Роза пустыни

Может, Амаль так и не смог соблазнить понравившегося альфу, однако в некоторых своих трюках омега был уверен на все сто. Невольно эта уверенность передавалась и Тэхёну, и вот он и сам не заметил, как с охотой согласился пойти с сирийцем по магазинам, предварительно попросив у короля немного денег. Была у Хосока одна особенность, которую всё чаще стал подмечать хиджазец. Его Величество не был склонен выставлять своё богатство напоказ, хвастаться им перед партнёрами и друзьями, но вся эта сдержанность пропадала, когда речь заходила об омегах. Перед ними покрасоваться альфа явно любил, чего только стоили его постоянные, словно сказанные Тэхёну случайно, напоминания о том, какой он богатый, и что хиджазцу стоит только попросить, и он получит в подарок любую вещь, какую только захочет. Порой Тэхёну даже начинало казаться, что в тот злополучный вечер Хосок улыбался Джаннату не потому, что всё ещё любил и был рад своего возлюбленного встретить. Нет, всё было гораздо проще. Улыбался король потому, что любил получать внимание со стороны омег, видеть, как они всячески пытаются обратить его взор на себя. Недавно хиджазец по телевизору видел репортаж с церемонии награждения за вклад в культуру деятелей театра и кино. Одним из номинантов был молодой актёр-омега, по словам Амаля, признанный одним из главных красавцев королевства. И то, какая лучезарная улыбка появилась на устах Хосока, когда он вручал этому омеге орден, надо было видеть. Создавалось впечатление, что даже самцы павлинов в разгар брачного периода не так стараются привлечь внимание самки, как король Неджда. Ревновал ли Тэхён? Несомненно. Однако вместе с этим он понимал, что слабость к красивым омегам, как и слабость к табаку, лишь одна из пагубных привычек Хосока, с которыми уже бесполезно бороться. Оставалось хиджазцу только одно: стать в глазах Его Величества самым красивым омегой. И Амаль намеревался с этим непременно помочь. Изысканная одежда, парфюм, косметика — всё это могло не только подчеркнуть достоинства, но и даже из самого непривлекательного омеги, при правильном использовании, сделать объект вожделения десятка альф. Амалю стоило отдать должное: вкус у него несомненно был, но ещё больше в нём было желания помочь Тэхёну. Хиджазец точно не мог сказать, в какой момент слуга настолько проникся к нему симпатией, однако что-то ему подсказывало, что это случилось в тот момент, когда сириец понял, что у него наконец появился в Неджде какой-никакой, но всё же друг. Амаль всё чаще стал делиться с Тэхёном подробностями своего прошлого, старательно обходя тему войны, рассказывал о своих переживаниях, а хиджазец в свою очередь внимательно слушал, периодически напоминая, что если сирийцу понадобится материальная помощь, то он всегда может к нему обратиться, благо Хосок был готов Тэхёна чуть ли не ежедневно одаривать деньгами. Пока у Тэхёна разбегались глаза от огромного количества красочных витрин в торговом центре, Амаль уверенно подводил омегу к лучшим, на его взгляд, магазинам и буквально заталкивал в примерочную с нарядами, которые считал самыми подходящими. И они действительно оказывались превосходными. Амаль был уверен, что лучше всего на Тэхёне смотрится струящийся шёлк и атлас, мол, эти ткани самые приятные на ощупь, а также могут отлично подчеркнуть тонкую талию и плавный изгиб бёдер. Хиджазец в свою очередь выбирал лишь цвета. На улицах Джидды все омеги обязаны были облачаться в чёрные абайи из плотной ткани, скрывающие любые очертания фигуры, а потому сейчас Тэхёну хотелось наконец носить что-то красочное и яркое. Особенно столь любимый им и королём тёмно-зелёный, близкий к изумрудному. Хосоку точно должно нечто подобное понравиться. — И всё же попробуйте однажды надеть что-то чёрного цвета, но не похожее на абайю. Вам этот цвет очень бы подошёл, — осторожно говорит сириец, стараясь не задеть Тэхёна. — Я подумаю над