Выродок

— Сиэль! Отнесёшь на последний стол? — окликнула официантка, сдвигая на край барной стойки четыре большие кружки портера. Быстро протерев последний поднос, Сиэль поставил на него кружки и направился в конец зала, где сидели четверо изрядно выпивших постояльцев довольно несвежего вида. Привыкнув отстраняться от пьяного гогота опустившихся бродяг, чадящих трубок и прогорклого жира, на котором жарили рыбу, он молча подошёл к столу. В трактире было настолько тесно, что посетители казались ещё более толстыми и неуклюжими. Сзади кто-то поднялся и — случайно или нет — толкнул в спину. Кружка соскользнула с подноса, и темная жидкость расплескалась по грязному столу. — Ты чего творишь, щенок? — неразборчиво взревел один из компании — маленький, круглый, обросший длинными, рыжими космами, вымоченными в алкогольной луже. Поистине гном. Он уронил трубку, с трудом поднялся, издал красными ноздрями что-то наподобие бычьего мычания и схватил Сиэля за ворот рубашки. В нос ударил резкий запах пота. Юноша успел выдавить из себя тихое, механическое извинение. Страшно не было. Страх при любых обстоятельствах сменялся холодным безучастием. — Эй! Какого черта?! Я позову хозяина! — визгливо закричала официантка и метнулась на помощь. Гном через силу разжал толстые, плохо поддающиеся пальцы и стукнул кулаком по столу, обрызгав и Сиэля, и девушку, и полусонных друзей, которые запыхтели и заворочались. — Он меня облил! — Ещё грязнее ты от этого не станешь! — Хрупкая девушка плюнула в его сторону и раздраженно перекинула через плечи тяжелые рыжие косы. — Мэйси, уйди, пожалуйста, я все сам уберу, — сквозь зубы процедил Сиэль. Ни на кого не обращая внимания, он принес новую кружку и вытер тряпкой стол. Глаза слишком привыкли к табачной мгле и тусклому желтому свету, и порой трудно было определить какое сейчас время суток. Должно быть, уже поздний вечер. В мутном, запотевшем окне расплывался тоненький месяц. Закончив подметать пол, Сиэль ушёл к себе в комнату. Конечно, комнатой ее не поворачивался язык назвать — тесная каморка, в которой раньше хранили разный инвентарь для уборки. Пахло мышами, заскорузлыми тряпками и пылью. Сиэль присел на соломенный тюфяк, запустил руку в дыру сбоку и достал своё сокровище, что тщательно берег ото всех: вырезку из рождественской газеты и кольцо с темно-синим камнем. Когда-то это кольцо принадлежало матери — так говорил отец. И это единственные его слова, которым Сиэль верил. Мать он не помнил совсем, даже не видел ни одной ее фотографии, ведь отец, женившись во второй раз, сразу избавился от них. Не помнил он и роскоши лондонского поместья, которое, наверное, когда-то считал своим домом. Отправляя учиться в пансион при монастыре на окраине захолустного шотландского городка, отец говорил, что скоро вернётся, что будет забирать его домой как можно чаще, что будет писать. Многое говорил… Прошли годы, Сиэль окончил учебу, но так и не увидел отца и не получил ни одного ответа. Писал он поначалу много, теперь надоело, теперь, с возрастом, пришло понимание: нет смысла стучаться в закрытую дверь. Он взял обрывок газеты: заглавная страница, над фотографией рыжего, противно улыбающегося, разодетого мальчишки — надпись большими буквами: «Единственный наследник графа Фантомхайва отметил день рождения». «Единственный наследник, единственный наследник…» — пульсирующим эхом отдалось в голове. Зубы сжались до боли, каждая мышца напряглась ненавистью — единственным, пожалуй, чувством, которое подкрепляло силы. В дверь постучали. Зашла Мэйси, дочка хозяина трактира, она на время и пристроила Сиэля сюда. Место скверное, но по крайней мере, какой-никакой ночлег и еда. — Я принесла тебе ужин. Эй, ты чего? Сиэль быстро спрятал в тюфяк кольцо и газету. — Спасибо. Не хочу. Девушка, поставив на перевернутый ящик, служащий столом, тарелку с похлебкой и кусочек хлеба, выпятила пухлые губы и со смешной обидой уставилась на Сиэля. — Может, хватит уже киснуть? Пойдём выпьем. — Я и не собирался киснуть, — решительно отрезал Сиэль, взял кусок чёрствого хлеба и откусил. Он не горел желанием лишний раз сидеть в затхлом, шумном зале, среди перепивших постояльцев, то и дело затевающих драки. — Я никому тебя в обиду не дам, — нежным шепотом пообещала девушка и толкнула его костистым бедром. Почти все разошлись по комнатам, только за одним столиком сидели двое мужиков и о чем-то спорили притихшими голосами, изредка выкрикивая резкие ругательства. Мэйси, поставив у окна две кружки эля, сделала несколько жадных глотков. — Теперь можно и умереть, — радостным голосом выдала она, запрокинув голову. Алкоголь немного освежил и расслабил. Сиэль облокотился на липкую, деревянную столешницу, прислушиваясь к обрывкам разговора. — А у тебя духу хватит сходить к нему? — Чего не хватит? Я бы и к самому черту сходил, по рогам бы ему настучал и вернулся! — Хе-хе… Это тебе не черт. Это хуже черта. Говорят, кто в его замок заходил, обратно — всё… Не возвращался. — Чушь говорят! Об меня он обломал бы и копыта, и зубы! — Хорош! Ни об кого до тебя не обламывал, а об тебя обломает? Сиэль, сделав глоток, кивнул в сторону хохочущих мужиков. — Про кого это они, Мэйси? — Про графа Михаэлиса. — Девушка удивилась его непониманию и, наклонившись, тихо продолжила: — Странный граф-одиночка из Алладейла — это в Синих Горах. Очень богат, владеет огромной территорией, маркизы и герцоги бледнеют от одного только его имени… Ведёт затворнический образ жизни и… Говорят, знается с дьяволом. — Подавив смех, она вытаращила глаза и неожиданно схватила Сиэля за руку. — А может, он сам и есть дьявол! Сиэль, не вздрогнув, продолжил серьезно смотреть в простодушные, озорные глаза Мэйси. — Это правда, что от него никто не возвращался? Расхрабрившаяся и румяная от алкоголя, она беззаботно пожала плечами. — Говорят. В его деревнях черти что происходит: скот гибнет, люди умирают, даже дети, говорят, пропадали — наверняка использует их для каких-то ритуалов. Мало кому придёт на ум ездить к нему, даже полиция, ходят толки, лишний раз не рискует его трогать. — Полиция… — эхом повторил Сиэль, но тут же осекся и с натянутой улыбкой закивал. — Понятно. Вот дела… Мэйси шаловливо задергала бровями. — А ещё говорят, что ему нужна прислуга… Сиэль сомкнул руки на коленях и сосредоточенно уставился в стол, услышав обиженное: «Зануда». Мысли и впрямь отнимали всякую способность поддержать разговор шуткой. Полностью скрывать эмоции — это именно та способность, которую он мечтал отточить до совершенства. Допив, Сиэль приподнял пустую кружку. — Спасибо. Если я сегодня больше не нужен, пойду спать. Ладно? Этой ночью Сиэль не мог заснуть. Мрачный образ могущественного графа не выходил из головы, один за другим назревали вопросы. Кто же он? Просто легенда местных бродяг или реальная личность? На самом ли деле он так опасен, как о нем судачат? Любые слухи имеют обоснование, тем более в маленьких городах, хотя частенько их приходится делить надвое. И почему считают, что он знается с дьяволом? Обычно так говорят из зависти про богатых, успешных людей, не похожих на остальных, — так уж повелось.       Почти весь следующий день Сиэль провел на кухне, помогая мыть посуду и счищая застарелую копоть с печки и стен. От холодной воды пальцы окоченели и распухли. Печь сильно чадила. Единственное, о чем Сиэль беспокоился, — не начать бы снова задыхаться. Во время учебы приступы, на удивление, стали гораздо реже, почти исчезли. Вечером он хотел заглянуть к Мэйси. Под запертой дверью мелькали тени: с ней кто-то был. Подойдя ближе, Сиэль услышал плач и мужской крик. Видимо, отец. Из разговора, сдобренного грубыми ругательствами, удалось уловить, что речь шла о пропавших деньгах. — Это не он! Господи, он вообще сегодня целый день был на кухне! — сквозь слёзы кричала девушка. — Не он? Кто тогда, если не он?! Вот я с ним разделаюсь, попадись он мне сейчас… Заслышав грузный топот, Сиэль отполз по стенке подальше от двери. — Не тронь, не надо! Он спит! — завизжала Мэйси и, очевидно, попыталась удержать отца, но тут же, отброшенная, рухнула на скрипучую кровать. Сиэль сжал кулаки. Злость переполняла через край. Он не мог помочь ни Мэйси, ни себе, за что ещё больше возненавидел своего отца — человека, сделавшегося началом всей этой череды жизненных мерзостей. «Если б не он…» — давила сейчас единственная мысль. Хозяин, немного успокоенный, шумно выдохнул. — Завтра разберусь. А ты должна избавиться от него! — рявкнул он. — Но ему некуда идти… — Девушка продолжала тихо плакать. — Это не мои заботы. Я больше не потерплю у себя этого оборванца! Сиэль осторожно, стараясь не скрипнуть досками, пошел к себе. С другой стороны, чему