Роза пустыни

Скоро должен был начаться ежегодный хадж, а там было недалеко и до Курбан-байрама, и Тэхён старался себя подбодрить мыслями о том, что в такой значимый праздник грустить нельзя, однако мрачные мысли всё равно упорно лезли в голову. Джаннат больше на глаза не попадался, но это не означало, что хиджазец перестал из-за него волноваться. Напротив, с каждым днём омега всё сильнее и сильнее накручивал себя. А что если Хосок весь день пропадает не по делам королевства, а коротает часы в объятиях проклятого палестинца? Что если Джаннат совсем скоро переберётся во дворец, а Тэхёна сошлют куда подальше? Все эти мысли омрачали и без того тревожное существование омеги. Особенно не давал хиджазцу покоя рояль в любимой гостиной Хосока. Он был словно постоянным напоминанием о Джаннате, будто в этом инструменте была сокрыта душа палестинца, и он всегда, оставаясь незримым, находился во дворце. Не оставалось сомнений, из-за кого рояль появился в этой гостиной, кто на нём играл, но самым неприятным осознанием было отнюдь не это. Почему Хосок от музыкального инструмента не избавился? Неужели у альфы в душе до сих пор жива любовь к пианисту, и король никак не может расстаться с вещью, которая напоминает ему о возлюбленном? Обо всём этом можно было бы спросить напрямую, но Тэхён боялся, что может своим любопытством только разозлить короля, чего омеге совсем не хотелось. Однако какие-то шаги в сторону любимого альфы делать стоило, иначе Тэхён действительно рисковал остаться кратковременным увлечением. Хосок во дворце из-за огромного количества дел появлялся редко, а потому непродолжительные моменты долгожданных встреч становились особенно ценными. Сегодня хиджазец и вовсе мог назвать себя самым настоящим счастливчиком. Король вернулся во дворец не за полночь, как обычно, а в районе десяти вечера. Лазим к тому моменту уже лёг спать, а потому Тэхёну ничего не мешало провести несколько часов в компании альфы, если он, конечно, позволит. Хиджазец обычно в это время уже ложился спать, дабы выспаться с учётом утренней молитвы фаджр, однако всякая сонливость пропала, как только король приехал во дворец. Тэхёну уже стоило переодеваться ко сну, а он вместо этого надевает самый красивый нежно-голубой наряд из тех, которые ему отдал Ихлас, а в довершение ещё и просит у Амаля его любимые духи. Слуга приговаривал что-то о том, что запах у масляных духов очень сильный и стойкий, и хиджазцу стоит быть с ними аккуратным, однако Тэхён не особо горел желанием все эти указания слушать. Все его мысли занимала предстоящая встреча с Хосоком, а никак не то, что от него ближайшие дня два будет пахнуть сладковатой розой. — Кстати, совсем забыл Вам сказать, — переводя тему с духами, говорит Амаль. — Его Величество попросил слуг принести ему кофе. Это поручили мне. Если хотите, могу передать Вам поднос. Думаю, королю будет приятно. — Амаль, я уже говорил, что обожаю тебя? — Тэхён даже не пытается скрыть свою довольную и полную радости улыбку. — Нет, не говорили, — радостное настроение хиджазца передаётся и слуге, поэтому второй омега также начинает улыбаться. — Так вот говорю: Амаль, я тебя обожаю. Сириец на это лишь посмеивается, а уже через пятнадцать минут приносит Тэхёну поднос, на котором стояла чашка и небольшой чайник, от которого исходил приятный пряный запах традиционного для Аравии кофе с кардамоном. Хиджазец вновь благодарит своего нового друга и обещает, что будет с подносом предельно аккуратен, ведь если Тэхён что-то разобьёт, за это прилетит от старшего слуги в первую очередь Амалю. Маршрут до кабинета короля уже давно был омегой заучен наизусть, но хиджазец ещё ни разу не решался туда зайти. Спальня и кабинет казались Тэхёну чем-то личным и сокровенным, куда не должны входить посторонние без ведома хозяина. Каждый раз невольно вспоминался Али, который никому из домашних кроме