твоими словами, — отстранённо отвечает омега, слушая масляные духи в одном из парфюмерных магазинов. — Надеюсь, я не отвлёк тебя от работы, позвав с собой. — Если я согласился, то нет. К тому же старший слуга только рад, если я буду Вам прислуживать. В уборке я не очень хорош. — Ты можешь обращаться ко мне на «ты». — Мне неловко, лучше я буду продолжать говорить «Вы», — Тэхён невольно вспоминает, что точно также недавно боялся перейти на неформальное обращение по отношению к королю Неджда. — Но я же не какой-то важный господин. — Для меня — да, — Амалю явно неловко об этом говорить, а потому он даже уводит взгляд в сторону, после чего ненадолго замирает, смотря в одну точку. — Это случайно не тот господин, который пытался встретиться с Его Величеством? Стоит хиджазцу понять, о ком идёт речь, как он тут же ставит флакон с духами на полку и смотрит в ту же сторону, что и слуга. И у входа в магазин действительно видит Джанната Тавиля собственной персоной. Причём персона его была, как и всегда, шикарна и изысканна. В руках всё тот же японский зонтик, на голове шифоновый платок, едва прикрывающий волосы, но не это самое выделяющееся. Куда больше внимания привлекает комплект украшений, состоящий из кольца, браслета и броши, выполненный из платины и жемчуга. И почему-то у Тэхёна не было сомнений, что это также могли быть подарки короля. К огромному сожалению хиджазца, их с Амалем пианист тоже замечает, а потому тут же начинает вальяжно идти в их сторону. Только ещё одного разговора с этой самодовольной стервой Тэхёну для полного счастья не хватало. — Надо же, какая неожиданная встреча, — первым начинает разговор Джаннат, при этом вновь нацепив на себя слащавую улыбку, от которой у хиджазца разве что только зубы не сводило. — И что самое главное, приятная, — в той же манере отвечает Тэхён, а после просит Амаля оставить их с палестинцем ненадолго наедине. — Я почему-то был уверен, что Вы, Тэхён, уже давно в Эш-Шаркия, — и опять пианист открытым текстом говорит омеге убраться побыстрее из столицы, что не может в какой-то степени не веселить. — А я был уверен, что Вы уже давно улетели на Родину, поняв, что Его Величество к Вам равнодушен, — Тэхён быстро понимает, что бороться с Тавилем нужно его же оружием — самоуверенностью. — Какой ты наивный, — Джаннат даже наигранно смеётся, неожиданно для собеседника переходя на «ты». — Давай я ещё раз объясню: я виделся с Хосоком, он мне рад, а сегодня ночью мы договорились о встрече в моём номере, так что не думаю, что он будет ночевать во дворце с тобой. Первый ревностный порыв Тэхён успешно подавляет в себе, понимая, что собеседник специально его провоцирует, надеясь, что хиджазец, вернувшись во дворец, будет либо заниматься самобичеванием, либо устроит сцену ревности. С какой стати омега вообще должен пианисту верить? Не может же быть такого, что Хосок встречается и спит с одним, а потом возвращается во дворец, читает стихи о любви и целует другого. Может, король и любит внимание со стороны противоположного пола, однако Тэхён не хочет верить, что возлюбленный опустился бы до измены. Если он действительно любит Джанната и дорожит им, то точно не стал бы держать хиджазца во дворце. — Почему я должен тебе верить? Думаю, если бы Его Величество до сих пор тебя любил, то ты жил бы во дворце, а не в отеле. Так что я не верю ни единому твоему слову, избавь меня от собственного общества, — говорит хиджазец, а после демонстративно отворачивается к полке с духами, намекая, что разговор на этом окончен. — Но если он влюблён в тебя, то зачем ему соглашаться на встречу со мной? Почему во дворце до сих пор стоит рояль, который Хосок покупал для меня, когда я ещё там жил? — Тэхён понимает, что в словах палестинца есть смысл, а потому молчит, не находя, что ответить. — Я уверен, что он сегодня придёт ко мне. Тэхён аль Хашими, я прекрасно помню, что ты из королевской семьи, и я