удивляться, в чем разочаровываться? Он предполагал, что рано или поздно все закончится именно так. Дождавшись глубокой ночи, пока все уснут, Сиэль достал из тюфяка своё скромное имущество, спрятал за пазуху, из внутреннего кармана куртки вынул полпригоршни пенни, пересчитал и сложил обратно. Не имело смысла тянуть до утра. Написать ли записку Мэйси? Излишний романтизм. Выспится, отойдёт от отцовской взбучки, должно быть, поплачет, а через пару дней снова станет бойкой и улыбчивой, потом позабудет и вовсе. Да и следов оставлять ни к чему. Сиэль посильнее запахнул старую мешковатую куртку, на цыпочках прокрался мимо храпящего под столом существа, прикрытого тряпьем, и шмыгнул за порог. Ночной воздух пах прохладой и летней сыростью. Редкие фонари казались плавающими в туманном киселе светлячками. Сиэль спрятался под галерею между домами и, сев на корточки, прислонился спиной к холодной, поросшей мхом и плесенью стене. Вокруг, по обвалившемуся кирпичу, тихо шуршали мыши. Возвратиться в Лондон? Не могло быть и речи. Не позволит ни гордость, ни здравый смысл. Отец всё прекрасно дал понять. Но даже если вернётся, на что он сможет претендовать? Как вообще сможет доказать свою причастность к собственной семье, формально не имея даже собственной фамилии? Смешно, абсурдно, гадко. Долго просидев на одном месте, Сиэль продрог. Он поднялся и побрел по дороге туда, где она расходилась на две стороны: к городской площади и — через пролесок — к северному предместью. Уже светало. На площадь тянулись торговцы, от них пахло сладкими, горячими булками, рыбой и мясным пирогом. Сиэль ко многому привык. Привык терпеть голод, усталость, холодные ночи, научился сдерживать слёзы, привык понимать, что ничего само собой не образуется, ни завтра, ни послезавтра, ни через месяц. Иногда даже думал, что научился преодолевать все мыслимые человеческие возможности и превратился в бесчувственный, несокрушимый механизм. Обычно это называли силой духа, но Сиэль считал всего лишь самозащитой. Тишина туманной утренней улицы казалась мертвой, даже звук собственных шагов тонул в ней. Внезапно вдали послышался торопливый цокот копыт. Сердце встрепенулось. Верно, дилижансы обычно не останавливались здесь. Мгновенно в груди вспыхнуло страстное желание и пламенем охватило все тело. Безумное, странное, неосуществимое. Знак судьбы? Последняя надежда? Необъяснимое стечение обстоятельств? Что бы это ни было, но за это захотелось отчаянно схватиться. Сиэль выскочил на дорогу. Испуганный извозчик, выругавшись, едва успел придержать лошадей. — Мне нужно… в Синие Горы! — задыхаясь, выпалил Сиэль, надеясь, что его лицо выглядит не слишком отчаянным. Извозчик смерил его озадаченным взглядом, почесал затылок, раскрыл покривившийся рот, наверное, задумывая ответить какой-нибудь остротой, но на сонный ум ничего не приходило. — Неблизко, однако. — Это ничего… Мне очень нужно. Пожалуйста. Переводя дыхание, Сиэль продолжал смотреть в упор. Мужчина лениво закатил глаза и мотнул головой назад. По телу разлилось тепло счастливого успокоения. Сиэль, запрыгивая в дилижанс, выхватил из-за пазухи злополучную газету, скомкал и швырнул на дорогу. Его намерение было равносильно вызову всему миру со всей его несправедливостью. Сущее безумие! Каприз глупого ребёнка! Спрятав озябшие руки в рукава куртки, он сжался в комок и тихонько затрясся от радостного смеха, что неодолимо пробирал. То самое чувство, когда потеряно всё, что можно потерять, стало чертовски прекрасным. Нельзя останавливаться. Настало время, когда за помощью не обращаются, а вцепляются в неё всеми зубами, с абсолютной уверенностью в своих силах. К Богу? К дьяволу? Уже неважно. Если этот граф настолько могущественен, то нужно любой ценой разыскать его, любой ценой заслужить его доверие. Несомненно, он существует и, несомненно, поможет. Ну а если суждено стать следующим, кто пропадет в его замке, это в любом случае лучший конец из возможных концов, которые прочила теперь судьба. Дорога оказалась и вправду далекой. Сиэль устал пересчитывать нескончаемые деревья, старые мельницы, часовни и вскоре уснул. Проснулся от того, что извозчик разбудил его. Быстро протерев сонные глаза, Сиэль огляделся. Приехали в какую-то холмистую, забытую Богом глушь. Не похоже, что поблизости вообще кто-то живет. Сиэль неуверенной рукой достал монеты и протянул извозчику. Тот недовольно кашлянул. — Это всё, что у меня есть, — признался Сиэль. — Простите. Вдалеке, будто мираж, курились зыбкие, молочно-голубые горы. Пасмурное небо буквально изливало туман, и он клубами стелился прямо по траве. По другую сторону густел темным пятном лес. Черт знает, какое даже сейчас время суток. — Извините, вы не знаете, далеко ли находится Алладейл? Это поместье графа Михаэлиса, — крикнул напоследок Сиэль. — Не знаю я никакого графа, — буркнул извозчик и, подстегнув лошадей, развернулся и поехал прочь. Воздух здесь был гораздо холоднее, чем в городе. Сладко пахло цветами и настоящим горным морозом. Чтобы не стоять на месте, Сиэль пошёл к холмам — обычно селились как раз под ними. Раздобыть бы воды. Изредка встречались отдельно стоящие деревья — какие-то страшные, кривые, покрытые редкой листвой. Сорная трава царапала и щипала голые щиколотки. Хотелось есть, пить, чувство жажды здесь ощущалось особенно сильно, тело с каждым шагом охватывала противно сонная тяжесть. Он набрел на куст дикой малины, немного поел, потом принялся облизывать и жевать листья: холодные и мокрые от росы, они хоть как-то утоляли жажду. Южную сторону холма, поросшую вереском, слабо припекало солнце. Чуть взобравшись через кусты, Сиэль встал во весь рост и замер, стараясь поймать собой как можно больше тёплого света. Он набрал в грудь воздуха и насколько мог громко окликнул неохватную пустошь. Эхо отозвалось глухо и тоскливо. Сиэль присел на плоский, точно отглаженный ветром камень и стал бездельно что-то сплетать из цветков. В голову не лезло ни одной толковой мысли, чувство опустошающей скуки, предобморочной дремоты поглощало его. Нельзя сидеть. Сиэль, пересилив себя, поднялся и спустился вниз, к лощине. Как рано он отчаялся! Петляющая тропинка расширялась и тянулась к широкой, проезженной дороге, у которой виднелись несколько покрытых соломой лачужек. Позабыв об усталости и боли в ногах, Сиэль побежал прямо к одной из них. Дверь отворила тощая, сгорбленная старуха с морщинистым бронзовым лицом. Точь-в-точь здешние деревья. Сиэль попросил напиться, пересохший язык едва ворочался. Она недобро оглядела пришлеца и молча зашаркала в дом. Вернулась с большой деревянной кружкой. Сиэль выпил почти все — холодная вода моментально взбодрила, как сильное лекарство. — Могу я узнать, — вежливым, твёрдым голосом спросил он. — Ваша земля находится во владении графа Михаэлиса? Хозяйка гадко ухмыльнулась, выставив огромный желтый зуб. — Не-е-ет… — ехидно протянула она, будто Сиэль собирался с ней играть в догадки. Впрочем, по одной только реакции удалось кое-что понять. — Но граф Михаэлис живет здесь, — настойчиво повторил Сиэль и улыбнулся. — Вероятно, эта территория тоже его, как и окрестные деревни. Вы что-нибудь знаете? — Никогда о таком не слышала. — Старуха, выпучивая бездушные глаза, трескуче, монотонно захихикала, от чего стало совсем неуютно. — Будешь гореть в аду… — Простите, что? — переспросил Сиэль, не уверенный, что правильно расслышал ее бормотание. — Все выродки должны гореть в аду! У Сиэля похолодело в груди. Страшно скривив впалый рот, она плюнула ему в лицо зловонной, липкой слюной и захлопнула дверь. Сиэль бросился рвать траву и вытираться. Чертова кликуша. Но не давало покоя, откуда она все-таки могла знать?.. Может, просто ненавидит бродячих мальчишек, которые ходят мимо. Сиэль постучался в другой дом. Открыла болезненно худая, бледно-серая молодая женщина с маленькой девочкой на руках. Ребёнок пугливо обхватил шею матери. Резко пахнуло тухляцой и сыростью долго не стиранной одежды. Поздоровавшись, Сиэль снова спросил про графа. Глаза женщины в ужасе похолодели. Поставив дочь на ноги, она приблизилась к Сиэлю и принялась нервно трогать его за плечи. — Милый, не ходи к нему. Прошу тебя, не ходи… — страшно взмолилась она, переходя на шёпот. — Он очень плохой. Он забрал моего маленького сына. Он и тебя заберёт. Сзади послышались тяжелые шаги. — Не ходи к нему! — успела она крикнуть и отскочила от двери. На пороге появился огромный мужчина. Лысая, кривая, изуродованная оспинами голова его напоминала большую картофелину. Он молча втолкнул тяжелым локтем жену обратно в дом. Девочка всхлипнула. Сиэль тихо поздоровался. На него со злобный недоверием уставились маленькие, отечные глазки