и этот восторг просто не может не передаться Тэхёну, который счастлив, что хотя бы один омега в их семье сможет получить хорошее домашнее образование. — Конечно я рад, это такое счастье. Обязательно во всём слушайся учителя и учись хорошо, запоминай всё, что он тебе говорит. Смотри, узнаю от папы или Сокджина, что ты плохо готовишься к урокам, отругаю, даже находясь в Неджде. Это невероятное благо, что ты будешь учиться. Цени это, — немного строго проговаривает омега все свои наставления младшему брату, дабы он понимал, насколько учёба важное и серьёзное дело. — Обязательно, я тебя не подведу, обещаю, — по радостному голосу Рауза Тэхён понимает, что брат ценит этот необычайно щедрый подарок от отца и брата, а значит точно будет старателен в учёбе. — Я рад это слышать. Тебя непременно ждёт большое будущее, которое точно будет лучше моего. Папа уже ушёл? — Да, он плачет. — Обязательно утешь его и скажи, чтобы он больше не плакал, потому что у меня всё хорошо и даже лучше. На этом непродолжительный разговор с семьёй заканчивается, и Тэхёну кажется, что счастливее него нет омеги не только в Неджде, но и во всём мире. Его родные знают о том, что он жив, его младший брат получит образование, которое многим омегам в Хиджазе, и Тэхёну в частности, даже не снилось. Больше для счастья хиджазцу и не нужно, он и так уже получил от Всевышнего самые щедрые дары, которые тот только мог ему послать. — Вы прям светитесь от счастья, — прямо, как и привык это делать, высказывает свои мысли Амаль и даже не пытается прятать искреннюю улыбку радости за Тэхёна. — Мне сейчас кажется, что я и есть само воплощение счастья.

***

Вечер Тэхён полностью посвящает Лазиму, который вновь взбудораженно рассказывает о своих школьных буднях, а после предлагает несколько незатейливых игр с плюшевыми животными. Хиджазцу нравилось проводить время с младшим братом короля, однако это была не единственная причина, почему он сидел на втором этаже, а не спускался на первый в свою любимую библиотеку. Сегодня Хосок принимал во дворце нескольких гостей. Как понял Тэхён из сбивчивых объяснений занятого работой Амаля, обычно все официальные встречи проходили в другом дворце, который был больше этого раза в два и считался самой главной королевской резиденцией. Обычно там монархи и жили, однако Хосоку слишком нравился его собственный трёхэтажный дворец, а потому он сделал его неофициальной резиденцией и иногда устраивал небольшие приёмы, которые не носили формальный характер. Таким же был и сегодняшний. К королю приехали несколько сотрудников посольства Египта в сопровождении своих мужей. Хосок хотел пообщаться с ними в неформальной обстановке, а потому не стал устраивать помпезный приём в главной резиденции, который был бы приправлен строгим дворцовым этикетом. Сегодняшняя встреча скорее напоминала ужин в кругу близких знакомых. — Что-то мне уже спать хочется, — честно признаётся Лазим в середине игры и в подтверждение своих слов громко зевает. — Ложись тогда, я все игрушки уберу на место, — добродушно отвечает Тэхён и уже начинает собирать с пола плюшевых медведей, жирафов, зебр и прочую живность. — Но тебе тогда будет скучно и одиноко. Внизу ведь гости, — грустно проговаривает маленький принц, и хиджазца в который раз умиляет его детская трепетная забота. — Обо мне не переживай, ложись спать. Я найду, чем себя развлечь. К тому же, — омега бросает короткий взгляд на настенные часы в детской спальне и видит, что уже почти десять вечера, — я, наверно, тоже скоро лягу спать. Не люблю сидеть допоздна. — Тогда спокойной ночи, — Лазим радостно подходит к собеседнику и целует наклонившегося к нему омегу в щёку. — И тебе спокойной ночи, маленький принц, — Тэхён делает то же самое. Поцелуи в щёку перед сном