пока тебе не ровня, — колко напоминает Джаннат хиджазцу о его же словах, сказанных в парке, — но будь ты хоть императором, это не изменит того, что ты явно не можешь удовлетворить альфу в постели, если он просит меня о встрече. Секс со мной Хосоку всегда нравился, и похоже, нравится до сих пор. Испытывающий жажду никогда не будет продолжать находиться у источника, который не в силах его напоить. Он уйдёт к другому. Глупо отрицать, что от слов палестинца Тэхён не почувствовал внутри жгучую обиду. Да, Хосок однажды сказал, что физическая близость не самое главное, однако Джаннат был прав. Бесконечно ждать нельзя, а хиджазец ни за что не согласится заниматься любовью с альфой, который не приходится ему мужем или хотя бы женихом. Это была принципиальная позиция омеги. Он может перестать покрывать голову, позволить Хосоку касаться его открытой кожи, но на связь до брака он никогда не пойдёт. Зато Джаннат с радостью готов дать всё, что так жаждет тело короля. Всё то, чего дать Тэхён не может и не хочет. — И всё равно я не верю, что он придёт к тебе сегодня, — чуть менее уверенно говорит хиджазец, испытывая большие сомнения на этот счёт. — Давай заключим пари, — неожиданно предлагает Джаннат, который, возможно, и сам начинал сомневаться в своей безоговорочной победе. — Если Хосок сегодня не останется со мной, то я уеду из Неджда завтра же. Зачем мне мучить себя и смотреть, как альфа, которого я до сих пор люблю, предпочёл другого, как по мне, совершенно некрасивого и пустого омегу? — оскорбления в свой адрес Тэхён решает пропустить мимо ушей, куда важнее было то, что Тавиль готов признать поражение и уехать. — Но если эту ночь он проведёт в моих объятиях, то уехать придётся тебе. Поезжай куда хочешь, но в Эр-Рияде я тебя видеть не хочу. Может, только на свадьбу приглашение пришлю. — Боишься, что если я останусь в столице, то Хосок в любой момент может прийти ко мне? — насмешливо спрашивает омега, понимая, почему его так настойчиво хотят прогнать из города. — Воспринимай это как хочешь, правда в том, что твоё присутствие в столице меня раздражает. Ну так что? — пианист протягивает собеседнику правую руку. — Ты согласен, или боишься проиграть? — Согласен, — Тэхён пожимает протянутую руку, понимая, что у него есть отличная возможность раз и навсегда избавиться от настырного палестинца. — Отлично. Пакуй чемоданы и думай, в чём придёшь на нашу с королём свадьбу. — Кто ещё на чьей свадьбе погуляет. На это палестинец ничего не отвечает и уходит, не попрощавшись, оставляя Тэхёна с горьким чувством тревоги. Омеге остаётся только молиться, чтобы слова палестинца оказались ложью, и чтобы сегодня король остался на ночь во дворце. Потому что Джаннат своё поражение, возможно, воспримет спокойно, а вот хиджазца убьёт весть о том, что его любовь не взаимна, и он не нужен.

***

Тэхён и Амаль возвращаются во дворец уже ближе к вечеру. От еды хиджазец отказывается и предпочитает сразу пойти в комнату Лазима, надеясь, что общение с ребёнком отвлечёт его от тревожных мыслей. Юный принц всегда был весел и жизнерадостен, как и большинство детей его возраста. Рядом с ним думать о плохом совсем не хотелось. Омега достаточно быстро поднимается на нужный этаж и доходит до двери в детскую. Тэхён уже хочет зайти внутрь, но замирает, когда слышит из-за приоткрытой двери голоса. Голоса, принадлежащие королю и Лазиму. Любопытство тут же разгорается внутри хиджазца, и он подходит поближе к щели между дверью и косяком, заглядывая таким образом внутрь комнаты. Хосок вместе с Лазимом сложили на полу подушки и сидели на них. Пока юный принц показывал старшему брату свои рисунки, красочно описывая, что или кого он нарисовал, король крепко обнимал омегу, иногда целовал в затылок и внимательно слушал всё, что ему рассказывает ребёнок. И Тэхён не мог не заметить, насколько Лазим в эту минуту счастлив. Он очень любил старшего брата, буквально