мужчины. — Пошёл вон, — пропыхтел тот. На разговор хозяин явно не был настроен. Кулак, такой же большой и неровный, как и голова, упёрся в косяк двери. — Извините за беспокойство. Ухожу. Дверь захлопнулась перед самым носом. Не выходили из головы умоляющие, безмерно несчастные глаза женщины. Скверная тут жизнь. В следующем доме ему даже не дали договорить, сразу послали к черту, плеснув вслед кипятком. Конечно, уже не оставалось сомнений, что все и всё знают, просто по каким-то причинам врут. Деревня бесноватых чудовищ, будто заколдовал их кто. Желание разыскать графа, однако, разгоралось только больше. Сложившийся в воображении образ обретал плоть. Теперь он представлялся бароном де Рэ. Кровожадный, могущественный маршал. И ведь ему почти удалось спасти Жанну д’Арк… Опоздал. Но, спасая его, Сиэля, не опоздает! Сиэль немедленно придушил в себе скучающего романтика. Ничего не оставалось. Дойдя до дороги, он бессильно опустился на траву. Тяжелые веки упорно опускались, и он растирал глаза, боясь заснуть. Идти дальше не было смысла, лучше остаться здесь и ждать, когда кто-нибудь проедет. Только кто и как скоро? Солнце быстро скрылось, тучи сгустились, и потихоньку накрапывал дождь. Намокшие царапины на ногах сильно чесались. Локоть странно холодило и щипало, сил не хватало, чтобы взглянуть. Сиэль потрогал — рукав куртки разорван. Кажется, поскользнулся на одном из этих проклятых плоских камней. Сон овладевал изнуренным рассудком. Глаза все плотнее застилал туман. Трескотня кузнечиков отдавалась в ушах многоголосыми воплями и барабанной дробью. Сиэль вздрагивал и, клоня голову к коленям, снова засыпал. Что разбудило его, не понял, только почувствовал, как дрожь сковывает все мышцы и любое движение, даже вдох, причиняет боль. Дождь лил, казалось, сильней и сильней, словно пытался разойтись во всю мощь. Прищурив мокрые глаза, Сиэль долго вглядывался вдаль. Сердце бешено заколотилось. Увязая колёсами в грязи, приближалась телега. По-видимому, выехала прямо из леса — именно туда отлого спускалась дорога. Собрав остатки сил, Сиэль бросился наперерез лошади. — Постойте! Пожалуйста, остановитесь. Голос был сиплый от холода. Человек в телеге, приподняв капюшон плаща, подозрительно смотрел на него, как на диковинного зверька, выскочившего на дорогу. Сиэль вцепился в борт телеги. — Вы не знаете, далеко ли Алладейл — поместье графа Михаэлиса? — на одном дыхании проговорил он. — Только что от него, — сухо ответил мужчина. — Отвожу продукты в замок. Сердце подскочило и надрывно затрепыхалось под горлом. — Отвезите меня к нему! — потребовал Сиэль, не в силах сдержать исступление. — Не повезу. — Угрюмый мужчина брезгливо отодвинулся. — Ещё не хватало. С чего мне сейчас обратно возвращаться? Уйди с дороги. — Я… Я вам заплачу. Смотрите, смотрите… — В кармане не осталось ни пенни. Нырнув рукой за пазуху, Сиэль достал кольцо матери, в последний раз до щемящей боли внутри сжал его в кулаке и протянул. — Вот. Возьмите. Мужчина немного поменялся в лице, прищурил глаз, любопытно повертел в пальцах дорогую вещицу. — Ну полезай. Дождь-то какой… Промок вон весь. Но Сиэль уже не слышал последних слов. Над лесом прогремело, молния расколола пухлую желто-серую тучу. Ехали через лес, возница по пути то и дело ругался, нервно придерживая лошадь, когда телега подскакивала на кочках или совсем увязала в лужах, — как бы не выломать ось. Высокие сосны, совсем смыкаясь мохнатыми вершинами, не пропускали ни капли света. Мужчина превосходно знал маршрут и почти не смотрел перед собой. Наконец впереди дорога начала яснеть. Под горой высился к самому небу чёрными шпилями замок, полупоглощенный грозовым сумраком, к воротам вела мощеная красным кирпичом дорога. Острые, искусно изогнутые фронтоны вселяли ощущение большей беспощадности. Если бы не слабый свет в нескольких окнах, можно было бы решить, что там давно никто не живет. Выбравшись из телеги, Сиэль подошёл к воротам и постучал. Вышла рыжеволосая девушка — верно, кто-то из прислуги. Тонкая, бледная, полупрозрачная, она почти сливалась с туманом. Угрюмое лицо не выражало ничего, кроме недоверия. От неё буквально исходил холод камня. Она чем-то напоминала Мэйси, вернее, ее зловещий, выцветший призрак, совсем не ту румяную, веселую девушку. — Меня зовут Сиэль… О’Коннел. Я приехал к графу Михаэлису узнать, не… найдётся ли у него для меня работы. Зубы Сиэля стучали, говорить удавалось с трудом, все тело сводило от адского холода, пробирала мелкая неустанная дрожь. — Графа сейчас нет, и он никого не ждёт, — без особых эмоций отрезала служанка. Сиэль крепче вцепился в ледяную ковку ворот, чувствуя, что вот-вот свалится. — Но мне некуда больше идти. Пожалуйста, позвольте мне дождаться его и поговорить. — Здесь не работный дом, — в крайнем неодобрении процедила девушка и попыталась убрать его руку с ворот. — Убирайся отсюда. Убирайся. Она будто боялась закричать, притихший, злобный голос ее напоминал змеиное шипение. — Эмили! — мягкий мужской голос негромко позвал. — Кто там пришел? — Никто, — откликнулась девушка, мгновенно оглянувшись. Она сжала кулаки и снова попыталась оттолкнуть незваного гостя. — Эмили… — голос позвал настойчивее, с нежным укором. Прикрываясь плащом, к воротам вышел мужчина с острой светлой бородкой. Он посмотрел на Сиэля из-под руки и, не отводя взгляда, поманил к себе девушку. Они о чем-то шептались. Эмили с неизменно ледяным лицом неторопливо подошла и вцепилась в юношу взглядом. — Уходи. Совсем ослабевший, Сиэль перестал что-либо видеть, дождь смыл силуэты слуг, руки и ноги окоченели и ничего не чувствовали, но отчаянная решительность застыла в груди. Не контролируя ни слов, ни мыслей, он закричал: — Вы не можете, не смеете меня прогнать! Если граф не знает, что я пришел, не смеете распоряжаться! Пустите, иначе я буду жаловаться, я привлеку прессу, вы пожалеете и ваш хозяин накажет вас! Сиэль плохо разобрал собственные слова, только слышал, что крик был хриплым и жалобным. Он попытался вывернуться из рук, которые крепко схватили за плечи. Не испугался, наверное, совсем разучился бояться, наверное, потерял по пути сознание, потому что, когда открыл глаза, увидел слабо освещённое помещение, напоминающее гостиную. Он лежал на одеяле, постеленном на пол. Взгляд поневоле стремился к высоким витражам, и голова кружилась сильнее, стены и своды потолка дробились геометрическими узорами, точно в калейдоскопе. Эмили заперла дверь и склонилась над Сиэлем. — Покажи свои вещи, — приказала она. — У меня… нет никаких вещей, — сквозь дрожь проговорил Сиэль, кутаясь в одеяло: хотелось изо всех сил вобрать в себя долгожданное, спасительное тепло. Его обыскали, стащили насквозь промокшую куртку, проверили карманы. Ни встать, ни даже пошевелиться он более не мог. Вокруг собирались всё новые слуги. Мрачные, настороженные, они молча изучали его и изредка перешептывались. Молния освещала лица. Все они слились друг с другом бледными тенями, только мужчина, окликнувший Эмили, почему-то бросался в глаза. Он смотрел пристально, не моргая, слегка прикрывая веки. В этом взгляде читалась странная грусть. Сиэль отчего-то подумал, что именно так смотрят святые. Кто-то силой выпрямил прижатые к груди руки, разжал пальцы и заставил взять чашку с горячим чаем. Сиэль повернулся набок, приподнял голову и сделал маленький глоток. Ароматный пар согревал окоченевшие губы. Он забыл, когда в последний раз пил чай. По животу разлилось приятное тепло, согретые кончики пальцев болели, потихоньку возвращалась чувствительность. Он отпил ещё пару глотков, и сильная сонливость нахлынула и заполнила все мышцы, точно свинец. Огоньки свечей под потолком заплясали прямо у лица, вытягиваясь и сжимаясь в разные фигуры, потом всё стемнело. В горле запершило, но откашляться уже не получилось. «Ну вот и конец», — мелькнула слабая, спокойная мысль. Вокруг полыхал огонь, много огня, раскалённый воздух обжигал кожу, горло и легкие. Было так ярко, глаза болели, казалось, вот-вот лопнут. Страх — такое забытое, незнакомое чувство, оно овладело всем существом, достигло предельной степени и заставило изо всех сил закричать. Воздуха было невозможно мало. Захотелось вдохнуть как можно глубже, но стало так больно, что сознание покинуло. Сиэль дернулся и принялся жадно хватать ртом воздух — всего лишь сон. Он лежал на мягкой постели. Одежда на нем была сухой, а израненные лодыжки и локоть — перевязаны. В этой небольшой, уютной комнате давно никто не жил, судя по тонкому слою пыли на старинной изысканной мебели из черного дерева. Неужели попал прямо в рай? Он попытался поднять голову с подушки и тут же схватился за пронзённый острой болью висок. Из-за