Роза пустыни

Эр-Рияд продолжал молчать. Несмотря на многочисленные заявления Хиджаза, несмотря на то, что находились сочувствующие, возмущённые тем фактом, что военный флот Неджда вошёл в территориальные воды другого государства, Хосок продолжал молчать. И лишь военные чиновники периодически выступали с заявлениями о том, что всё происходящее не более мера предосторожности для защиты торговых судов Неджда от пиратства. Разумеется, никто не уточнял, какие пираты могут быть у берегов Джидды. И пока в Хиджазе нарастала паника, а большая часть аристократии и членов правящей династии начинала гадать, как и куда лучше бежать от военного вторжения, в Неджде жизнь протекала своим чередом. Зачастую жителей Эр-Рияда куда больше волновало, что сказал на очередном открытии больницы их обожаемый с недавних пор принц Тахани, а не то, что военный флот делает у берегов соседнего королевства. Конечно находились журналисты, которые так и норовили спросить у Тэхёна, что он, как хиджазец, думает обо всём происходящем, но омега либо делал вид, что не услышал вопрос, либо уходил от ответа. Хороший муж всегда поддерживает своего альфу и придерживается его линии поведения, а Тэхён считал себя очень хорошим мужем. Пусть Его Высочество и повлиял в значительной степени на всё происходящее в его родном королевстве, политика и публичные высказывания о ней продолжали оставаться исключительно делом Хосока, и нечего Тэхёну туда соваться, пока не попросят. Только одно смогло вывести омегу из душевного равновесия. Письмо отца. О том, что ему пришло письмо из Джидды, Тэхён узнал во время очередной показательной фотосессии во дворце. Уж очень пресса Неджда любила подробности жизни королевских особ и красивую картинку, какая они дружная и любящая семья. По сути это было абсолютно правдивое высказывание в отношении Хосока, Тэхёна и Лазима. Они втроём души друг в друге не чаяли, в отличие от остальных многочисленных родственников. С ними предпочитали контактировать лишь на официальных мероприятиях. А вот во дворце царила тишь и благодать. Именно подобные кадры пресса так любила. В тот раз журналисты фотографировали, как Тэхён учит Лазима вышивать. Омеги на камеры почти не реагировали, продолжали заниматься своим делом и тихо переговариваться, и идиллию нарушил лишь неожиданно вошедший в гостиную слуга, сообщивший Тэхёну удивительную новость: ему пришло письмо из Хиджаза. Его Высочество мгновенно переменился в лице и попросил всех журналистов сейчас же покинуть гостиную. Конечно, было глупо и наивно предполагать, что Али никогда о себе не напомнит, однако в глубине души нового принца всё равно жила призрачная надежда, что контактировать с отцом больше никогда в жизни не придётся. На конверт с заветным письмом даже смотреть было тошно, а прикосновение словно обжигало дьявольским пламенем. Отец для Тэхёна был не любящим родителем, к которому омега мог бы относиться с трепетом и почтением. Али ибн Фейсал для Его Высочества живой портрет эпохи и страны, которую Тэхён презирает. Эгоистичный, тщеславный, самовлюблённый и до жути консервативный отец был абсолютным двойником большей части альф Хиджаза и в особенности короля. Все они ненавидят реформы и хоть какие-то изменения, не терпят контактов с Западом и живут в своём замкнутом, прогнившем насквозь мире, держащемся на ненависти по отношению к омегам. Королевство Хиджаз словно нарыв, который переполнен гноем и отравляет жизни своих подданных. Иные точки зрения Тэхён даже слушать не хотел. Он достаточно натерпелся от своей же династии и не имел ни малейшего желания контактировать с ней в целом и с отцом в частности. Хосок весьма кстати оказывается дома, и омега решает немедля пойти с письмом к мужу. Пусть лучше король решит, что с этим делать, Тэхён даже читать послание не хотел. Всё равно обо всём происходящем в Хиджазе он успешно узнавал от старшего брата, в дополнительных источниках информации принц не нуждался. Тэхён находит Его Величество в кабинете, и вид мужа не нравится омеге от слова совсем. На рабочем столе бокал виски, в руке монарха зажжённая сигарета, и даже на вошедшего супруга Хосок не обращает внимания. Он смотрит в одну точку словно впал в транс, и такое состояние короля Неджда не говорило ни о чём хорошем. Тэхён отлично знал, как любимый выглядит в благостном расположении духа, а сейчас его настрой был строго противоположен. Оставалось загадкой, что могло так встревожить Хосока, ведь насколько омега мог судить, пока в Хиджазе всё проходило по плану. Столица