боготворил его, считая самым лучшим альфой на всём белом свете, а потому каждый раз, когда Хосок обращал на ребёнка внимание, для омежки это было сродни божьей благодати. В его возрасте Тэхён был точно таким же. И пусть они с Сокджином, будучи детьми, часто ссорились по пустякам из-за разницы в возрасте всего в три года, всё равно время, проведённое со старшим братом, было для хиджазца самым драгоценным. — А когда придёт Тэхён? Я хочу ему тоже показать рисунки, — надув губки, спрашивает Лазим. — Не знаю, а тебе моей компании разве не хватает? Я ведь могу и приревновать, — шутливо спрашивает король, однако омега, в силу возраста, воспринимает вопрос крайне серьёзно. — Это совсем другое, Тэхён ведь омега. Он играет со мной, заботится обо мне, заплетает волосы, поёт, рассказывает сказки перед сном. Он словно папа, — хиджазец соврёт, если скажет, что у него сердце не замирает от слов, произнесённых ребёнком, к которому он успел сильно привязаться. — Я даже в школе про него рассказывал одноклассникам. — И что они ответили? — интересуется Хосок, демонстрируя младшему брату вовлечённость в разговор. — Один альфа сказал, что если Тэхён такой хороший, то он возьмёт его в мужья, когда вырастет. Представляешь, какой наглец?! — возмущается Лазим, который словно был готов метать гром и молнии, говоря об этом однокласснике. — Смеет посягать на омегу Его Величества! — С чего ты решил, что Тэхён мой омега? — Хосок даже не может сдержать смех, говоря на эту тему с ребёнком. — Ну как с чего? Тэхён мне сказал, что чаще всего мужа альфе выбирают близкие родственники-омеги. Я твой самый близкий родственник, и я решил, что он самый подходящий для тебя омега, — ненадолго замолкает омежка, а после тихо и с некоторой грустью добавляет: — Если вы поженитесь, то Тэхён из дворца не уедет и будет продолжать со мной играть. Я не хочу, чтобы другой альфа забирал его к себе, и мы больше никогда не увидимся. — А если Тэхён этого альфу будет любить? Всё равно запретишь выходить замуж? — Он сказал, что любит меня, он меня на альфу не променяет, — строго проговаривает принц и даже недовольно фыркает, демонстрируя, насколько он возмущён из-за одной только мысли, что любимый Тэхён может уехать в дом какого-то чужого альфы. — Ваше Высочество Лазим ибн Салман аль Сауд, Вы в курсе, что Вы ужасный собственник и нельзя таким быть? — Хосок начинает щекотать младшего брата, и по комнате разносится громкий хохот, катающегося по полу омеги. — Впрочем, Ваш старший брат точно такой же, — король прекращает щекотать ребёнка, а после смотрит на настенные часы. — Боюсь, мне уже пора идти. Есть одна важная встреча. — Кто устраивает встречи вечером? Король тоже должен отдыхать! — возмущается Лазим такому отвратительному, по его мнению, графику Его Величества. — Веди себя хорошо и не ложись поздно спать, — единственное, что говорит Хосок на прощание младшему брату, прежде чем уйти из комнаты. Тэхён хотел спрятаться, дабы его не уличили в подслушивании, однако прятаться в длинном коридоре было негде. Омеге оставалось лишь сделать вид, что он пришёл сюда недавно и не слышал разговор царственных братьев. Когда же хиджазец сталкивается с королём лицом к лицу, то старается изобразить настолько удивлённый вид, насколько хватает его весьма скромных актёрских способностей. — Давно тут стоишь? — первое, что спрашивает Хосок. — Нет, пришёл только что. Ты уже уходишь? — словно Тэхён только что собственными ушами не слышал, что у Его Величества вечером назначена какая-то встреча. — Да, есть кое-какие дела. Ты что-то хотел? — Я подумал, что было бы неплохо поужинать вместе. Ко скольки тебя ждать? — находу придумывает омега, желая узнать лишь одно: будет ли Хосок сегодня ночевать во дворце. — Буду поздно, лучше ужинай один, — альфа уже хочет пойти к лестнице и даже отходит от собеседника на несколько шагов, но Тэхён его окликает, не давая так скоро уйти. — Спокойной