кисейного полога не спеша вышел высокий, стройный мужчина. Бледная кожа, совсем одного цвета с кружевной сорочкой, светилась в золоте заката. Такая кожа обычно у тех, кто никогда не бывает на солнце, чёрные, уложенные до безупречной гладкости волосы делали ее еще белее. Когда он подошел ближе, запахло чистой отглаженной одеждой, дорогим табаком и ланолином. Что-то стряхнув с себя, граф непринужденно провёл ладонями по стянутой узким фраком талии и скрестил руки на груди. Сиэль приготовился к встрёпке. — Вот и проснулся, маленький смутьян. Вчера ты не на шутку напугал мою прислугу и сам едва не погиб, — произнёс он негромким, приятно низким голосом с певучим гэльским акцентом. Потом взглянул на карманные часы и с шутливым укором сдвинул брови. — Проспал почти сутки. Как быстро, как странно, как неожиданно всё произошло. Сиэль жутко смутился, он не представлял, что первая встреча с графом окажется именно такой. Слуги, вероятно, уже обо всем ему рассказали, и дай Бог, ничего лишнего. — Граф… — заворожённо и сипло проговорил он и тотчас закашлялся в ладонь. — Прошу прощенья. Я просто… — Не нужно оправдываться, — с улыбкой пресёк его тот, покачав пальцем. — Это нормально. Организм берет свое — не стоит идти против природы: она всё равно окажется сильнее. И не вставай так резко, сейчас тебе надо еще немного полежать. Сиэль лежал, запрокинув голову на подушке, чтобы снова не причинить себе боль, и старался сдерживать смущение. На первый взгляд с трудом верилось, что этот молодой, хороший собой и гостеприимный мужчина — приравненный к дьяволу герой зловещих легенд. Искоса поглядывая, он изучал юношу, тонкие губы слегка вытягивались в улыбку, однако глаза оставались неизменно внимательными, строгими. Собравшись с мыслями и окончательно отойдя ото сна, Сиэль сразу решился поведать о себе. — Граф Михаэлис, позвольте… — Нет нужды сейчас, — шепотом перебил тот и прижал палец к губам. — Приведи себя в порядок и спускайся на ужин. Там обо всем и побеседуем. Мои слуги тебя проводят. Он вышел. Сразу приглашает поужинать вместе с ним? Довольно странно, но, может, у него такие своеобразные обычаи. В конце концов, бывает всякое. Спустившись по широкой лестнице, устланной гладким бордовым ковром, Сиэль умылся, пригладил лохматые после сна, с детства награжденные невыводимой сединой волосы. Отражение в зеркале, обрамленном резным золотом, напоминало не приученного к жизни семнадцатилетнего юношу, а хилую, не по возрасту измученную девочку. Лицо по-прежнему оставалось бледным, истощенным, но крепкий сон в тепле, впервые за долгое время, придал жизни. Голова немного кружилась. Чтобы не заронить в душе графа сомнений и не запутаться самому, Сиэль условился пока не хитрить, говорить правду, но, конечно, не выдавать своего происхождения. А в крайнем случае, нечего скрывать и бояться намерений, если они естественны и относительно благородны. Сиэля привели в просторную, роскошно отделанную столовую и усадили напротив графа, который уже дожидался его. За окном смеркалось. Один из слуг прошёлся вдоль окон и посильнее распустил темно-пурпурные портьеры, прихваченные по краям. В памяти смутно прояснилось раннее детство, проведённое в поместье отца. Очевидно, граф не любитель яркого света: люстра не горела и столовую освещали только небольшие свечи, торчащие из пастей мраморных гаргулий по углам лепного потолка. На стене, на круглом, наподобие гамильтонского, щите, висел отчеканенный серебром волк, пожирающий солнце. По всей видимости, фамильный герб. Принесли приборы и ужин, наполнили бокалы красным вином. Сиэль, следуя за графом, постелил на колени салфетку. Руки немного дрожали. — Стейк из оленины с кровью, с кемберлендским соусом, — тихо сказав, граф взял ловкими ухоженными пальцами нож и взглянул из-под пушистых, темных ресниц. — Тебе не по вкусу? — Ну что вы! — Сиэль усмехнулся с тихим изумлением. — Я в жизни не видел такой еды. — Что ж, наслаждайся. Граф наколол на вилку кусочек полусырого мяса и отправил в рот. — Итак… — Он поднял глаза и слегка улыбнулся. — Сиэль О’Коннел. Откуда ты? — Я из Блэкфорда. Точнее, учился там, в пансионе при монастыре святого Филлана, на окраине города. А родился я в Лондоне. — В Лондоне… — Граф прищурился и помрачнел от недоумения. — Вот оно как. Однако монастырь святого Филлана мне кое о чем говорит: скверное место, в окружении болот… Впрочем, как и Лондон. Он неприязненно поёжился. — Я ко всему быстро привыкаю. — Сиэль, перестав улыбаться, посмотрел графу прямо в глаза. — Моя мать умерла ещё в родах, а своего отца я почти не знал. — Ты звал своего отца во сне, — помолчав, неожиданно заявил граф и глубже вгляделся в глаза Сиэлю. Тот едва не поперхнулся, но сумел подавить растерянность. — Правда? Довольно нелепо. — Ни в коем случае. В этом нет ничего предосудительного: пожалуй, все мы зовём родителей, чувствуя себя в неминуемой опасности. Не стыдись. Сиэль забыл, когда последний раз ел нормально. Мясо было необычайно вкусным, в животе стало так тепло и приятно, что пропала усталость и озноб. Граф облизнул кончиком языка покрасневшие от вина губы и сжал в пальцах тонкую сигару. — Не возражаешь? — Нет, сэр, что вы? Он закурил. Сиэль, закашлявшись, зажал рот ладонью. — О, прошу прощения… Наверное, лучше не стоит. — Граф виновато поморщился и собрался затушить сигару. — Нет, нет! Не тушите, прошу вас. Я просто немного нервничаю. У меня с детства не было приступов. Правда, сейчас пройдёт. Граф, подняв задумчивые глаза, медленно покачал головой. — Скоро совсем излечишься. Благотворный климат здесь, в горах. Позволь спросить… — он умолк, будто раздумывал, с какой стороны подойти к вопросу. — Как тебе удалось меня найти? Как чувствовал. Сиэль больше всего не хотел, чтобы он об этом спрашивал. — В городе, где я жил, о вас рассказывали. Оставшись на улице, я воспринял это как знак судьбы, — ответил вдруг он, не раздумывая, наверное, даже сам не ожидая от себя подобной решительности. — Не стану удивляться, если мой успех отыскать вас окажется не более чем таким же знаком, но останусь убежденным, что заслуга моей целеустремленности вкупе с отчаянием здесь тоже есть. Граф, ненадолго погрузившись в свои мысли, с глубоким пониманием покачал головой, будто ничуть и не удивился и даже не заострил внимание на слухах о себе. — Оставшись на улице… — вполголоса повторил он. — А знаешь, говорят, иногда нужно сбиться с пути, чтобы обрести правильный. Раньше ты служил у кого-нибудь? Сиэля весьма занимала его манера плавно, исподволь переходить к рабочим вопросам — это гармонировало с изяществом его движений, с необычным, несколько грозным обаянием, лишенным светского снобизма. Он не наседал, не давил, не смотрел свысока, тем не менее являл собой чистое совершенство властного, проницательного дворянина. И это нисколько не отталкивало — подкупало вдвойне. — Нет, сэр, ни у кого. Может, я пока не знаю, что такое служить своему лорду, но я знаю, что такое работа, — твердо ответил Сиэль. Граф в раздумье поднял брови. Впервые в его глазах показалась хитроватая улыбка. Но нельзя было сказать однозначно, есть ли в них доверие. — Что ж, может быть, может быть… По правде, прислуги у меня хватает, но… Пожалуй, я попробую найти тебе место. А если не секрет, чем ты занимался в пансионе, помимо учебы? Сиэль усмехнулся скромно, с легкой горечью. Мысли сосредоточились лишь на том, чтобы граф оставил его при себе. Раз уж начал говорить правду, то и нужно продолжать придерживаться ее. Он поставил на кон всё и не сомневался, что выиграет. — Только и делал, что читал и помогал сёстрам в лазарете. — Читал, значит? — Граф резко выпрямился и, загадочно просияв, обязал: — Тогда завтра займёшься библиотекой. Давно до неё руки не доходили. Сиэль всем телом ощутил счастливое расслабление. Преодолевая чувства, он крепко сжал руки под столом и с тихой гордостью приклонил голову. — Конечно, милорд. После ужина граф провел его по замку. Всюду веяло чистотой, и царящая вокруг необъяснимо тихая темнота овладевала разумом. Сиэль, стараясь оставаться спокойным, поглядывал по сторонам. Вдоль всей стены тянулась вделанная полоса гравированного черного мрамора. — Свою спальню ты уже видел. Сейчас покажу библиотеку. Кстати, в свободное время можешь читать и гулять в саду, но за ворота замка без моего разрешения не выходить. Если что-то понадобится, обращайся к моим слугам — расторопнее и преданнее слуг не сыскать, уверяю тебя, — с холодной деловитостью объяснял граф. — Насчёт вознаграждения условимся утром, при дневном свете, но, могу заверить, в моем замке благодарность в чести. Сиэль поднёс подсвечник к стене: старинная гравюра изображала странное существо с человеческим