уже становились их с Лазимом негласной традицией. Как омега и пообещал, он убирает все игрушки на место, а после тихо выходит из спальни, погасив после себя свет. Спать ещё совсем не хотелось, а спуститься на первый этаж в библиотеку Тэхён стеснялся, боясь столкнуться с одним из дипломатов. Во всём дворце на втором этаже оставалось лишь одно место, где хиджазцу хотелось бы находиться. А именно гостиная Его Величества с роялем и портретом папы Хосока. Именно туда в конечном итоге и решает направиться Тэхён. Гостиная представляла для омеги, своего рода, научный интерес. Любимые места зачастую могли многое рассказать о человеке, а о короле Неджда хотелось знать как можно больше. Какие книги он читает? Чем увлекается? Как проводит свои вечера, если не занят работой? И подобных вопросов было ещё целое множество в любопытной голове Тэхёна, и на каждый хотелось получить ответ как можно скорее. Оказавшись в гостиной, Тэхён сразу направляется к книжным шкафам у одной из стен. Библиотека на первом этаже была слишком большой, по ней трудно было понять, какие книги нравились Хосоку больше всего, однако здесь всё было куда понятнее. Тома истории Ближнего Востока и Неджда в частности, целая полка с книгами по экономике и юриспруденции, которые омега совсем не понимал, а потому они мало привлекали его внимание. А вот дальше шло нечто куда более интересное. Томик стихов, чьим автором был уже известный Тэхёну Омар ибн Аби Рабиа, которого Хосок, похоже, очень любил. Несколько книг с поэзией уже двадцатого века, а потом целая полка с историческими романами, так полюбившимися Тэхёну. Находится здесь Вальтер Скотт, чей роман о крестовых походах так увлёк хиджазца. Омега мог бы ещё долго рассматривать книжные полки, вчитываясь в названия на корешках книг, если бы не услышал шаги и чей-то звонкий смех в коридоре. Смех явно принадлежал какому-то омеге, возможно один из дипломатов решил со своим мужем прогуляться по дворцу. Однако это предположение разрушается, когда дверь в гостиную открывается, и Тэхён видит у порога улыбающегося Хосока и какого-то незнакомого омегу. Омега, стоит отдать ему должное, был невероятно красив. Он явно был старше Тэхёна, скорее всего, ровесник короля. На нём был длинный бархатный кафтан голубого цвета с поясом, украшенным золотой вышивкой. На голове лёгкий полупрозрачный платок, который волосы совсем не закрывал и надет был скорее для соблюдения формальностей. На шее омеги Тэхён замечает бриллиантовое колье, а на запястье золотой браслет. Однако не только ювелирные украшения ласкали глаз в этом образе. Сам омега был статным и изысканным, движения его были невероятно плавные и грациозные. Такой был явно достоин королей. — Ой, не знал, что тут может быть кто-то, — кокетливо говорит незнакомый омега, обращаясь к королю. — Познакомишь нас? Эта неформальность и тот факт, что омега обращается к Его Величеству на «ты» крайне удивляют Тэхёна. Он был уверен, что подобное позволено лишь ему. Этот омега уже хиджазцу не нравился, вот только он не мог понять, почему. — Это Тахани, он... — запинается Хосок, не зная, как лучше омегу представить, и Тэхён, видя его замешательство, решает тоже заговорить. — Просто Тахани, — хиджазец подходит ближе к королю и его гостю, стараясь при этом улыбаться, дабы не показаться невежливым, несмотря на то, что этому неизвестному омеге улыбаться совсем не хотелось. — А это Джаннат, — вновь говорит альфа, пока сам Джаннат отходит к роялю, приподнимая его крышку. — Он из Палестины, и он... — договорить королю не даёт музыка, похожая на какую-то весёлую детскую мелодию, которую наигрывал палестинец. — Известный пианист. Может Вы слышали про меня? Джаннат Тавиль. — Ни разу не слышал. Не увлекаюсь музыкой, — честно признаётся Тэхён. — По