ночи я хотя бы смогу тебе сегодня пожелать? — подбирается хиджазец ближе к сути. — Не думаю, ложись лучше спать. Я буду в час или ещё позже, — отстранённо отвечает король, явно не желая говорить на эту тему. — Может, хотя бы поцелуешь? — Тэхён подходит ближе, обнимает альфу и уже готовится получить долгожданный поцелуй, однако эта надежда начинает потихоньку разрушаться, когда омега понимает, что не чувствует ответных объятий. — Тэхён, я правда уже опаздываю. Давай поговорим завтра. И Хосок уходит. Даже не прощается, просто отворачивается и спускается по лестнице на первый этаж. Во дворе слышно, как заводится двигатель автомобиля, как ползут шины по вымощенной гравием дорожке, и Тэхён чувствует в эту минуту, как в его душе усиливается страх. Что если король поехал в отель к Джаннату? Как теперь хиджазцу избавиться от мыслей, что альфа, которого он любит всем сердцем, через несколько часов окажется в объятиях другого, будет целовать другого, одаривать своей лаской, проведёт с ним ночь, оставив от сердца Тэхёна одни лишь ошмётки? Влюбиться в Хосока совсем не трудно. Он умён, красив, богат, вежлив и внимателен. А вот любить его невыносимо тяжело. Тяжело осознавать, что Его Величество желанен многими и однажды найдётся омега красивее и соблазнительнее, который захватит всё монаршее внимание, заставив забыть всех тех, кому Хосок ранее клялся в любви. А клялся ли король в чём-то Тэхёну? Да, он говорил, что омега прекрасен, что он давно ни к кому не испытывал таких чувств, читал любовную лирику, страстно целовал, но ни разу не говорил хиджазцу, что любит его. Осознание этого факта приносит лишь большую боль, и Тэхён рад бы выбросить неприятные мысли из головы, но они словно сорняки разрастаются, пускают корни и никуда не уходят. К Лазиму омега не идёт, понимая, что своим мрачным видом только испортит ребёнку настроение. Вместо этого хиджазец направляется в любимую гостиную короля. Ту самую, где стоит ненавистный для Тэхёна рояль. Рояль, который Хосок купил для Джанната и до сих пор не выбросил. Неужели все эти года ждал и надеялся, что возлюбленный вернётся, поселится во дворце и будет радовать Его Величество своей прекрасной музыкой? Что если даже спальня, в которой сейчас жил Тэхён, раньше принадлежала пианисту? Что если кровать, на которой омега однажды ублажал себя, думая о короле Неджда, была местом, повидавшим страстный танец двух переплетающихся тел? Тел Джанната и Хосока — возлюбленных, которые почему-то расстались, но теперь были готовы сойтись вновь. Тэхёну надо бы меньше плакать, но как он может не лить горькие слёзы, когда разум терзают мысли о том, что он больше не нужен? Вдруг завтра утром на пороге дворца окажется Джаннат Тавиль, а самого хиджазца отправят обратно в Джидду. Ведь зачем Хосоку защищать и оберегать совершенно чужого омегу? И как только Тэхён мог надеяться на большее? Уже ведь заверил старшего брата, что обязательно выйдет за короля Неджда замуж. Какая наивность и какая глупость! Да, возможно, омега заслуживал жениха лучше, чем Рашид, но этим загадочным альфой уж точно был не Хосок. Что хиджазец может ему предложить кроме своего благородного происхождения и сомнительных советов о том, как заслужить любовь подданных соседнего королевства? Король наверняка женится либо на каком-то принце, либо на известной и любимой многими личности. Знаменитый пианист вполне подходил на эту роль. Омеге наверняка стоило бы пойти к себе в спальню, успокоиться и лечь спать, однако подчиняясь какому-то внутреннему мазохизму, Тэхён сидит в гостиной, смотрит на рояль и не прекращает плакать. Ему всего лишь восемнадцать, у него вся жизнь впереди, он ещё встретит альфу, который его полюбит всем сердцем, возьмёт в мужья и подарит прекрасных детей. Хиджазец это понимает, но ему всё равно кажется, что ни замужество с любимым, ни радости отцовства не сравнятся с любовью к королю Неджда. Именно