телом, волчьей головой и ветвистыми рогами, с двух сторон его окружали волки, наподобие свиты. Чужое дыхание вдруг задело висок. Сиэль удержался, чтобы не вздрогнуть, только похолодел изнутри. — Прошу за мной. — У вас очень красивый замок. Должно быть, к вам часто приезжают друзья, и вы устраиваете разные приемы, званые ужины… — с кротким восхищением предположил Сиэль, сразу вспомнив отца. — Друзья? Право, странное слово. Обиходным до безобразия сделали его люди, как много смыслов они в него вкладывают, совершенно не задумываясь, что истинного не знают вовсе, — бесстрастно парировал граф, замедлив шаг. — Нет. Посторонние люди в замке бывают редко, за исключением, конечно, управляющего, торговцев, других служащих, что приезжают по моим делам. Но тебе с ними общаться не будет необходимости. Дойдя до конца коридора, граф повернулся на каблуках. Он долго глядел Сиэлю в глаза, в зрачках застыли огоньки свечи. Наступила такая тишина, что даже время, казалось, остановило свой ход. — Настоятельно рекомендую, если тебя вдруг будет мучить какой-то вопрос, лучше задай мне его лично, но не отягощай сердце, никогда не скрытничай. Я не потерплю вранья и тайн за спиной. Не переживай, со временем привыкнешь, ты ведь ко всему привыкаешь. Неоднозначная улыбка кольнула самое сердце. Уйдя в спальню, Сиэль укутался в тёплое одеяло и принялся размышлять. Голова оставалась холодной и способность логически мыслить не теряла. Хозяин замка — гордый, сдержанный человек, в то же время грозный и таинственный. Сиэль не скрывал от себя: мрачное обаяние графа его притягивало. Безусловно, скрывает этот человек многое. О реальной опасности пока утверждать рано. И нельзя однозначно сказать, что у него на уме и какие деяния на совести. Почему он живет один при его деньгах и внешности? Кто нужен ему на самом деле? Очередная жертва фантазий одержимого разума? Юное тело для сексуальных утех? Слишком примитивно. К черту стереотипы и навязчивые мысли. Сиэль решил пока пустить все на самотёк, самое главное — не позволить страху собой овладеть, не поддаваться панике и страсти, быть предельно внимательным и осторожным, да он к этому и привык. Накрывшись с головой, он стал засыпать. Сквозь сон слышался далекий, созвучный ветру за окном вой волков. Утром Эмили принесла чай и булочку с джемом. Скупо улыбнувшись, будто извиняясь за первый вечер, она пожелала хорошего дня и удалилась. Слуги подозрительно избегали Сиэля. Он не навязывался, только, пытаясь наладить какой-никакой контакт, задавал непринужденные вопросы о замке и повседневных занятиях хозяина. Сухо отвечая, все сразу уходили, делая вид, что заняты работой. Они не выглядели забитыми и испуганными, скорее, привыкшими, смирившимися и давно потерявшими чувства. Мертвыми. Сиэль не любил драматизировать, но это слово упорно засело в мысли. Среди прислуги особое внимание пока привлекла горничная Эмили, садовник Баркли — тот самый мужчина с острой бородкой и отрешенным взглядом, что вышел тогда к воротам, да ещё какой-то странный, нелюдимый человек. Прикрывая лицо капюшоном, он тихо бродил по лестницам замка, точно призрак. Сиэль зашёл в библиотеку: при свете дня она оказалась еще больше и роскошнее, чем он себе представлял. Приятный запах старой бумаги, дерева и пыли на века пропитал здесь все. Высокие, от пола до потолка, стеллажи были уставлены книгами. Некоторые из них, вероятно, пролежали тут не одно поколение. Такие же старые, как сам замок. Сиэль придвинул лестницу к одному из стеллажей: граф попросил расставить в нем книги по алфавиту. Поднявшись на самый верх, где массивные, затвердевшие от времени фолианты покрывал толстый слой пыли и паутина, Сиэль принялся протирать полку. Такая работа ощущалась до смешного легкой, по сравнению с чисткой печки в копотном угаре. Время текло незаметно, ни голода, ни усталости не чувствовалось. Неожиданно взгляд упал на темно-зелёный фолиант с надписью «Энциклопедия древних символов». Секунду подумав, Сиэль вытащил книгу, полистал, заглянул в оглавление. Палец остановился на нужной строчке. Пролистав до указанной страницы, Сиэль принялся читать, стараясь выхватить нужную информацию. Определяющий признак в символике волка — «чужой». В средние века волк символизировал дьявола и ересь. Вместе с тем его считали благородным животным, у многих народов он символизирует хладнокровие, ум, чистоту, верность роду и своей свободолюбивой натуре, так как волка нельзя приручить. Идеальный воин нередко сравнивался с волком. В английском фольклоре волк чаще изображался с отрицательной стороны, олицетворяя зло, кровожадность и алчность. В геральдике Британских островов волки фигурировали довольно часто, например, Эдуард IV… Весьма противоречивая информация. Сиэля взяло любопытство. Что бы все-таки значил волк на гербе графа? На обед Сиэля снова повели в столовую хозяина. Это немного насторожило. Продолжает присматриваться, изучает, чем-то испытывает? Может, и не стоит все так усложнять, возможно, ему просто скучно одному в горном безлюдье и порой тянет с кем-то поговорить? В дымящейся супнице, томлённые в сливках, плавали ароматные куски рыбы. — Прошу прощенья, милорд, здесь водятся волки? — спросил Сиэль, разламывая гренку. — Кажется, ночью я слышал волчий вой. — Ты не знаешь, что за лес здесь? — Граф с легкой укоризной покосился на него. — Каледонский лес — особого рода заповедник в моих владениях. По всей Шотландии волки были истреблены ещё в начале шестнадцатого века, и я оказал поддержку институту зоологии, их идее восстановления популяции. Волк — полезное животное для леса: в этих местах очень много оленей, они наносят большой вред молодым деревьям. Тихо, с неотъемлемым достоинством объяснив, он продолжил есть. — Надо же… — прошептал Сиэль и, с уважением глядя на него, покачал головой. — Очень благоразумное решение. — Это не решение, скорее, это нечто сходное долгу. А долг, знаешь ли, — понятие, не имеющее для всех одинаковой окраски. Потому, выражаясь твоими словами, «благоразумным» его сочли немногие. Его витиеватые слова, особенно сказанные с той бесстрастностью, заставили Сиэля задуматься. Если он верно понял, то у графа проблемы с местными крестьянами. Оно и понятно: волки наносят урон скоту. Но большее сомнение вызвал некий «долг», о котором тот упомянул. И упомянул явно неспроста, не для красоты, не для того, чтобы придать себе большей таинственности, а, скорее всего, в ожидании, что Сиэль попросит рассказать поподробнее. С этим же Сиэль решил повременить, не отдавать всего себя сразу, не показывать беззаветную увлеченность: такие, как граф, этого не любят. — Наверное, в лес лучше не ходить, милорд? — Сиэль изобразил небольшое беспокойство. — Нет, нет, можешь не бояться, — успокоил граф. — Волки — умные существа, если им ничего не угрожает, они не трогают, тем более сейчас лето, а лютуют они к холодам. Но все-таки слишком далеко заходить не советую. Найдя верную дорогу, стоит сперва привыкнуть, дабы не заблудиться опять. Эта привычка говорить загадками… Сиэль приводил в порядок библиотеку, иногда, по требованию графа, помогал Баркли в саду. Слуги, хоть и продолжали вести себя отстранённо и угрюмо, ни в чем не отказывали и не обижали, не плели интрижек за спиной. После учебы в пансионе трудно было привыкнуть к такому отношению. Скоро ему дали новую одежду, привели в порядок отросшие, как попало обкромсанные волосы. Представляемый поначалу жестким и деспотичным по отношению к слугам граф оказался совсем не таким, особого контроля он не осуществлял, по крайней мере, не выставлял это напоказ. Сиэлю он пока не сделал ни одного замечания, в повседневной жизни он вообще не был разговорчив, а в знак одобрения обычно только щурил глаза в загадочной улыбке. От этой улыбки холодели кончики пальцев и порой трудно было выровнять дыхание. Сиэль не мог объяснить дьявольски абсурдную вещь, почему холод графа ощущается таким теплым. Иногда они гуляли вместе в саду. Сиэлю нравилось наблюдать за ним со стороны, изучать его привычки, манеры, движения. Всю наружность его проникала изысканная природная грация, начисто лишенная вычурности. Часто он, заложив обе руки за спину, прихватывал запястье двумя пальцами, оттопырив остальные. И тогда граф переставал быть предметом рискованной авантюры. И тогда сердце начинало биться с особенной, странно приятной болью, и снова ощущалось то невосполнимое тепло. С неясностью выгоревших кадров проявлялись в памяти дни, когда отец ещё был прежним, тем самым, настоящим, неоколдованным. Было ли так когда-то или это только сладость ложных воспоминаний? Граф не прикасался к нему, совсем, ни одной частью тела, даже случайно, и не делал ни на что ни