Вам заметно, — отчего-то Джаннат отвечает колкостью на вполне себе вежливое обращение со стороны хиджазца, и второй омега лишь ещё больше убеждается в своей неприязни к этому пианисту, которая возникла совершенно спонтанно, словно палестинец заслуживал такого отношения лишь из-за того, что находится с королём в достаточно близких отношениях, чтобы обращаться к нему неформально. — Джаннат, думаю, твой знакомый из посольства тебя уже заждался, — Тэхён уже было хотел ответить палестинцу в его же манере, но не успевает этого сделать, потому что в разговор включается Хосок. — Он вполне может подождать, мы же хотели поговорить наедине, — на последнем слове Джаннат смотрит в сторону хиджазца, пристально осматривая его в головы до пят, и Тэхён без труда понимает, что его оценивают. — Иди вниз, — чуть более строго повторяет король, и на этот раз пианист не смеет ослушаться и выходит из гостиной, однако что-то хиджазцу подсказывает, что вниз Джаннат точно не пошёл, а наверняка остался недалеко от двери и подслушивает. Кто вообще такой этот пианист, и какая может быть между ним и Хосоком связь, если они общаются как давние приятели? И, разумеется, из головы Тэхёна ни на минуту не выходила мысль о том, что его новый знакомый красивый и эффектный омега, который наверняка пользуется популярностью у противоположного пола. Он кокетлив, весел, судя по его смеху в коридоре, да ещё и известный пианист. Кому такой набор не понравится? Это всё явно лучше и привлекательнее, чем никому неизвестный юноша из Джидды. — Я был уверен, что ты уже лёг спать, — непринуждённо начинает разговор король, однако Тэхён на светскую беседу сейчас совсем не настроен. — Кто это такой? — омега хотел спросить это спокойно и непринуждённо, но нотки гнева всё равно вырываются. — Ты что, ревнуешь? — насмешливо спрашивает Хосок, которого реакция Тэхёна явно забавляет. — Я же уже сказал, что это Джаннат, он пианист. Про свою известность он, кстати, не соврал. — Я не это имел в виду, когда спрашивал, — также серьёзно говорит хиджазец, давая понять, что совсем не настроен сейчас шутить. — Тэхён, иди спать. Сказав это, Хосок покидает гостиную, оставляя Тэхёна наедине с целым ворохом вопросов, вызванным появлением этого загадочного Джанната во дворце. Красивый пианист, который общается с королём неформально, и о котором Хосок не хочет говорить. Выводы, которые не нравились Тэхёну от слова совсем, напрашивались сами собой, однако омеге хотелось гнать их от себя куда подальше. И как же удачно в гостиной оказался рояль, чтобы палестинец мог сразу продемонстрировать свои способности. Рояль, на котором никто во дворце не играет, но который дорог королю по никому неизвестным причинам.

***

Всю ночь Тэхён беспокойно ворочался и уснул только под утро, проспав лишь несколько часов. Мысли о Джаннате Тавиле никак не покидали его голову, вызывая всё большее и большее раздражение. И как назло с Хосоком тоже нельзя было обсудить случившееся. Он рано утром уехал с визитом в какое-то министерство, и омега так и не успел его застать. Однако судьба решила ему послать кое-кого другого. Около полудня к Тэхёну пришёл Амаль с не самыми радостными вестями. — Там пришёл какой-то омега, хочет встретиться с королём, но его во дворец, разумеется, никто не пускает. Я подумал, вдруг Вы его знаете. — И что же за омега? — Тэхён уже догадывался, как зовут незваного гостя, но уточнить всё же стоило. — Джаннат Тавиль. Этих двух слов оказывается достаточно, чтобы хиджазец буквально подскочил с дивана в библиотеке, в которой всё это время сидел, и пошёл к выходу из дворца, поправляя на голове платок. С палестинцем отчего-то хотелось увидеться. Тэхён быстро оказывается во дворе дворца, а после также быстро подходит к главным воротам, калитку