Сокджина не позволял заходить к нему в кабинет и постоянно уединялся там после очередных скандалов, которые, чаще всего, заканчивались рукоприкладством со стороны альфы. Горе было тому из членов семьи, кто решит побеспокоить Али, пока он работает. Этот страх Тэхён частично перекладывал на Хосока, а потому, прежде чем войти, омега несколько раз достаточно громко стучит и не заходит, пока не слышит за дверью разрешение. Оказавшись внутри, Тэхён тут же начинает осматривать окружающую обстановку, и она омеге во многом нравилась. Кабинет был достаточно просторный, вполне сопоставим по размерам с любимой гостиной короля. На полу тёмно-зелёный ковёр с причудливыми узорами, вдоль стен тёмно-коричневые книжные шкафы со стеклянными дверцами, и в тон шкафам прямо напротив входа, перед большими окнами, массивный рабочий стол, на котором был искусно вырезан цветочный орнамент. Окна были закрыты массивными тёмно-зелёными портьерами, а потому основным источником света в комнате была бронзовая люстра, с которой свисало несколько хрустальных украшений. Несмотря на некоторую мрачность, кабинет всё же казался Тэхёну необычайно уютным. Хотя возможно всё дело было в том, что он принадлежал королю Неджда. Сам монарх сидел в этот момент, склонившись над многочисленными документами, которые в беспорядке лежали на всей поверхности стола. — Его Величество просил кофе, и вот он здесь, — омега решает словами привлечь внимание Хосока, который даже не посмотрел в сторону вошедшего Тэхёна. Альфа поднимает взгляд на пришедшего хиджазца, и омега не может не радоваться, когда видит на устах Хосока едва заметную улыбку. Внешне Хосок выглядит очень уставшим, и любой другой на его месте давно пошёл бы спать, однако альфа, похоже, в ближайшие несколько часов заканчивать работу не планировал. — Я думал, что ты уже спишь. Ты ведь всегда рано ложишься, что сегодня случилось? — Решил, что не смогу уснуть, пока не увижу тебя, — с нескрываемым кокетством, в манере Джанната, отвечает Тэхён, подходя к столу и ставя на него поднос с кофе. — Когда мы последний раз разговаривали? Пять дней назад? — грустно отмечает омега, а после замолкает, практически отбирая чайник у короля, который уже к нему потянулся. — Позволь за тобой поухаживать, — поясняет свои действия хиджазец. — И не посмею отказываться от заботы такого красивого омеги, — в шуточной манере отвечает король. — Ты мне льстишь, — смущённо улыбаясь, тихо говорит Тэхён, который никак не мог принять для себя мысль, что он может быть красивым в глазах кого-то. — Неправда, моя пустынная роза, — когда омега отставляет посуду, Хосок обвивает одной рукой его талию и притягивает поближе к себе, крепче обнимая. — Ты решил теперь полностью соответствовать статусу «розы»? Я будто в палисаднике. — Тебе не нравится? — обеспокоенно спрашивает хиджазец, жалея, что не послушался Амаля и явно переборщил с духами. — Неплохо, но твой природный аромат намного лучше, чем любые духи, — словно в подтверждение собственных слов король берёт омегу за руку и притягивает его кисть к собственному носу. — Он очень сладкий и притягательный. Всё в тебе необычайно манящее. Тэхён смущается с новой силой, однако всё же подавляет в себе первый порыв отстраниться от альфы и убежать. Бояться ведь нечего, Хосок уже показал хиджазцу, насколько им вместе может быть хорошо, так зачем убегать? Вместо этого омега решает впервые попробовать проявить инициативу. Тэхён робко и медленно наклоняется к лицу Его Величества, не решается действовать более настырно, словно в каждую минуту готов передумать. Порой омеге кажется, что он и впрямь вот-вот это сделает. Он никогда прежде не общался с альфами, не целовал их, не обнимал, даже не держал за руку. И уж точно он никогда ни в кого не влюблялся. Никогда прежде Тэхён не испытывал такого страстного желания кому-то принадлежать и вместе с этим