единого намёка. И это будто яснее воплощало весь смысл недосягаемости, безвозвратности и нереальности прошлого. Граф, пожалуй, все больше становился одной из самых дальних и приманчивых книг, к которой изо дня в день тянешься с возрастающим желанием, но не можешь дотянуться. Сиэль иногда даже задумывался, не попал ли он под дьявольский гипноз, коим обладает граф? Как ни крути, человек беспомощен перед высшей силой и ее обманчивым очарованием. Сиэль держался с ним скромно и сдержанно, однако не терял в себе уверенности, не упрямился, не задавал лишних вопросов, тщательно все осмысливая. Он научился осторожно, не вызывая подозрений, скрывать мысли. Граф давал ему относительную свободу, ничего особо не запрещал и не угрожал. Звук его шагов не заставлял дрожать. Впрочем, Сиэлю и самому не хотелось идти против его воли: излишне принципиальным он не был. Все складывалось в точности так, как Сиэль предполагал, словно он сделал идеальную ставку на судьбу, слишком хорошо, чтобы не искать какой-то подвох. Идеальная ставка порой оказывается приманкой. Быть может, судьба избирательно вознаграждает за страдания, но с такой же избирательностью она может и ввести в заблуждение. Хозяин замка оставался навязчивой тайной, которую во что бы то ни стало, пусть не сразу, но надлежало разгадать. Однажды вечером граф позвал Сиэля в свою спальню. Могло ли это значить то, о чем он думал? Решительность не оставляла при любом раскладе. Негромко постучавшись, он вошёл. — Я принес грелку, милорд. Комнату освещали только несколько свечей в жирандоли, что стояла на прикроватном столике из черного дерева на ножках в форме львиных лап. В камине потрескивали дотлевающие угли. Граф лежал в постели, до подбородка укрытый пуховым одеялом. Сиэль положил медную грелку в ноги. — Можешь растереть мне ноги, пожалуйста? — подавляя явную боль в голосе, попросил граф. Глаза его устало глядели вниз из-под полуприкрытых век. — Суставы ноют, верно, будет дождь. В комоде, в первом ящике, найдёшь мазь. Конечно, показалось странным, что господин позвал в спальню его, а не Эмили. Обычно к телу допускают только тех слуг, которым очень доверяют. Если это не банальная попытка склонить к интиму, то что же?.. Что-то вроде проверки способностей? — Конечно, милорд. Покорно опустив глаза и снова мельком взглянув в лицо графа, Сиэль достал из комода склянку и приподнял одеяло. Зачерпнув пахучую скипидарную мазь, принялся бережно растирать гладкие, ухоженные ступни, костистые щиколотки, помассировал каждый палец. Ноги графа сильно озябли и дрожали. Он тихо вздохнул и запрокинул голову. — У тебя чуткие руки, — сказал он повеселевшим голосом. Поблагодарив кроткой улыбкой, Сиэль продолжил растирать. Немного помолчав, он спросил: — Простите за возможную блажь… Вас зовут Себастьян? Тот несколько раз усмехнулся, глубокомысленно и ехидно. — С чего же ты взял? Сиэль кивнул на картину над столом, освещенную свечами. — Это ведь Мессина? «Святой Себастьян»? Могу ошибаться… Граф задумчиво глядел в потолок и молчал. — Ты не ошибся. Не сомневайся, уверенность украшает тебя. Руки Сиэля поднялись выше, к коленям, размяли твёрдые мышцы. Тело графа было эстетично, приятно глазу и рукам, но Сиэль не видел в нем мужчину, не испытывал желания, все чувства сводились пока лишь к обязанности. Забота о ком-то никак не вызывала отвращения. Напротив, заботиться он любил, в школьном лазарете это вошло в привычку. Согревшись, граф стал засыпать. — Вот, хорошо. И вправду стало полегче, — сонно поблагодарил он и разрешил идти. — Доброй ночи, — шепнул Сиэль. Потом заботливо подоткнул одеяло и вышел. Утром Эмили сказала, что граф не очень хорошо себя чувствует. С ее разрешения Сиэль принёс ему чашку чая. Тот сидел на постели, прикрыв ноги одеялом, в одной ночной рубашке. Лицо его тронул нездоровый румянец, глаза припухли и покраснели. Увидев Сиэля, он слабо кивнул. Ему не хватало сил даже смущаться своего помятого вида. — Благодарю. Он пригубил чашку, потом поставил на колени и стал согревать подрагивающие пальцы. На прикроватном столике Сиэль заметил полупустую бутылочку лауданума. — Вам, наверное, лучше сегодня остаться в постели, — как можно мягче сказал он. — Вздор. — Граф раздраженно дернул плечами, что Сиэль едва не отпрянул. — Со мной все в порядке. Морщась, он почесал висок. Беспокоиться было не о чем. Простудиться, живя в горах, — обычное дело. Через несколько дней совсем поправится. Граф почти ничего не ел, изредка выходил из комнаты, где много курил, запрещая даже открывать окна. С трудом сдерживал раздражение, если ему что-то предлагали. Слуги особо не подходили к нему, Сиэль тоже, следуя их примеру, его не трогал. В эту ночь спалось плохо. Будто в длинных безлюдных коридорах замка гулким эхом отдавались чьи-то шаги и стоны. Сиэль зажег свечу и вышел из комнаты. Звуки то приближались, то пропадали вовсе, точно ему только чудилось. Он встал под арочный свод, посмотрел наверх и постучал по каменной стене. Подойдя к высокому окну, встал на носочки: ни ветерка, болезненно желтая недозрелая луна глядела из-за горы. Вот послышалось совсем рядом. Тяжелое дыхание и шарканье, будто ступал дряхлый старик. Сиэль прижался к стене. Неприкрытые сорочкой колени похолодели. Может, это тот самый странный слуга в капюшоне? Подняв свечу, Сиэль беспокойно осмотрелся. Взгляд застыл на витраже, изображающем фамильный герб. Теперь, в темноте, он показался особенно жутким. По коридору ходил граф в одном халате, накинутом поверх рубашки. Молодое лицо страшно погрубело от боли. — Что с вами, сэр? — слабым голосом спросил Сиэль, крепче сжав подсвечник, чтобы вдруг не выронить. — Извини, если напугал. Кости слегка ломит… Возвращайся в постель, — глухо ответил тот и придержался рукой за стену. Все тело его напрягалось в крупных судорогах. Он не притворялся и не драматизировал, но даже эта боль не могла победить его гордость. В пансионе доводилось наблюдать, как умирают. В момент сильных болей люди способны на немыслимую, не свойственную себе жестокость. Сиэль не мог так просто оставить его. С замирающим сердцем он подошёл к графу, как подходят к загнанному в силки зверю, и взглянул в глаза: они сильно покраснели. Приподняв веки, тот смотрел с исключительной обреченностью, свойственной только очень стойкому мужчине. Только бы не прогнал. — Прошу вас, милорд… — с нежной, однако настойчивой мольбой обратился к нему Сиэль. — Вы кололи обезболивающее? Пойдёмте, я вам сделаю ванну. — Только что колол! — Тот скривился в невменяемой усмешке. Между сжатых зубов скопилась красноватая пена. Ничего более не говоря, только продолжая тяжело дышать, он послушно оперся на подставленную руку юноши и побрел с ним вдоль стены. Сиэль, шепотом умоляя не стесняться, помог раздеться и лечь в тёплую ванну, потом занялся полочкой, уставленной травяными маслами. Быстро открывая подряд склянки, принюхивался. — Что ты делаешь? — граф разбито засмеялся и, закрыв глаза, запрокинул голову на бортик. От тепла ему, видимо, стало немного легче. — Только подумайте… — сжимая в обеих руках склянку, Сиэль хитро улыбнулся. — Я ни с чем не спутаю этот запах! В этом составе особая трава. Она росла у нас на болотах — в пансионе ее называли ведьмина яснотка. Хорошо снимает боль. Пытался немного занять легкомысленной болтовнёй. Он добавил масла в воду. Граф, отвлеченный разговором, расслабился и пусто глядел на отражение свечи на стене. — Знаю, знаю… — протянул он. — Тоже кое-что понимаю в травах. Ещё бы от них был толк. Сиэль с напряженным пониманием посмотрел на него, чувствуя, как заболели мышцы лица. Наверное, их сейчас заметно прочертили морщины. — Завтра нужно позвать доктора, — категорически заявил он. — Ну да брось, — отмахнулся тот, слегка взбодрившийся после болей. — Со мной бывает иногда, легкая лихорадка. Ночью, случается, кости разом выламывает, а наутро отпускает совсем. Легким его состояние никак нельзя было назвать. Глубокая боль, с которой суждено мириться, уже даже переставшая ощущаться болью, крепко впечаталась в лицо. Лоб его горел, обнаженные ссутуленные плечи пробивала редкая дрожь. Он не позволил зажигать еще свечей: свет больно резал глаза. Сиэль аккуратно загладил назад чёрные волосы и пощупал за ушами и под челюстью. Граф поморщился и прижал подбородок к груди. Сопротивляться, верно, не оставалось сил. — Простите. Больно? Нужно наложить компресс. Внезапно пальцы нащупали на шее странные выпуклости, будто шрамы. При тусклом свете одной свечи рассмотреть было нельзя, да и не хотелось насильно влезать человеку в душу. Граф снова принялся расчёсывать висок. Сиэль прищурился: висок, щека, почти вся половина лица, даже кожа головы сильно опухла