это всепоглощающее и сжигающее изнутри чувство — самое яркое, что могло быть в жизни Тэхёна. Как только этот огонь погаснет, жизнь омеги станет блёклой и серой, превратившись в жалкое существование. Совсем как детство и юность в родной Джидде. Хиджазец не слышит, как за его спиной открывается дверь. Он обращает внимание на вошедшего, только когда слышит обеспокоенное «Господин, с Вами всё в порядке?». Тэхёну стоило бы после этих слов успокоиться и не плакать при Амале, однако сделать это никак не получается. А когда сириец садится рядом на диван и приобнимает омегу за плечи, сдерживать слёзы и вовсе становится невозможно. Хиджазец плачет, уткнувшись в чужое плечо, пока у него над головой повторяют какие-то слова о том, что всё хорошо. — Он ушёл... — наконец Тэхён находит в себе силы сказать хоть что-то. — Он ушёл к нему. У них встреча в отеле. — Его Величество так и сказал, что уходит к этому Тавилю? — обеспокоенно уточняет Амаль. — Он ничего не сказал, но я-то знаю. Джаннат сам мне сегодня сказал об этом, — омега ненадолго замолкает, пытаясь унять рыдания, а после продолжает: — Мы с ним поспорили. Если Хосок останется с ним сегодня ночью, то я должен буду уехать из Эр-Рияда. Я проиграл, Амаль, — с тяжёлым сердцем признаётся Тэхён. — Если Его Величество предпочтёт Вам того палестинца, то значит у него совсем нет вкуса. Вы намного красивее, — сириец поглаживает омегу по голове, всеми силами стараясь успокоить. — К тому же с чего Вы взяли, что в конце этой встречи они обязательно переспят? Может, король просто хочет поговорить и навсегда попрощаться. — Он сказал, что будет поздно. Наверняка имел в виду, что ночевать будет не во дворце. — Знаете, господин, я когда понял, что мне с Каримом ничего не светит, на всю ночь ушёл в гости к другу и до утра ему выговаривался о том, какой я бедный и несчастный. В такие моменты всегда хочется либо поговорить с кем-то, либо побыть наедине со своими мыслями. Может, из-за этого Его Величество будет поздно? — предполагает слуга, однако хиджазцу в эту гипотезу слабо верилось. — И всё равно я уверен, что они переспят. — Вам стоит перестать себя накручивать, это лишнее. Давайте я Вам что-то почитаю, — сириец встаёт с дивана и направляется к книжному шкафу. — Достать что-то определённое или на моё усмотрение? — Там есть сборник стихов Омара ибн Аби Рабиа, — немного успокаиваясь, говорит Тэхён. — Почитай их. — Нашёл, — торжественно объявляет Амаль, достаёт нужную книгу с полки, а после возвращается на диван. — Кажется, тут есть какая-то закладка, — отмечает слуга, заметив какую-то выпуклость между страницами в середине книги. — Наверное, Его Величество оставил. Это его любимый поэт. — Надо посмотреть, что там, — сириец открывает книгу в нужном месте, и взгляду обоих омег предстаёт небольшой золотой ключ на тонкой цепочке. — Как красиво. — Очень, — соглашается хиджазец, рассматривая цветочные узоры, которыми был украшен ключ. — Дай-ка посмотреть. Кажется, там что-то написано. — Вы из-за слёз можете плохо видеть, лучше прочту я, — Амаль подносит ключ ближе к глазам и читает слова, выгравированные на обратной стороне. — Будущему королю в память о нашей любви. И ниже инициалы: Д. Т. — Джаннат Тавиль, — с горечью и нескрываемой ненавистью цедит сквозь зубы Тэхён. — Конечно в книге любимого поэта подарок от любимого омеги. И от чего этот ключ только может быть? — Мне кажется, когда я убирался в спальне Его Величества, то видел шкатулку с похожими узорами. Она стоит на прикроватной тумбочке, — сириец ненадолго задумывается, а после буквально подскакивает с дивана и тянет за собой Тэхёна. — Пойдёмте посмотрим, что там. — Я не собираюсь заходить в чужую спальню и рыться в чужих вещах, — категорично заявляет омега, так и не вставая с дивана. — Да и какая мне разница, что там лежит, если всё и так очевидно? Хосок и Джаннат любят друг друга, а я просто минутное развлечение. Вон