кем-то обладать. Хиджазец готов хоть всю свою жизнь посвятить королю Неджда, однако в ответ хочется получить того же. Чтобы не только Тэхён сгорал изнутри от любви, чтобы не только он постоянно мечтал о ласках возлюбленного, чтобы не только он был готов ради другого человека на всё. Однако чтобы эта безумная мечта воплотилась в реальность, нужно было приложить некоторые усилия. Одним из таких усилий была победа над собственным стыдом. Тэхён тоже должен показывать альфе, что влюблён, что скучает, что жаждет прикосновений и поцелуев. И именно это омега сейчас делает. Хиджазец невесомо прикасается к чужим губам, а после чувствует, как объятия на талии становятся крепче. Хосок с охотой перенимает ведущую роль в поцелуе на себя, настойчиво проникает языком в чужой рот, а Тэхёну остаётся лишь сесть к альфе на колени и наслаждаться моментом. Омега в долгу не остаётся, отвечает на поцелуй, обнимает возлюбленного за шею также крепко, через ласки позволяет понять, что его желание ничуть не уступает по силе желанию короля. Али бы точно сошёл с ума от ярости, если бы узнал, что его благочестивый сын сидит на коленях у чужого альфы, прижимается к нему и позволяет себя страстно целовать, получая от этого ни с чем не сравнимое удовольствие. Однако сейчас Тэхёну на это глубоко плевать. Разве любовь — это грех? Омегу с детства учили, что он должен любить Всевышнего, своих родителей и страну. Так почему он не может любить альфу, который, ко всему прочему, ещё и спас его жизнь? Столь полюбившийся Тэхёну Джамиль ибн Абдаллах писал: «Мрачен день, когда тебя не ждёшь, он на годы долгие похож. Если мы не встретимся и впредь, — предпочту исчезнуть, умереть...». Порой омеге казалось, что и он способен погибнуть, если не увидит Хосока, не почувствует его запаха, не окажется в крепких объятиях и не получит долгожданных поцелуев. Словно вся его жизнь имела лишь одну цель — встретить короля Неджда и без памяти в него влюбиться. Будто Всевышний намеренно обделил омегу любовью в детстве, чтобы сейчас он утопал в этом всепоглощающем чувстве. Чувстве, которое не даёт Тэхёну спокойно спать, делает жадным и ревнивым, потому что короля ни с кем делить не хотелось. И пусть хиджазец рос в обществе, где поощрялось иметь несколько супругов, сам омега боится даже одной мысли быть одним из нескольких мужей. Если он должен всю жизнь принадлежать одному единственному альфе, то почему сам альфа не может принадлежать только Тэхёну? Поцелуй прерывает Хосок. Он отстраняется от омеги и даже не пытается скрыть того, что любуется Тэхёном в эту минуту. Альфа проводит ладонью по платку, скрывающему волосы, а после спускается к лицу. Поглаживает щеку, касается приоткрытых и слегка припухших губ, смотрит при этом прямо в глаза, поражаясь их красоте и глубине. Хиджазцу только восемнадцать, а он уже соблазнительнее и притягательнее многих омег, которых Хосок знал до него, и которые были на пике своего расцвета. И ведь через несколько лет Тэхён, наверняка, станет ещё краше, и сколько альф тогда потеряют от него голову? Один со своим разумом уже благополучно начал прощаться. — И всё равно я не верю, что в пустыню тебя привёз старший брат, — заворожённо говорит король, не отрывая от омеги восхищённого взгляда. — Ты наверняка упавшая с неба звезда, ниспосланная мне в награду или же в наказание. — То же самое я думаю и о тебе, — честно признаётся Тэхён, который уже не раз задумывался, является его любовь к Хосоку благословением или же проклятием. — Я хочу верить, что вся моя жизнь в Джидде была испытанием, которое я должен был пройти, чтобы Всевышний ниспослал мне встречу с тобой. — Много омег любил я, и сердцем они не забыты, но любовные думы с печалью глубокою слиты, — альфа мелодично начинает зачитывать наизусть стихотворение, а хиджазец не смеет его перебивать, полностью обращаясь в слух. — Знайте, други, недавно