и покраснела. — Не надо, милорд… Вы делаете хуже. — Он попытался придержать беспокойную руку, но граф с невольным остервенением извернулся и оплескал его водой. Дав ещё немного отдохнуть, Сиэль помог подняться. Темнота обволокла голое тело, в крупных каплях дрожал блеск свечи. Опустив глаза, Сиэль ждал, пока граф оденется, — одевать себя он не позволил и только иногда опирался слабой рукой на мальчишеское плечо. Уложенный в постель, граф, к счастью, быстро уснул, только попросил перед сном несколько кружек воды. На следующий день ему лучше не стало. Слуги, подозрительно безучастные, молча ходили, опуская при виде Сиэля глаза. Граф не позволил ему даже побрить себя — жаловался, что лицо горит огнем, невозможно даже прикоснуться. Расчесанное место напоминало свежий ожог. Когда Сиэль вошёл к нему в спальню, тот сидел, непричесанный, наспех одетый в смятую сорочку и парчовый жилет, и кусал кончики суетливых, дрожащих пальцев. Лицо и шея блестели от пота. Его мучила сильная жажда, за ночь он выпил почти целый кувшин воды. — Останься со мной, — вдруг попросил он непривычно высоким голосом. Эта просьба звучала убедительнее любого приказа. Так просят о чем-то испуганные, доверчивые дети. Темно-карие глаза блестели странным блеском, он будто бы умолял не выдавать никому его такого, слабого и уязвимого. И снова, кольнув сердце, вспомнился взгляд отца: прощаясь у дверей пансиона, он смотрел с такой же обреченностью, умоляя простить за собственное бессилие. Но что-то кардинально отличало их. Мучение совершенно поработило графа Михаэлиса, оно являло собой живое беспощадное существо, паразита и, питаясь человеческими соками, росло и процветало в теле. Подлинное сострадание — вот чувство, исполнившее Сиэля в тот момент. Сострадание, которое испытывают к невероятно сильной, но несчастной личности. Те, кто закрывает душу и терпит, всегда страдают больше, ведь по-другому не могут. Как бы душа ни болела, кому-то открыть ее — непростительно. Сиэль знал не понаслышке. Граф снова потребовал холодной воды, не позволил даже налить в кружку. Припав к кувшину, который Сиэль наполнил свежей водой, пил долго и жадно, как пьёт разве что изнурённое погоней животное. Состояние графа, однако, очень напоминало приступ малярии: в пансионе от этой болезни умирали часто. — Сделай мне трубку, пожалуйста, — с прежней детской мольбой в голосе попросил граф, смотря в глаза. Не хватало мужества отказать этим глазам, этой интонации, словно бы тягота отказа в последней радости останется в душе навечно. Сиэль с безнадежностью преданного слуги склонил голову, достал из комода жестяную баночку опиума и трубку с искусной костяной резьбой. Скоро комната наполнилась душным, сладковатым дымом. Расслабленный, граф облокотился на спинку кровати и принялся поигрывать с кистью балдахина. Боль притупилась, позволив ровно дышать, оставить в покое щеку и пальцы. — Подойди, — не глядя, он поманил к себе. Сиэль, смелый, но внимательный, подошёл. Граф вложил трубку ему в руку. Сиэль заметил на кончиках искусанных пальцев засохшую кровь, ногти были сгрызены под самое мясо, уголки сухих губ тоже кровоточили. — Я не могу. Мне нельзя, — малость оробел юноша, понимая, чего требует хозяин. — Надо. Тебе тоже поможет, — ледяным приказом произнес тот. — Или не доверяешь мне? Никаких возражений он принимать не собирался. Взгляд нисколько не выражал баловства нетрезвого человека, напротив, граф сейчас все прекрасно сознавал. Будь что будет. — Ну что вы, сэр? — с не меньшей холодностью ответил Сиэль. — Расслабь грудь. Вдыхай глубоко и медленно. Сиэль, зажмурив глаза, крепко затянулся. Горло сдавил спазм. Закашляться не успел: чужая ладонь зажала рот. — Тихо, тихо. Смотри на меня и выдыхай так же медленно. Граф, помогая успокоиться, поглаживал по спине. Темные глаза глядели сурово и бдительно. Пересиливая кашель, Сиэль отрывисто дышал. Голова закружилась, в ушах продолжал стоять собственный хрип, но тревога улетучилась, как и усталость. Сиэль ощутил неизъяснимую легкость, когда сознание перестали тяготить мысли, сбираемые в сложный паззл, и все тело будто расковало. Граф забрал трубку. — Вот так. Одного раза достаточно. Странные, не знакомые ранее чувства запоздало накатывали, как легкая волна. Болезненная красота графа очаровывала с необъяснимостью свободы в голове и груди. Неужто это что-то большее, нежели чувство долга? Как, должно быть, грешно любоваться человеком, черты лица которого выписаны мучением. И мучение это несказанно близко, вместе с опиумным дымом оно проникло внутрь, в кровь, в душу, становясь родным, собственным. На губах до сих пор ощущался жар ладони — первое его прикосновение, такое внезапное, неодолимое, как стихия. Оно обожгло и, возвращаясь навязчивой мыслью, обжигало снова и снова. Сиэль пошатнулся. Придержав за плечо, граф велел сесть, сам отошёл к окну и долго вглядывался в синюю даль. — Немедленная смерть Была бы милосердней, но клянусь вам Исполнить всё. — Пойдём, мое дитя. Быть может, некий благосклонный дух Стервятникам и коршунам прикажет Тебя вскормить, — с хриплым распевом прочитал он наизусть. Сиэль, помолчав, сглотнул. В горле ещё немного першило. — Я слышал, даже волки, Забыв природу, жалость проявляли… Граф чуть повернул голову. — Знаешь Шекспира? — В пансионе зачитывал его до дыр, — невозмутимо признался Сиэль. — Я тоже… — прошептал граф, подняв к потолку прикрытые глаза. Опиумный дурман убаюкивал его. Оно и к лучшему. Пусть лучше спит: иногда сон исцеляет. Граф, не раздеваясь, лег в постель. Сиэль хотел помочь раздеться, но тот, снова не позволив, вяло оттолкнул руки юноши. Сиэль укрыл его одеялом и, дождавшись, пока уснёт, вышел из комнаты. Не переставал тревожить вопрос. Чем же горько обнаженная слабость отца отличалась от умоляющего, исполненного смирением и болью взгляда графа? Отчетливое понимание пришло неминуемо: ложью. Пусть граф недоговаривал, но он не врал и — каким бы невозможным и необъяснимым это ни было — доверял Сиэлю. Пусть неясной оставалась его мотивация, пусть каждый день, проведённый в замке, каждый шаг запутывал больше и больше… Рано или поздно должен наступить день, всё проясняющий. Наверное, должен. В голове ещё слегка мутилось. Сиэль обыкновенно пошёл в библиотеку и с механическим трудолюбием продолжил перебирать книги. С одним стеллажом почти закончил. Раскрыл одну из книг, чтобы разгладить смятые уголки страниц: что-то выпало. Спрыгнув на пол, Сиэль поднял черно-белую выгоревшую фотокарточку. Сделана точно в саду графа — видно по моноптеру на заднем плане. Богато одетая семейная пара: высокий, статный, рыжеволосый мужчина в шотландском национальном костюме, рядом с ним женщина, совсем другого типажа, темноволосая и хрупкая. С ними двое обнимающихся мальчиков. Хоть и одетые одинаково, они сильно различались: один, явно похожий на отца, улыбался, буквально светился от счастья, а второй, кажущийся тонкой, темной тенью, безучастно смотрел в камеру. Сиэль не мог утверждать, понял ли он теперь всё определенно или только сильнее запутался, но фотография в руках предательски задрожала. Случайность? Удача? Подсказка? Ловушка? В любом случае, кое-что это проясняло. Воровато оглядевшись, он вложил фотографию обратно в книгу и убрал ту на место. Искренне хотелось одного, чтобы граф хотя бы понемножку начал открывать ему своё сердце. Однако адекватный взгляд на вещи Сиэль не терял: пока он оставался всего лишь прислугой и чего-то просить права не имел, а украдкой доискиваться — предел подлости и бесчестья. Закончив на сегодня работу, Сиэль прошёлся по коридорам и ушёл к себе в комнату. Замок будто вовсе опустел. Заметно похолодало, небо покрылось плотными тёмными тучами: кажется, на востоке собиралась гроза. Есть не хотелось, на душе было как-то неуютно и смято. Сиэль прилёг и вскоре задремал. Разбудила его Эмили. Как всегда мрачная и нервная, она сказала, что сейчас принесёт ему ужин. Ничего не понимая спросонья, Сиэль ответил, что без труда спустится и сам, но девушка не разрешила. От волнения голос ее делался хриплым шепотом, лицо выцветало до мертвенно-серого оттенка, а глаза страшно округлялись. Сиэль даже боялся спорить, чтобы совсем не погубить ее. Эмили принесла тарелку с только что приготовленным гуляшом и кружку горячего пряного напитка, затем поставила на тумбочку новый пузырёк лауданума, стыдливо обронив, что это от графа, и удалилась. Пустоту неприятного, спокойного непонимания заполнила тревога. Сиэль торопливо ел не то, чтобы побыстрей согреться, не то, чтобы снять стресс. От неудовлетворенного любопытства всего трясло. Со скуки попробовал на язык горькую настойку, потом улёгся под одеяло и взялся читать несколько