сколько Его Величество хранит напоминаний о любимом омеге. Не удивлюсь, если ещё и фотографию этого палестинца постоянно с собой носит. — А что если всё не так, как нам кажется? Я никогда не поверю, что можно так сильно любить человека, беречь воспоминания о нём, но при этом быть в разлуке. За все те месяцы, что я работаю во дворце, я ни разу не видел этого Джанната Тавиля и не слышал даже упоминания о нём. И слуги, которые работают здесь год, ничего про пианиста не знают. Наверняка внутри шкатулки разгадка, — в словах сирийца было здравое зерно, однако Тэхён всё равно мешкал, и заметив это, слуга добавляет: — Вы можете сколько угодно терзать себя догадками, где король, что у них с Джаннатом, но эти догадки ничего не дадут. А заглянете в шкатулку, и может, сразу всё поймёте. Хотя бы будете знать, собирать Вам вещи или же Вы в Эр-Рияде надолго. С Амалем нельзя было не согласиться. Зачем тревожить себя различными домыслами, когда можно один раз поступить не совсем честно, но зато успокоить собственные душу и сердце? К тому же если Тэхён всё узнает, то им с Хосоком будет намного легче. Не придётся выслушивать спутанные объяснения о том, что король любит другого и хиджазцу лучше сейчас же покинуть дворец. Вместо этого омега самостоятельно всё узнает, тихо соберёт вещи и уедет, пожелав перед отъездом любимому альфе всего наилучшего и счастливого брака с пианистом. На вопрос, как узнал, можно будет сослаться на разговор с Джаннатом и не признаваться, что от ревности и отчаяния начал позорно рыться в чужих вещах. Да и ведь не пойман — не вор. Но точно ли Тэхён с Амалем будут не пойманными? — А если кто-то из слуг увидит, как мы что-то ищем в вещах короля? — обеспокоенно уточняет омега, не желая, чтобы его застали за таким неприятным занятием. — Никто не увидит. Уборку делают утром, а больше нет обстоятельств, по которым слуги могут входить в спальню Его Величества, когда его нет во дворце. Сам король будет поздно, у нас полно времени, — сириец вновь тянет собеседника за руку, но потом быстро прекращает это делать. — Если Вы боитесь, то я могу сходить один и всё принести. — Ни в коем случае! — тут же встаёт с дивана Тэхён, стоит только услышать подобное предложение. — Если тебя поймают одного, то тут же уволят, а тебе нужна эта работа. Если же будем вдвоём, то скажу, что это я тебя заставил со мной идти, а ты не посмел ослушаться. Я наказания не боюсь.

***

Спальня Его величества, по мнению Тэхёна, являлась самой просторной во всём дворце. При этом мебели там было не так уж много: кровать, несколько тубочек и небольшой диван. В шкафах необходимости не было, потому что у короля была отдельная гардеробная, да и сильно нагромождать комнату Хосок явно не хотел. Однако была в этой спальне ещё одна деталь, помимо размера, которая сильно отличала её от остальных комнат дворца. Здесь был большой серый камин из натурального камня. Смотрелось несомненно эффектно, особенно для Тэхёна, который камин вживую видел впервые. — Она здесь, — Амаль подводит омегу к одной из прикроватных тумбочек и указывает на ту самую шкатулку. Шкатулка оказывается выполнена из белого фарфора с золотыми узорами, похожими на те, что украшали ключик. Размера она была небольшого и стояла на выгнутых золотых ножках. Смотрелась как вещь действительно достойная королей. Когда же Тэхён берёт её в руки, то понимает, что она достаточно тяжёлая, и неизвестно из-за чего: материала или же содержимого? — Давай ключ, — просит хиджазец, присаживаясь на кровать вместе со слугой и ставя фарфоровую шкатулку к себе на колени. Амаль просьбу тут же выполняет, и в руках Тэхёна оказывается тот самый заветный ключик. В глубине души омега надеялся, что ключ замку не подойдёт, и они с сирийцем уйдут из королевской спальни ни с чем, однако ключ идеально входит в замочную скважину, а после хиджазец легко его поворачивает, открывая шкатулку. Когда крышка