я в знатного страстно влюбился, ему в роскошном дворце услужают рабы и наймиты. Нрав у омеги мил, и прельстительны пышные бедра, с ним в близком родстве благородных кровей курейшиты. Во дворце у него много слуг в его подчиненье, предки знатны его, между всеми они знамениты. Скажешь ты: облаками укутано нежное солнце, — тонок йеменский плащ, золотыми узорами шитый. Взор блеснул из-за шёлка, моё обезумело сердце — но задёрнулся плащ, ему слуги прикрыли ланиты, — Хосок нежно поглаживает омегу по спине, пока говорит, и Тэхён окончательно впадает в волшебный транс, будучи опьянённым красивыми строчками. — И сказал я, уже отделён от него покрывалом: «Вот награда любви?» — а рабы его деловиты, и сказал один из невольников его тонкостенных: «Кто влюблён, те порой не напрасно бывают сердиты. Надо так поступить, чтобы стал стихотворец доволен: чтобы дело уладить, слугу к нему отряди ты. Он и честен и чист; кто толкует тебе о разрыве, тех не слушай, беги, наставления их ядовиты. Бога, что ль, не боишься? Твой пленник, тобой покорённый, и на Страшном суде справедливой достоин защиты. Иль его ты убей, и навеки его успокоишь; ты — живи, он — умри, — значит, оба вы будете сыты, — иль убийце отмсти, как написано — око за око — по Святому писанью, — и будут обиды убиты. Или, в-третьих, его полюби, как воистину любят, худо, если любовью коварство и злоба прикрыты». — Очень красиво, — словно выходя из-под чар сладкого дурмана, говорит Тэхён. — Дай угадаю, это Омар ибн Аби Рабиа? — тут же вспоминает омега поэта, который, похоже, был у короля Неджда любимым. — Конечно, кроме него никто не страдал бы так от любви к благородному омеге, которого случайно увидел на улице. Это стихотворение ведь написано не просто так. Оно посвящено сыну халифа Абд аль Малика. — И как Омара не убили за такие строки? Это же такой позор для омеги. — Омар любил дразнить религиозных консерваторов. Прекрасно знал, что они всё равно ничего не смогут ему сделать, — Хосок даже не может сдержать непродолжительного смеха, когда говорит об этой ситуации. — Как бы ты не относился к этим самым консерваторам, однако ты должен с ними подружиться, если хочешь установить свою власть в Хиджазе, — в отличие от альфы, Тэхён говорит вполне серьёзно. — И чтобы ты предложил мне сделать, чтобы им понравиться? — всё также весело спрашивает король, однако омега отчего-то не сомневается, что его слова готовы слушать и запоминать. — Для начала носи чаще тобу и куфию, — хиджазец проводит ладонью по груди Хосока, цепляя пальцами несколько пуговиц белоснежной рубашки. — Западные костюмы, может, и хороши для иностранцев из Америки и Европы, но только не для Хиджаза. А ещё тебе нужно всячески демонстрировать, что ты глубоко верующий мусульманин. Ты хоть раз совершал хадж? — Нет, я не могу на пять дней отлучиться из королевства просто чтобы помолиться в святых местах. — Это плохо. Хадж — очень важная вещь, и особенно она значима для хиджазцев. Если уж не можешь святые города посетить, то нужно обязательно что-то для них сделать, — омега замолкает, задумываясь, что же король Неджда мог сделать, дабы завоевать любовь подданных соседнего королевства. — Кажется, я придумал. Ты ведь очень богат? — Скажу больше, я самый богатый человек на Ближнем Востоке, — с нескрываемым хвастовством говорит король, словно он был павлином, распушившим свой красочный хвост. — Во-первых, горделивость — страшный грех наравне с убийством, а, во-вторых, раз такой богатый, значит от хорошего дела не обеднеешь. Через несколько дней Каабу должны покрыть новой кисвой. Это самое дорогое и самое ценное покрывало в мире. Её изготавливают из самого лучшего шёлка, и знаешь, где именно? — Мне всегда казалось, что где-то в Хиджазе. — Неправильно. В Египте. Египтяне считают, что именно на них традиционно возложена обязанность изготавливать кисву. В Хиджазе это многим