в блокаде, а на улицах постепенно начинают появляться недовольные. — Ты теперь мне кажешься всё чаще тучею, дождя не приносящей, — вспоминает омега строчки своего любимого Джамиля ибн Абдуллах ибн Муаммара и произносит их, пока подходит к супругу. — Сердце полно яда и скорбей, исцели его или убей, — Тэхён останавливается за спиной Хосока, а после обнимает альфу за плечи, и наклонившись, оставляет лёгкий поцелуй недалеко от виска. — Расскажи, что тревожит моего любимого короля? — Не обращай внимания, для меня это обычное дело, — однако король от объятий отмахивается, что лишь усиливает переживания внутри омеги. — Как я могу не обращать внимания на то, что моего мужа что-то тревожит? — обойдя кресло, Тэхён становится напротив Хосока и не отрывает от его лица взгляда, надеясь заметить малейшую перемену в эмоциях. — Ты должен быть сильным и непоколебимым перед подданными, но со мной ты можешь поделиться. Если не смогу утешить, то я хотя бы выслушаю тебя. — Не буду скрывать, — тихо начинает король, и без труда можно заметить, как тяжело ему даются эти слова, — ты единственный человек, которому я мог бы открыться, но с другой стороны — я не хочу тебя тревожить своими проблемами. — Хосок, мы поклялись в мечети быть друг для друга верными супругами, мы просили у Всевышнего послать нам долгую и счастливую жизнь. В тот день мы стали одним целым. Мы не просто мужья, отныне я часть твоей династии, часть твоего королевства. Его судьба — это и моя судьба, поэтому твои проблемы в любом случае рано или поздно коснутся меня. Нет смысла о них умалчивать. Тэхён замолкает, и Хосок молчит вместе с ним. Король внимательно смотрит на своего супруга, и в этом взгляде омега отчётливо видит бесконечную нежность и доверие, а для хиджазца нет большей радости, чем осознавать, что он настолько дорог альфе, которому отдал своё сердце. Но особенно для принца сейчас важно, что он осознал один простой факт: муж хочет и готов ему открыться. — Порой меня настигают сомнения касательно присоединения Хиджаза. Возможно, не просто так никому из моих предков не удавалось его захватить или надолго удержать. Что если я пытаюсь проглотить кусок, который не смогу переварить? Знаешь, как говорилось в Ветхом Завете: «Суета сует, — всё суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки». — В жизненных вопросах я всё же предпочитаю ориентироваться на наш Священный Коран, а не писания неверных. И знаешь, что Пророк говорил о правителях? — не дождавшись ответа от мрачного супруга, Тэхён сам отвечает на поставленный вопрос: — Когда Всевышний желает тому или иному народу блага, то Он дарует власть над его людьми тем из их числа, кто мудр, судейство — ученым мужам, а богатства — тем из них, кто щедр. В противном же случае Господь ставит во главе народа глупцов, судейство передает в руки невежд, а богатства — в распоряжение жадных и скупых людей. И разве правителей Хиджаза можно назвать сейчас мудрыми и щедрыми? Думаю, мой народ уже достаточно намучился, искупил свои грехи и достоин лучшего правителя. Такого правителя, как ты. К тому же Аллах даёт возможность тирану проявить себя в полной мере. А когда наступит срок наказания, избежать его у него не будет ни малейшего шанса. Пришёл срок Зейда. — Но ведь я по сути точно такой же тиран, когда придёт моё возмездие? — закономерный вопрос, возникший у Хосока после услышанного. — Тебя рассудят история и Всевышний. Пока Господь тебе благоволит, я это чувствую, — и в памяти омеги тут же всплывает его сон с флагом Саудитов, развивающимся над Джиддой, однако о нём Тэхён решает пока не упоминать. — В любом случае уже поздно отступать. — Но я ведь могу сместить Зейда и оставить у власти короля-марионетку, который будет мне подчиняться. — Ни один хашимит никогда не будет подчиняться тебе в полной мере. Они прекрасно помнят, что пока твои предки пасли верблюдов в пустыне, наши уже были великой династией. Эту гордость ничто не убьёт. Тэхён прекрасно знал свою семью, и знал, как она гордится своим благородным происхождением. И трудно не гордиться, когда понимаешь, что твои истоки уходят в пятый век нашей эры. Хашимиты правили, ещё когда предки многих из существующих ныне династий даже не задумывались о власти, и тем более, когда ещё никаких Саудитов не существовало. — Не скажи, она уже даёт трещины. И это прекрасно видно в письме твоего отца. Как только Его Величество упоминает Али, Тэхён замирает, будучи не в силах поверить в услышанное. Как альфа может знать о том, что муж получил письмо от