которых ему великодушно открывает дворцовая охрана, уже знающая хиджазца в лицо. Оказавшись за воротами омега видит знакомую фигуру пианиста в лёгкой шёлковой одежде, который стоял неподвижно, опираясь на небольшой красный японский бумажный зонтик. — Джаннат, здравствуйте, что Вас привело сюда? — Тэхён вежливо улыбается пришедшему омеге и всячески делает вид, что слуга ему не рассказал о том, что гость просит встречи с королём. — Тахани, надо же, какая неожиданная встреча, — фальшиво улыбается палестинец, очень плохо отыгрывая радость от встречи. — Не знал, что Вы живёте во дворце. — Не живу, я просто в гостях. Так зачем Вы пришли? — нетерпеливо повторяет свой вопрос хиджазец, так до сих пор и не услышав от собеседника внятного ответа. — Надеялся встретиться с Его Величеством, но, к сожалению, сегодня удача не на моей стороне. Не хотите немного прогуляться? — палестинец раскрывает свой небольшой бумажный зонтик и слегка его приподнимает над головой, приглашая Тэхёна встать рядом. — Тут рядом есть неплохой парк. Отказываться от предложения Джанната со стороны хиджазца было бы крайне глупо. Этот пианист не нравился Тэхёну от слова совсем, однако поговорить с ним определённо стоило. Палестинец явно не так прост, и с Хосоком они знакомы не первый день, вот только кем именно приходятся друг другу? Это всё нужно было непременно выяснить, а прогулка с Джаннатом могла лишь помочь это сделать. Тэхёну вообще-то должны быть безразличны друзья и знакомые короля, однако когда эти самые знакомые молодые красивые омеги, ко всему прочему намного красивее самого хиджазца, о них нужно было разузнать как можно больше. Нет, омега не ревнует, он просто любопытствует. И резкая неприязнь к Джаннату уж точно не связана с ревностью. — Хочу, — соглашается Тэхён и встаёт под японский зонтик. — А зачем Вам это? — намекает на столь своеобразный аксессуар омега. — В Эр-Рияде ужасно жарко, а я терпеть не могу палящее солнце. Но, боюсь, придётся к этому привыкнуть. Я планирую задержаться в этом городе подольше, — непринуждённо отвечает Джаннат, пока идёт вдоль высокого забора, ограждающего королевский дворец от остального города, в сторону парка, который хиджазец видел с балкона своей спальни. — А Вам здесь нравится? Или Эр-Рияд Ваш родной город? — Я из Джидды, но здесь мне нравится намного больше, и я бы тоже хотел в Эр-Рияде задержаться подольше, — намекает омега собеседнику, что из королевского дворца в ближайшее время уезжать не собирается. — Джидда? Так Вы из Хиджаза, а значит наверняка приехали сюда со своим махрамом. Отец или брат? Или Вы здесь и вовсе с мужем? — Тэхён без труда слышит особый акцент на слове «муж» и понимает, на что надеется палестинец. — Я ещё не замужем, и в Эр-Рияде я без махрама. Семья разрешает мне путешествовать в одиночестве, — находу сочиняет омега. — Как Вам повезло. А зачем приехали в Эр-Рияд? Хотите посмотреть Неджд? Если так, то могу посоветовать отправиться в провинцию Эш-Шаркия на востоке. На берегу Персидского залива несколько неплохих курортов, — то, как его старательно выпроваживают из Эр-Рияда, не могло Тэхёна не веселить. — А Вы тогда почему не там? В Эш-Шаркия наверняка не такое палящее солнце, — платит хиджазец Джаннату той же монетой. — Пока побуду в Эр-Рияде. Хочу пообщаться с королём. Мы с ним так давно не виделись. А вот и парк, — палестинец указывает рукой вправо, и Тэхён действительно замечает вход в небольшой парк, который был настоящим чудом для города со столь жарким и засушливым климатом. Джаннат даже не пытается скрыть хвастовство, с которым говорит о длительном знакомстве с Хосоком, распаляя злость в Тэхёне всё больше и больше. Этот омега был слишком самоуверенным и этим несомненно раздражал. Однако у него были все основания