не нравится. Во-первых, хиджазцы считают, что именно они ответственны за все святыни, поэтому они и должны обеспечивать Каабу кисвой, а, во-вторых, покрывало стоит огромных денег, и это большие затраты для королевства. Хочешь понравиться хиджазцам? Оплати покупку кисвы, а ещё лучше, вложи деньги в строительство в Мекке фабрики по производству этого драгоценного полотна. — И какова цена вопроса? — Думаю, кисва стоит около пяти миллионов долларов, — шокированное лицо короля не может омегу не веселить. — А кто только что хвастался, что он самый богатый человек на Ближнем Востоке? — Мне не трудно оплатить покупку кисвы, но ты уверен, что это поможет? — Я тебе однажды доверился, согласившись жить с тобой. Доверься теперь и ты мне, я знаю, о чём говорю. — Я подумаю над твоим предложением, — Хосок поглаживает талию Тэхёна, а после игриво улыбается. — Давай лучше продолжим то, что начали. И Тэхёна вновь утягивают в сладкий поцелуй. В этот момент абсолютного счастья и блаженства вспоминать о палестинском пианисте совсем не хочется. Король сейчас с хиджазцем, и омега хочет верить, что так отныне будет всегда.

***

На следующий день король, как обычно, уехал рано утром, а Тэхён, кажется, впервые проснулся без беспокойных мыслей о Джаннате Тавиле. О палестинце вообще хотелось забыть раз и навсегда, как о ночном кошмаре, который больше никогда не объявится. Возможно, пианист и вовсе блефовал, когда позиционировал себя чуть ли не как любовь всей жизни Хосока. С чего хиджазец должен о нём волноваться, если сейчас именно он, а не Джаннат, живёт во дворце и замечает на себе восхищённые взгляды от короля. День у омеги проходил просто прекрасно, а к вечеру стало ещё лучше. Во дворце было тихо и немноголюдно, потому что большая часть слуг проводила пятницу у себя дома, пользуясь тем, что пятница и суббота в Неджде официальные выходные (в отличие от Хиджаза, где по религиозным причинам выходные выпадали на четверг и пятницу). Лазим, которому сегодня не нужно было идти на учёбу, тоже остался во дворце, и они вместе с Тэхёном коротали время на кухне, обсуждая, чем можно заняться завтра, и во что они ещё не играли. Компанию омег скрашивал Амаль. Он был одним из немногих, кто даже в выходные продолжал работать. Всё равно семьи и друзей в Неджде у него не было, а потому в пятницу и субботу было не к кому бежать. Сириец считал, что лучше он в эти дни поработает, за выходные как раз платили больше. На кухне помимо разговоров разносились звуки радио, на которое, впрочем, почти никто не обращал внимание. Прогноз погоды и музыкальные номера местных знаменитостей были мало кому из присутствующих интересны. Однако когда начинаются вечерние новости, абсолютно все замолкают и замирают, стоит только услышать слова диктора: — Трагичные новости поступают к нам из Хиджаза, куда уже начинают прибывать паломники в предверии ежегодного хаджа, который начнётся через неделю. Примерно в половине шестого вечера в Мекке на территории мечети Аль-Харам обрушился строительный кран. Он упал в восточной части двора, проломив крышу мечети, в которой только закончилась послеполуденная молитва. Уже известно о двух сотнях пострадавших, из них по меньшей мере семьдесят погибли. Силы хиджазской гражданской обороны продолжают работать на месте, ещё не все люди найдены. Скорее всего число жертв будет расти. По предварительным данным сообщается, что среди подданных Неджда пострадавших нет*. Причиной обрушения крана называют сильную песчаную бурю, власти Хиджаза обещают провести расследование против строительной компании, занимающейся реконструкцией мечети Аль-Харам. Компания принадлежит одному из наследных принцев, младшему брату короля Хиджаза — Его Высочеству Мухаммеду ибн Абдул-Азизу. Его Величество Хусейн ибн Салман выразил соболезнования народу Хиджаза и заявил, что Неджд всегда готов оказать помощь силам