отца, когда даже сам хиджазец держал его в руках от силы полчаса? Неприятные подозрения тут же закрадываются в голову омеги, однако пока он старается не делать поспешных выводов. — Что? — неверяще спрашивает Тэхён, уповая, что неправильно понял слова супруга. — Всю корреспонденцию, которую получают члены королевской семьи из других стран, вначале читает разведка, докладывает о содержании мне, и только потом отправляет письма адресатам. Я уже в курсе того, что написал тебе Али. Впрочем, другого от Хосока было бы трудно ожидать. Когда большая часть родственников мечтает тебя свергнуть, конечно же имеет смысл проверять письма, но ведь Тэхён его муж, возлюбленный, близкий друг и советник в конце концов. Неужели король и ему не доверяет? — Но зачем читать мои письма? Думаешь, я готовлю заговор? — с нескрываемым упрёком говорит омега, интонацией показывая, насколько он недоволен подобным положением дел. — Дело не в этом, — Хосок тушит сигарету в пепельнице, понимая, что сейчас табак его едва ли успокоит. — Ты только-только стал частью королевской семьи, я пока не успел изменить порядки, скорректировав их под тебя. Тем более это письмо из Хиджаза — страны, с которой мы фактически в состоянии войны. А значит любая корреспонденция, полученная оттуда, представляет ценность государственной важности. — И что же пишет твой дражайший тесть? — желание открывать письмо отца пропало у Тэхёна окончательно, поэтому омега решил ограничиться кратким пересказом. — Ничего существенного. Трогательно расписывает, как он заботился о тебе в детстве, сколько усилий приложил, чтобы воспитать из тебя достойного омегу по всем нормам ислама, и теперь надеется получить вознаграждение за свои труды. Он явно ждёт, что я приглашу его в Эр-Рияд и приму во дворце с распростёртыми объятиями. — А ты не будешь принимать? Он ведь главный человек в порту, может быть полезен тебе. — Конечно в политике нет места доброте и сентиментальности, но я всё же хочу оставить за собой одну прихоть. Я не намерен разговаривать с человеком, который издевался над тобой всё детство и чуть было не убил. Даже находиться с ним в одной комнате не хочу. Всё равно после переворота он, как и большая часть твоих родственников, потеряет свой пост. Так что в переговорах с Али нет никакой выгоды.

***

Состояние Хиджаза уже было сложно назвать паникой. Скорее это была самая настоящая агония. Люди массово снимали деньги со счетов в хиджазских банках и покидали крупные города, перебираясь ближе к границе с Иорданией, будучи уверенными, что иорданский король, который также принадлежал династии Хашимитов, с охотой примет беженцев. Никто не сомневался, что вот-вот войска Неджда откроют огонь и Джидда превратится в руины. Верхушка в свою очередь и не пыталась успокоить свой народ. Чиновники и министры Зейда бежали словно крысы с тонущего корабля. Одни в Европу, другие в Америку, а третьи, наиболее родовитые, в Иорданию. Конечно, многие в королевстве оставались, но эти люди не внушали Его Величеству никакого доверия. В особенности единокровный брат Джазим и его единомышленники. Подозрения начали подтверждаться, когда в Джидду пришло первое мрачное известие. Провинция Наджран на юге страны первой объявила о своём желании выйти из состава королевства. Начиная со дня появления военного флота Неджда в акватории Джидды, в Наджране не утихали антиправительственные митинги, однако всем было не до них. Зейд решил положиться на губернатора в надежде, что он справится с народными волнениями, пока в столице правительство будет пытаться решить вопрос с Эр-Риядом. Вот только король Хиджаза совершенно упустил из виду, что губернатор был протеже Джазима, а значит мечтал свергнуть Зейда. И вот результат ошибки не заставил себя долго ждать. Наджран вовсю готовилась к проведению референдума, а на митингах всё чаще звучали просаудитские лозунги. Не оставалось сомнения, к какому королевству провинция желает примкнуть. Хиджаз распадался изнутри, и никто не желал ему помочь. Другие страны Персидского залива никогда не пошли бы против Неджда, не желая портить ради Хашимитов отношения со своим давним союзником. С шиитским Ираном отношения были уже давно испорчены, Иордания могла лишь посочувствовать и пообещать принять беженцев, но вступать в войну и защищать своих родственников король Абдалла не хотел, пусть и обладал одной из лучших армий на всём Ближнем Востоке. На поддержку можно было рассчитывать разве что от Сирии и Ирака, но первые никак не могли повлиять на происходящие, а