быть таким. Он красивый, образованный, знаменитый и наверняка богатый, к тому же старше и намного опытнее Тэхёна. Если Джаннат был сравним с породистым скакуном из королевских конюшен, то хиджазца можно было отнести к маленькому жеребёнку, который только-только начал учиться бегать. — Так вы с королём, значит, друзья? — Тэхён всеми силами старается отыгрывать полнейшую незаинтересованность, однако наблюдая за тем, каким насмешливым стал взгляд собеседника, хиджазец понимает, что попался на ловко заброшенную удочку. — Можно и так сказать. Хотя мы скорее нечто большее, чем просто друзья, — Джаннат садится на первую же лавочку в парке, которая стояла под большой пальмой, чьи листья создавали приятную прохладную тень. Тэхён садится рядом. — Мы с Его Величеством бывали в ситуациях, в которых вместе с ним мало кто был. — И что же это за ситуации? — нетерпеливо спрашивает омега, понимая, что отстранённость отыгрывать уже бесполезно. — Тахани, Вы ведь ещё не замужем. Боюсь, Вас такие подробности могут смутить. Говори они с Джаннат о других альфах, Тэхён бы наверняка смутился. Однако сейчас речь шла о Хосоке, и хиджазец был в бешенстве, однако старался ничем не выдать своего состояния, продолжая казаться со стороны расслабленным и непринуждённым. Так неужели самые страшные догадки оказались правдой? Король Неджда и этот пианист-палестинец в прошлом были любовниками, а может и продолжают ими быть до сих пор. Впрочем, глядя на Джанната, это было совсем неудивительно. Узкая талия, широкие бёдра, выразительные глаза, похожие чем-то на кошачьи, мягкие шелковистые волосы, а главное — умение флиртовать и быть соблазнительным. Ни один альфа не прошёл бы мимо такого омеги. Король тем более. Если уж даже Тэхён смог Хосоку понравиться и вызвать желание, значит от Джанната Его Величество точно был без ума. Эти мысли невероятно злили и раздражали. Тэхён не хотел этого представлять, однако воображение всё равно упрямо рисовало картинки того, как любимый альфа обнимает этого пианиста, целует его, медленно раздевает, ласкает так, как ласкал хиджазца тогда в машине. Это просто невыносимо. — Интересная дружба, — единственное, что удаётся Тэхёну произнести, потому что все мысли отныне заняты образом ненавистного омеги в объятиях короля Неджда. — Это было незабываемо, — палестинец приподнимает правую руку, и второй омега может увидеть на чужом запястье потрясающе красивый золотой браслет, инкрустированный рубинами и изумрудами. — Это один из королевских подарков. Я его получил после своего первого сольного концерта в Эр-Рияде. На обратной стороне даже есть имена. Можете снять и посмотреть. Тэхён понимает, что если и впрямь увидит на браслете имя Хосока, то это больно ударит по сердцу, но мучительное любопытство оказывается сильнее здравого смысла. Хиджазец тянется к небольшому замочку, без труда его расстёгивает и снимает украшение, которое наверняка было выполнено на заказ искусным ювелиром. На обратной стороне и впрямь оказывается гравировка. Арабской вязью, переплетаясь друг с другом, были аккуратно выведены два имени: Джаннат и Хусейн. Если до этого ещё могли быть сомнения в правдивости слов палестинца, то теперь их не оставалось. Насколько же Хосок его сильно любил, а возможно и любит до сих пор, раз делал такие дорогие, таящие в себе особый смысл, подарки? — Красиво, правда? — словно издеваясь над уже поверженным противником, спрашивает Джаннат. — Было ещё много других подарков, но этот мой самый любимый. Не знаю, заметили Вы или нет, но вчера на приёме этот браслет был на мне. И кажется, Хосок был очень рад, увидев его, — улыбка короля, которую ранее Тэхён считал обычным признаком вежливости, теперь играла совершенно другими красками. — Тахани, думаю, Вы понимаете, что