поднимается, первым, что видят омеги, оказываются сложенные бумаги. Тэхён достаёт верхнюю, разворачивает и с грустью отмечает, что не может прочесть написанное. Текст был на незнакомом омеге языке. — Амаль, ты знаешь, что это за язык? — протягивает омега бумагу сирийцу. — Конечно, — забирает таинственный документ слуга. — Это английский. Я учил его в школе. — Сможешь перевести? — нетерпеливо уточняет Тэхён. — Постараюсь, — сириец начинает внимательно вчитываться в текст, а после выносит свой вердикт: — Это приглашение на концерт классической музыки в Лондоне. Адресовано Его Высочеству наследному принцу Хусейну ибн Салману аль Сауду. Этому приглашению три года. — Интересно, — единственное, что говорит второй омега и продолжает изучать содержимое шкатулки. Дальше лежали несколько билетов на сольные концерты Джанната Тавиля в Каире и Дохе, но они мало привлекают внимание Тэхёна. Он вполне ожидал их здесь увидеть. А вот дальше шло нечто куда более интригующее. Под билетами лежала чёрно-белая фотография, явно сделанная в студии профессиональным фотографом. На ней совершенно обнажённый палестинец сидел за роялем. Подобных фотографий было ещё три, что говорило о том, что это была полноценная фотосессия. И на всех два действующих лица: чёрный рояль и голое омежье тело. На обороте одной из фотографий красивым почерком было выведено: «Надеюсь, мой принц будет помнить о наших страстных ночах, даже находясь далеко от меня». После фотографий шло золотое кольцо, инкрустированное маленькими изумрудами и рубинами, совсем как на браслете палестинца, и ещё одна бумага, развернув которую, Тэхён видит письмо на арабском. Местом назначения была королевская резиденция — дворец Аль-Ямама в Эр-Рияде. Письмо адресовано Его Величеству Салману ибн Бакиру аль Сауду. «Я, наследный принц Хусейн ибн Салман аль Сауд, прошу Его Величество, короля Салмана ибн Бакира аль Сауда, моего отца, принять это письменное заявление, в котором я отрекаюсь от своих прав на престол, а также от титула «Ваше Высочество». Я не желаю становиться правителем в стране, где королевская семья не позволяет мне взять в мужья любимого омегу. Любовь к нему для меня намного важнее титула, власти и богатств. Народу объявите, что я отказываюсь от прав на престол из-за своего недуга, который не позволяет мне в полной мере заниматься государственными делами и в будущем исполнять обязанности, которые накладывает титул «Его Величество». Думаю, титул наследника престола с радостью займёт один из моих дядей или кузенов. Желательно, Ваше Величество, выберите того, кто громче всех говорил, что одноглазый король — настоящее посмешище. Все официальные бумаги можете прислать в Лондон, в квартиру пианиста Джанната Тавиля. Его адрес, дорогой отец, Вам прекрасно известен» На дне шкатулки оставалась одна, последняя бумага. Её Тэхён также разворачивает. Это была короткая записка, написанная на бумаге с изображением герба королевства Неджд. «Дорогой сын, если развлечения с меркантильными омегами, которым важны лишь твои деньги и титул, и их наигранная любовь для тебя важнее долга, то будь по-твоему. Однако хочу тебе напомнить о тяжёлом состоянии папы, которого ты так любишь. Боли в сердце усилились, врачи в своих прогнозах неутешительны, но все сходятся во мнении, что любые потрясения этого омегу погубят. Если хочешь свести любимого папу в могилу, то я тут же вышлю тебе все необходимые бумаги. Однако если ты его любишь, то сейчас же возвращайся в Эр-Рияд, повидайся с папой и братом. Потому что я не хочу видеться с альфой, больше дорожащим не собственным народом, а омегой, с которым кувыркается в постели» Больше в шкатулке не было ничего. Впрочем, всё и так встало для Тэхёна на свои места. И этот итог омеге не нравился от слова совсем. — Амаль, поможешь мне собрать вещи? — последнее, что говорит хиджазец, прежде чем сложить все бумаги обратно в шкатулку и поставить её на место.