гражданской обороны. Теперь к другим новостям. — Какой ужас... — единственное, что в силах сказать Тэхён, который до сих пор не может поверить, что на его Родине могло случиться такое несчастье незадолго до священного хаджа. — Что-то я сильно сомневаюсь, что кто-то проведёт расследование против компании, которой владеет принц, — скептически подмечает Амаль. — Конечно никакого расследования не будет, — соглашается с его словами хиджазец. — Наверняка Мухаммед просто отмывал деньги, взявшись за реконструкцию. Работы в Мекке длятся слишком долго и уже всем понятно, что никто там ничего не делает. Упокой Аллах души погибших. Надеюсь, больше несчастий не произойдёт. — Иншаллах, — с грустью отвечает сириец. — Умереть в святом городе — большая честь. Душа сразу попадает в рай. — По-моему, это бред. Никто не заслуживает такой смерти. Тэхён замолкает и задумывается о том, как вовремя он посоветовал Хосоку сделать что-то для святого города в преддверии хаджа. Теперь фигура короля Неджда, наверняка, будет необычайно выигрышно смотреться на фоне монаршей семьи Хиджаза. Один готов из собственного кармана оплатить покупку дорогостоящей кисвы, а другие не хотят вложиться даже в обеспечение безопасности людей. Король Хиджаза официально носит статус Хранителя двух Святынь, однако что это за хранитель, чья семья лишь наживается на паломниках и все деньги кладёт в собственный карман, а не тратит на благоустройство Мекки и Медины? Хашимиты не так уж и бедны, давно могли бы основать в Мекке собственную фабрику по производству всё той же кисвы, а не закупать её постоянно у Египта. Однако кому это нужно, когда вместо этого можно построить новый дворец в Джидде? При мыслях о Джидде в памяти тут же возникает семья и появляется сильнейший страх за близких. А что если они были в этот момент в Мекке? Зная набожность Али и Гульшат, маловероятно, что они пропустили бы хадж в этом году. Тэхён понимает, что не сможет успокоиться, пока лично не убедится, что с родными всё хорошо, и они сейчас в Джидде. — Амаль, принеси, пожалуйста, телефон, — просит омега у слуги, а после поворачивается к Лазиму, который всё это время не смел вмешаться в разговор взрослых. — Лазим, иди наверх, я чуть позже поднимусь к тебе и что-нибудь почитаю. — Хорошо, — тихо отвечает ребёнок и уже встаёт со своего места и собирается уйти из кухни, как замирает почти у самого выхода и, обернувшись, робко спрашивает: — А твоя семья не пострадала? Она ведь в Хиджазе. — Именно это я и хочу сейчас узнать. Позвоню старшему брату и обо всём спрошу. — Не знал, что у тебя есть связь с семьёй, — удивлённо проговаривает маленький принц. — Об этом никто кроме Амаля не знал, — быстро отвечает Тэхён, чьи мысли сейчас были заняты совершенно другим. Сириец, понимая всю серьёзность ситуации, быстро приносит свой телефон, и второй омега набирает уже заученный рабочий номер старшего брата. Оставалось теперь молить Всевышнего, чтобы Тэхёну ответили и оказалось, что его семье ничего не угрожает. Ждать ответа долго не пришлось. Сокджин быстро поднимает трубку и несколько раздражённо представляется, а после спрашивает, кто ему звонит в выходной день. — Сокджин, это Тэхён. Я просто взял телефон у слуги, — сбивчиво объясняет омега. — Я только что узнал новости из Мекки, скажи, вы сейчас не там? Никто не пострадал? — Нет, можешь не переживать, мы все сейчас в Джидде, и думаю, на хадж из нашей семьи в этом году уже никто не поедет, — на заднем плане слышен шум машин, и Тэхён понимает, что старший брат сейчас не дома, а значит просить передать телефон папе или Раузу бесполезно. — Ты как? Как король? — Я хорошо, а к чему ты спрашиваешь про него? — хиджазец соврёт, если скажет, что его не насторожило такое повышенное любопытство Сокджина. — Просто стало интересно, — альфа ненадолго замолкает, Тэхён даже может расслышать тяжёлый вздох, а после из динамика