значит, когда альфа так радостно встречает возлюбленного, с которым до этого был в разлуке. — Что Вы хотите этим сказать? — конечно хиджазец знал, на что ему намекает пианист, однако всё равно хотелось, чтобы он напрямую озвучил свои мысли. — Что в Эш-Шаркия сейчас разгар сезона. Самое лучшее время для поездки в эту провинцию, — улыбка палестинца в этот момент была настолько довольно-злорадственной, что теперь помимо ревности внутри Тэхёна разжигала злость ещё и задетая гордость. — С какой стати Вы указываете мне, где я должен быть? — не пытаясь скрыть своей злости и раздражения, спрашивает хиджазец, сжимая в ладони чужой браслет. — Я не указываю. Это всего лишь дружеский совет, — и вновь эта слащавая улыбочка, от приторности которой у Тэхёна уже зубы сводило. — Напомните, какая Ваша фамилия? — Тавиль, — немного удивлённо отвечает Джаннат, явно не понимая, к чему собеседник спросил про фамилию. — Каждый мало-мальски образованный человек на Ближнем Востоке её знает, — добавляет палестинец, надеясь завоевать себе дополнительные очки превосходства над соперником, которого видел в Тэхёне ещё со вчерашнего вечера. — А я аль Хашими, — упоминает своё благородное происхождение омега, зная, что оппонент подобным похвастаться не может. — Думаю, я не нуждаюсь в советах, а тем более дружеских, от выходца из семьи палестинских оборванцев. Хорошей прогулки. Тэхён отдаёт золотой браслет владельцу, а после тут же встаёт со своего места и направляется к выходу из парка. После разговора с Джаннатом остался крайне неприятный осадок, а главное — у хиджазца пропала только-только начавшаяся зарождаться уверенность в том, что он королю действительно нужен и не надоест. Возможно, до появления пианиста в Эр-Рияде это ещё было так, однако теперь Тэхёна наверняка прогонят из дворца. Потому что кому нужен совсем юный и неопытный омега, постоянно отказывающий в близости, когда рядом роскошный бывший любовник? Да даже в одежде хидзажец с палестинцем сравниться не мог. Джаннат носил лёгкие струящиеся одеяния, подчёркивающие его красивые изгибы, а Тэхён ходил в старых тобах младшего брата Ихласа. Совсем не соблазнительно и не подходяще для королевского дворца. И как омега вообще смог допустить мысль, что Хосок может также сильно влюбиться в него, как сам хиджазец? Наверняка всему виной идиотское предсказание Айшат, поселившее в сердце надежду. Ну разве может быть Тэхёну самой судьбой уготован такой влиятельный, успешный и богатый альфа, как король Неджда? Это просто невозможно. Может, Джаннат прав, и хиджазцу действительно стоит отступить и дать пианисту занять место рядом с Его Величеством, которое Хосок наверняка ему отвёл. И видит Всевышний, Тэхён бы отступил, если бы палестинец спокойно с ним поговорил, объяснил, что они с Его Величеством давно и искренне друг друга любят. Чтобы король тоже сказал, что только рядом с Джаннатом видит своё счастье. Тогда Тэхён сразу же собрал бы свои немногочисленные вещи и, несмотря на страх перед отцом, уехал бы в Джидду. Однако вместо этого Джаннат лишь самоутверждался и потешался над, как он сам считал, побеждённым соперником. Он не просил уехать, он приказывал, и это сильно задело гордость хиджазца. Он не шлюха с улицы, которой можно указать на её место и прогнать за порог. Он Тахани ибн Али аль Хашими, он носит фамилию королевских семей Хиджаза, Иордании, Ирака и Сирии. В Джидде родной отец так много раз его унижал, однако больше Тэхён это никому не позволит. Если Хосок попросит, омега уедет, однако пока он не намерен давать какому-то там палестинцу лишний повод для радости. Тэхён не простолюдин, даже король Неджда может позавидовать его происхождению, у него есть достоинство, и он не намерен вот так просто позволять топтать это самое достоинство.