со вторыми Зейд принципиально не желал вести дела. В памяти Его Величества ещё была жива история о том, как правящих в Ираке Хашимитов расстреляли в пятьдесят восьмом году в ходе революции. События в Багдаде настигали Зейда всё чаще и чаще, и тревога короля передавалась всей его семье. Каждый понимал, что народные настроения подобны сухой соломе. Достаточно одной искры, и тотчас всё вспыхнет, превратив в пепел величайшую династию арабского мира. В тот жаркий и засушливый день четырнадцатого июля тысяча девятьсот пятьдесят восьмого ничто не предвещало беды в Багдаде. Королевская семья собралась во дворце и проводила весёлый вечер, готовясь к скорой свадьбе молодого короля Фейсала Второго. И в одну ночь все мечты и радостные ожидания разрушились. Пока Хашимиты веселились и праздновали, правительственные здания захватили восставшие военные, а после добрались до дворца и начали его обстреливать. Когда охрана сдалась и перешла на сторону заговорщиков, царственная семья была выведена в сад, где её вскоре и расстреляли. Хашимиты держали над головами Коран, но даже это их не спасло. Как ни странно, над телом Фейсала Второго глумиться не стали, а вот труп его дяди, управлявшего страной в качестве регента четырнадцать лет, разъярённая толпа буквально растащила на кусочки. Зейд прекрасно понимал, что с ним никто не будет так великодушен, как с Фейсалом. Если не расстреляют свои же подданные, то наверняка вздёрнет на виселице Хусейн. Оставалось лишь уповать, что вскоре Эр-Рияд согласится вести переговоры, и настоящего вторжения удастся избежать. Впервые король Хиджаза жалел о том, что называл Хосока выскочкой и глупым мальчишкой. Этот глупый мальчишка, ещё вчера стоящий за спиной отца, сейчас мог оставить Зейда без трона и всю его династию без будущего. Но пока Хашимитам оставалось только одно — смиренно ждать своей дальнейшей участи. Ради такого Зейд даже сделал то, чего никогда прежде не делал. Король собрал всех своих четырёх мужей, живущих в разных районах Джидды, в главной королевской резиденции за обеденным столом. Альфу не покидало ощущение, что скоро он свою семью навсегда покинет. Мужья его были совершенно разными и мало похожими друг на друга. Самый старший, подаривший супругу трёх сыновей-альф, которые и должны были в будущем унаследовать престол, происходил из влиятельного племени бедуинов. Второй был близким родственником едва уцелевших во время революции иракских Хашимитов, третий — младший брат нынешнего короля Иордании, а последний — молодой хиджазский аристократ, который привлёк Зейда отнюдь не влиятельными родственниками, а красотой и юностью. Больше всех выделялся иорданец Джади. Он единственный так и не сумел родить и считался в семье изгоем. Впрочем, образованный и самодостаточный Джади не очень хотел иметь с новой семьёй что-то общее. С супругом отношения не сложились, остальные мужья были слишком недалёкими и суеверными, поэтому большую часть года омега предпочитал проводить на Родине в Иордании. Злые языки поговаривали, что в Аммане у Джади любовник, однако никто так и не смог предоставить Зейду весомые доказательства, подтверждающие супружескую неверность третьего мужа. Этот омега был слишком умён, чтобы попасться на подобной ерунде. В столовой повисает напряжённое молчание, никто не решается заговорить первым. Слышно лишь мурлыкание любимой королевской кошки и щёлкание зажигалки Джади. Омега никогда не скрывал своей тяги к курению, и Зейд видел именно в этой дурной привычке причину неспособности мужа забеременеть. При других обстоятельствах альфа бы возмутился и потребовал сейчас же потушить ненавистную сигарету, однако сейчас было совершенно не до маленьких прегрешений Джади. — Это невыносимо! — наконец не выдержав напряжения, царящего в столовой, со своего места вскакивает иракский хашимит и начинает встревоженно ходить рядом со столом, давая всем присутствующим понять, что его постепенно охватывает истерика. — Моего дядю расстреляли в Багдаде, а он был всеми любимым королём! Мои родители чудом спрятались в посольстве Неджда, я не хочу теперь умирать от рук Саудитов! Я не хочу получить пулю в лоб! Я не позволю им убить моих детей! — каждое предложение звучало всё громче и громче, постепенно переходя из крика в настоящие вопли. — Почему брат Джади бездействует?! Почему мы все до сих пор не в Аммане?! — Потому что у нашего отца после поражений в арабо-израильских войнах появился принцип никогда не вступать в войну в качестве нападающего, — спокойно, выпуская изо рта дым