разносятся следующие слова: — Я ведь могу быть с тобой откровенным? Телефон слуги достаточно надёжен? — Не думаю, что кому-то есть до него дело. Откровенным ты всегда со мной можешь быть, мы ведь близки с детства, — омега на всякий случай оборачивается и видит, что на кухне рядом с ним только Амаль. — Рядом никого нет, можешь спокойно говорить. — На днях я встречался с Джазимом, ты его помнишь? — Если ты о младшем брате короля, то конечно помню. Он всегда мне казался самым приятным человеком в королевской семье, — честно признаётся Тэхён, не желая скрывать того факта, что персона Джазима была ему крайне симпатична. — О чём говорили? — О Хосоке, — омега замирает, когда слышит имя возлюбленного, и полностью обращается в слух, понимая, что разговор со старшим братом становился необычайно серьёзным. — И чем именно он вас так заинтересовал? — Говорили о перспективе, могут ли Неджд и Хиджаз объединиться под его руководством. Не знаю, в курсе ты или нет, но Хосок хочет... — поняв, о чём пойдёт речь, Тэхён перебивает альфу, не желая терять время на ненужные объяснения: — Я давно обо всём догадался, можешь не утруждаться. И к какому выводу вы с Джазимом пришли? — нетерпеливо спрашивает омега, дабы поскорее услышать, что о его возлюбленном думают куда более посвящённые в политику люди, чем сам Тэхён. — Шансы есть, но пока они малы. Джазим думает, что люди в Хиджазе такого короля, как Хосок, не примут. Он недостаточно популярен в королевстве, — хиджазец даже невольно усмехается, понимая, что Сокджин озвучивает его вчерашние мысли. — Джазим считает, и я с ним согласен, что Хосоку нужно поработать над своим имиджем. Его должны в Хиджазе полюбить. Я правда не знаю, как это сделать, но раз наследный принц говорит, что шансы есть, значит это возможно. — Конечно возможно, я даже знаю, что нужно делать. Но зачем ты мне всё это рассказываешь? — альфа явно говорил всё это не из желания поделиться последними новостями, поэтому Тэхён решает напрямую спросить, в чём была причина. — Надо же, не думал, что ты заботишься о подобном, — с нескрываемым удивлением говорит Сокджин. — Тогда буду с тобой предельно откровенен. Мне нужно выяснить, насколько на Хосока вообще возможно повлиять? Просто если он упрям как баран, то думаю, нет даже смысла начинать ему помогать. — Он заключил с тобой сделку? — тут же догадывается омега. — Да, пообещал должность губернатора провинции Мекка, если буду с ним сотрудничать и помогу свергнуть нашего нынешнего короля. Но я ведь всегда могу отказаться, поехать в королевский дворец в Джидде и всё рассказать Его Величеству. Ты единственный человек, которому я могу доверять, и который достаточно близок с Хосоком. Как думаешь, эта игра стоит свеч? Тэхён, конечно, мог бы в порыве безумной любви начать старшему брату красочно расписывать, какой Хосок умный, замечательный, великодушный, и вообще лучше него короля ещё не знала история, однако омега вовремя решает промолчать. В этой ситуации уж точно не следовало горячиться и поддаваться чувственным порывам. Нужен был ум и холодный расчёт, и сколько бы Али не повторял младшему сыну, что глупее него человека во всём Хиджазе не сыскать, благодаря Хосоку хиджазец начинал понимать, что это не так. Он не глуп, отнюдь не глуп, раз уж размышляет так же, как Джазим, которого дураком никак нельзя было назвать. И своим умом Тэхён понимал, что пока ничего не может Сокджину точно сказать. Да, вчера король Неджда его выслушал, но будет ли он следовать этому совету? Нужно было время, чтобы убедиться, насколько Хосок вообще поддаётся влиянию. Если же он упрямец, для которого существует только его мнение и неправильное, то, как бы Тэхён его ни любил, даже он понимает, что альфе будет лучше не влезать в затею с Хиджазом — целее будет. — Идея несомненно хорошая, я был бы только рад, если бы получилось свергнуть Хашимитов, но пока я мало что могу сказать, — честно признаётся омега. — Да, я дал Хосоку совет, но не знаю, прислушается он к нему или нет. Могу сказать тебе лишь одно: следи за новостями. Если узнаешь, что король Неджда оплатил покупку кисвы для Каабы, то знай, что на него можно делать ставку. — Хорошо, я тебя понял. Как же замечательно, что у меня есть ты, — с нежностью говорит альфа. — Я ведь могу расчитывать на твою помощь и поддержку в дальнейшем? Пока Хосок считает меня своим доверенным лицом в Джидде, мне нужен свой человек в Эр-Рияде. Если затея удастся, то мы с тобой, Тэхён, поднимемся на небывалую вершину. Али отправим куда подальше, а сами заживём так, как хотим, — восторженная радость Сокджина просто не может не передаться его младшему брату, и омега тоже начинает представлять перспективы, которые перед ним откроются, если Хосок станет королём в Хиджазе. — Если я стану губернатором, то все самые богатые и влиятельные альфы Неджда и Хиджаза столпятся в очередь, чтобы взять тебя в мужья. Сможешь выбрать любого. — Я уже выбрал, — не сдержавшись, признаётся Тэхён. — Поэтому, Сокджин, пообещай мне одну вещь, иначе, как бы я тебя не любил, я помогать не стану. — Я подозреваю, о чём ты хочешь попросить, однако дам тебе самому озвучить свою просьбу. — Если всё удастся, то дай согласие в качестве моего махрама на брак с королём. Ты ведь прекрасно знаешь, что без этого согласия ни один имам не проведёт никах, — на одном дыхании проговаривает хиджазец, впервые решаясь озвучить свою самую сокровенную мечту, которая с недавних пор поселилась в его сердце. — Тэхён, я бы не хотел тебя расстраивать, но боюсь, что придётся. Ты ведь понимаешь, что это просто безумие? — серьёзно и даже немного строго отвечает Сокджин, словно отчитывает младшего брата. — Хосок никогда не сделает тебе предложение. Да, ты благородного происхождения, но твоя семья недостаточно богата и влиятельна. Ты ему не ровня и должен всегда об этом помнить... — Сокджин хотел продолжить приводить весомые, по его мнению, аргументы, однако Тэхён его грубо перебивает, не желая даже слушать ничего подобного. — Я же не лезу в то, как ты собираешься организовать переворот в Хиджазе. Вот и ты в мои дела не лезь. Если я об этом говорю, значит верю в то, что это возможно. Прощай. На этом омега завершает вызов, убирая телефон в сторону. Размышлять о том, что Сокджин мог быть прав, совершенно не хотелось. Да, Тэхён не наследный принц, не богач, но разве всё это нужно и без того влиятельному и богатому королю? Хиджазцу предсказали, что ему самой судьбой уготован альфа, подобный Хосоку, и с каждым днём Тэхён лишь сильнее начинал в это пророчество верить. Омега не гонится за деньгами, титулами или властью. Будь Хосок даже простым бедуином, Тэхён всё равно хотел бы разделить свою жизнь только с ним. Ему ничего не нужно, кроме как возможность быть с любимым альфой. Так кто же виноват, что своё сердце хиджазец отдал именно королю? Если ради того, чтобы стать для Хосока не просто желанным омегой, но ещё другом, соратником и, самое главное, мужем, нужно постараться посадить альфу на хиджазский престол, то Тэхён приложит все свои усилия во имя достижения этой цели. Он ведь знает свою страну, её устои и традиции получше любых королевских советников в Неджде, так неужели он не сможет помочь? — Я надеюсь, что об этом разговоре никто не узнает, — обращается Тэхён к сирийцу, который всё это время продолжал стоять неподалёку. — Можете не переживать, за пределы этой кухни ничто не уйдёт, — тут же отвечает Амаль, ни на минуту не задумываясь. — В моей преданности можете не сомневаться. Хиджазец и не сомневается, понимает, что сирийцу нет никакой выгоды в том, чтобы рассказать кому-то о беседе братьев. Тэхён в чужой преданности и не думал сомневаться, осталось лишь добиться того, чтобы король Неджда в преданности самого омеги был уверен.