с едким запахом, поясняет Джади. — Этого же принципа старается придерживаться мой брат. Иордания в слишком уязвимом положении, а собственная страна для Абдаллы намного важнее спасения дальних родственников. — Мы все погибнем! Мы точно все погибнем! — не унимается второй супруг, не желая повторять участь своей погибшей семьи. — Наши тела повесят на главной площади, и каждый желающий сможет кинуть в нас камень, как это было в Багдаде. — А можно заранее попросить, чтобы мне не кидали камни в голову? — издеваясь над ненавистным родственником, подшучивает над ним иорданец. — Я слишком красивый для того, чтобы моё лицо вот так вот изуродовали. — Идиот, как же ты не понимаешь?! Нас всех убьют! — омега уже хочет в ярости наброситься на своего оппонента, как в спор неожиданно вступает четвёртый муж, в силу возраста настроенный оптимистичнее всех присутствующих: — Подождите, к чему эта паника? Хусейн взял в мужья Тахани, а Тахани наш родственник. Поговорим с его родителями, они на сына повлияют, а тот уже убедит Его Величество нас не трогать. Король Неджда ведь теперь тоже часть нашей большой и дружной семьи, — молодой омега говорит этот абсурд так уверенно, словно излагал совершенно очевидные истины. — Скажи честно, ты правда идиот или просто притворяешься? — забыв о своём весёлом настрое, куда серьёзнее нападает Джади на четвёртого мужа Зейда. — После того, как Тахани пытались выдать за этого мерзкого Рашида, он нас всех наверняка ненавидит и первым же пулю в лоб пустит. Я бы на его месте поступил именно так. Спор в столовой теперь разгорается с новой силой. На этот раз оппонентами выступают Джади, четвёртый муж, и поддерживающий его первый. И пока брат короля Иордании пытался донести до родственников мысль, что Тахани ни за что не согласится их спасать, бедуин твердил ему о важности почитания семьи, и что у молодого принца Неджда просто нет выбора, если он порядочный и воспитанный омега. Зейд же наблюдал за этой какофонией с воистину царским спокойствием. В ситуации, когда можешь потерять страну, склоки мужей — последнее, что заставляет беспокоиться. Тем более любимая Муиза на его руках была спокойна, а большего альфе и не надо. Разразившийся спор резко прекращается, когда в столовой без предупреждения появляется министр обороны Хиджаза. При других обстоятельствах он бы никогда не посмел появиться в одной комнате с королевскими супругами, особенно когда их лица незакрыты, но сейчас обстоятельства были чрезвычайными. Омеги при появлении министра тут же умолкают, надеясь наконец услышать радостные вести о том, что флот Неджда покинул акваторию Джидды. Однако альфа вынужден их разочаровать. — Ваше Величество, простите за вторжение, но у меня срочное донесение из провинции Табук, — в голосе у взрослого и статного альфы с военной выправкой неожиданно появляется заметная дрожь, и этот тревожный знак не сулил ничего хорошего. — Как и в Наджране, там с первого дня морской блокады начались масштабные антиправительственные демонстрации, и губернатор сегодня заявил о желании провинции выйти из состава Хиджаза, — наконец находит в себе силы сообщить эту новость министр. Все присутствующие устремляют свой взор в сторону Зейда, ожидая его реакции. А что может сказать король, чьё королевство разваливается на части? — Почему сейчас демонстрации не подавят? Почему до сих пор в Табук и Наджран не введены войска? Альфа, кажется, впервые в жизни говорит настолько спокойно, не срывается на крик, однако всем прекрасно понятно, чем это вызвано. Зейд растерян, Зейд напуган. У него просто не оставалось сил на агрессию. — Но Ваше Величество, Вы ведь не приказывали... — робко начинает оправдываться министр обороны, опасаясь, что в любой момент спокойствие короля может улетучиться. — Значит сейчас вводите, я приказываю! — наконец повышает голос Зейд, постепенно приходя в себя и начиная верить, что ещё не всё потеряно для его правления. — Мы не можем, — министр вновь замолкает, и лишь глубоко вздохнув продолжает: — Небо над Наджраном и Табуком теперь патрулируют истребители Неджда. Они обещают открыть огонь по любому, кто попробует помешать проведению в провинциях референдума. Больше надежды у Зейда никакой не оставалось. Опасаясь заговора военных, он никогда не финансировал армию должным образом, считая, что никто не захочет захватывать его небольшое королевство, лишённое природных ископаемых. Оказалось, что этими действиями была вымощена дорога в ад для всех хиджазских Хашимитов. Их покинули и Бог, и даже Дьявол.