дней назад прихваченную из библиотеки книгу. Темнело, зажигать свет не было сил, и упрямый, тяжкий сон постепенно окутал. Ни одной ночи в замке Сиэль не спал крепко. Сон был таким беспокойным и осязаемым, какой является реальность дурному, заболевающему рассудку. Будто силы двух миров столкнулись в непримиримой борьбе за душу. Снилось, что пришла Мейси, по груди ее текла кровь. Она положила на кровать завернутое в тряпку существо неясного происхождения. Сиэль попытался вскочить, но двинуться не мог. Существо зашевелилось и, оставляя на простыне мокрые следы, стало конвульсивными движениями подползать к раскрытым ногам. Из груди вместе с подступающим комком холода и тошноты вырвался вопль. Сиэля выдернуло из сна. Должно быть, он закричал на самом деле, а теперь беззвучно продолжал раскрывать рот. Он думал, что давно разучился кричать. Сердце колотилось так, что с трудом дышалось. Холодный пот пропитал сорочку и струился по лицу. Неожиданно в двери повернулся ключ. Это ещё что за шутки? Сиэль встал и проверил дверь: заперта. Возбужденный, он сжал кулаки и выругался. Потом постучал. Может, кто-то из слуг по ошибке запер? Хотя никакой ошибки и случайности здесь, увы, не виделось. За окном давно стемнело, дождь барабанил по балюстрадам и каменным головам суровых химер. — Эмили… — тихонько позвал Сиэль, прижавшись к двери, и попытался рассмеяться. — Меня, кажется, заперли. Эмили, ты там? Никаких шагов не слышалось. Что может быть разумнее, чем стучаться ночью в огромном замке, в котором живут странные слуги и не менее странный хозяин?! Оглушительный раскат грома не на шутку перепугал. Показалось, что сотрясся весь замок. Сиэль верил в мистику, но относился к ней с непоколебимым хладнокровием, но теперь же несвойственно себе нервничал. Он даже зажег свечу. Молния поминутно сверкала, и отчего-то вдруг возникла глупая навязчивая мысль, что она вот-вот вышибет окно. Сиэль сел на кровать и захохотал сам над собой, над своим неожиданным сумасшествием. Что же это происходит? Неужели все так просто случилось? Деловая игра в наперсника влиятельного аристократа, почти увенчавшаяся успехом, обернулась страшной сказкой? Как забавно. Сиэль не сомневался, что подвох рано или поздно найдётся, но не представлял именно так… Чтобы успокоиться, он принял ещё несколько капель. Звуки грозы постепенно смягчились, стали монотонными и приятными, им вторил далекий волчий вой. Сиэль снова попробовал уснуть. Вой вытягивался тоскливой, непрерывной сольной песней, ее подхватывали голоса других волков: звучали они все совершенно по-разному. Сиэль раньше бы никогда не задумался. Вдруг один из них — первый — взял низкую, особенно сложную ноту и зашелся неистовым ревом, заглушив остальных. Рёв наполнялся скорбью и уже напоминал отчаянный стон, не то животный, не то человеческий. Грудь Сиэля сдавило неодолимой болью, под горлом сжался колючий комок. Сама душа зверя, заточенная в плену, рвалась наружу — никак иначе нельзя объяснить этот звук. Стук сердца, удары грома, гулкий рокот каменных стен — все ритмично слилось одним голосом адского безумия. И снова вокруг всполыхнуло пламя и, прожигая до костей и остатков истощенного рассудка, охватило тело. Во сне ли, наяву? Объяснить не было ни сил, ни смысла. Сиэль проснулся в жутком ознобе, мерзкая боль пульсировала в висках и отдавалась во всем теле, стоило выбраться из-под одеяла. Он оделся и пошёл кого-нибудь искать. На лестнице его встретил Баркли, объяснил, что графу уже получше и им сейчас занимается Эмили. Приятная улыбка мужчины немного успокоила. Он погладил Сиэля по плечам, заметил, что тот дрожит. Потом заботливо отвёл на кухню, напоил горячим травяным чаем и с нежным покровительством поручил сегодня работать вместе. Погода обещала быть пасмурной, изредка покрапывал дождь, солнце пробивалось сквозь небесную серость тусклыми лучами, но быстро скрывалось. К полудню граф вышел на улицу. Снова ухоженный и одетый в отглаженный приталенный фрак, он выглядел свежим и почти совсем излеченным. Выдавала только шаткая походка и бледность, обычно долго держащаяся на лице человека после изнурительной болезни. Он слегка опирался на трость. Худое побритое лицо ещё больше осунулось, рана на щеке была заклеена пластырем и аккуратно спрятана под волосами, шею прикрывало высокое ажурное жабо. Вспомнилась найденная вчера фотография, и в сердце вдруг пробудилась чистая нежность. Сиэль подошёл к графу и поприветствовал легким поклоном. — Как вы себя чувствуете, милорд? — спросил он со скромным участием. Граф слабо улыбнулся. — Все прекрасно. От него очень необычно пахло, даже не настойкой и не каким-то лекарственным раствором. Будто сладко-пряная горечь миндаля и перца в гармоничном смешении довершала его очарование. Сиэль раньше не замечал, что бы он пользовался парфюмом. Внезапно взгляд Сиэля остановился на лацкане фрака. Юноша, надеясь не выдавать эмоций, прищурился и отвёл глаза. Не показалось ли? Граф странно принюхался, вытянул шею, повертел головой, точно почуял в воздухе что-то неладное, и резко склонился к Сиэлю. Тот не отпрянул, но немного заволновался. Темные сухие глаза сверкнули так недобро, как ещё ни разу не приходилось замечать. — Баркли… — с глухим рычанием процедил граф. — Что я тебе говорил про твой можжевеловый чай? — Простите, милорд, я помню, что вы не любите этот запах… — Садовник машинально притянул к себе Сиэля за плечи. — Скоро выветрится, ничего страшного, скоро пройдёт. Сиэль, как окаменевший, стоял, широко раскрыв глаза. — К черту всё!.. — Граф устало сморщился и махнул рукой. Туча, заполонившая все небо, пухла и тяжелела на глазах и будто давила на голову. Вдали, над лесом, раскатисто прогремело. Чуть позже кто-то подъехал к воротам: это оказался управляющий. Граф вышел на крыльцо. Расфранченный пожилой мужчина в цилиндре и красном шейном платке лихо подстегнул лошадей и влетел во двор замка, очевидно, надеясь резко остановиться у самых дверей. Однако лошади заметно встревожились, помотав тяжелыми головами, двинулись суетливой иноходью. Управляющий, награждая тихими ругательствами, подгонял их. Вдруг, испуганно заржав, обе лошади заупирались, поочерёдно вскочили на дыбы, что колёса легкого фаэтона поднялись и со всего маху стукнулись о землю. Извозчик громко выругался и замахал руками. Сиэль, замерев под ветками глицинии с поднятым секатором в руке, пристально и долго наблюдал. Баркли рядом пытался о чем-то шутить, но Сиэль не слушал. Он все же решил прогуляться по лесу, осмотреть его при свете дня. Слабо протоптанная тропинка уводила в безвестную сосновую синь. В воздухе стоял крепкий запах сырой земли и мха. Вершины деревьев, каких-то одинаково толстых и ссутуленных, причудливо склоненные друг к другу, почти не пропускали дневной свет. Заблудиться и впрямь легко. Вдруг в глаза бросилось что-то большое и серое, точно кем-то брошенный мешок с мукой. Сиэль подошёл ближе и пригляделся: у золотистых зарослей дрока, вмятый в рыхлую землю, лежал труп овцы. По виду, далеко не свежий — может, около месяца. В носу резко защипало от гнилостного запаха. В свалявшейся шерсти на шее роились муравьи и личинки. Тем не менее следы крови остались. Как она попала сюда? Вероятно, забрела с чьего-то двора. А вот смерть оставалось неясной. Вряд ли волк: они обычно задирают добычу, съедают заживо, а несъеденное прячут в какую-нибудь яму. Может, она была больна? А если это не волк, а кто-то другой, например, лесная кошка? С трудом представлялось, однако Сиэль читал, что, уча детенышей, она может напасть даже на оленёнка. За ужином принесли горячий чай и ликерное вино. Нудящая тревога нарастала медленно и мучительно, обкладывала душу свинцовой тяжестью, как тучи обкладывали небо. С улицы доносились мелодичные звуки дудочки. Граф за столом не проронил ни слова, нервно нарезал мясо на мелкие кусочки, даже не ел, а только изредка пробовал на вкус. Нож пронзительно скрипел по тарелке. Не поворачивался язык сказать, что он полностью излечился. Высокий лоб тронули крепкие изогнутые морщины. Граф бросил нож и, оскалив зубы, зажал уши напряженными ладонями. — Баркли! — издав рычащий стон, крикнул он. Дудочка стихла. Он поднял на Сиэля измученные глаза. — Прошу прощения. Мигрень, — бросил он сухое оправдание. Сиэлю удалось добыть у Баркли небольшой моток проволоки для подвязки растений. Вернувшись в комнату, он принялся изучать замок: типичный врезной, у таких механизм достаточно хлипкий, болты обычно туго не закручивают. В пансионе не раз доводилось вскрывать подобные. Осталось дождаться ночи, когда снова запрут. Забравшись под одеяло, он притворился, что спит. Наконец в коридоре донеслось неторопливое шарканье. Позвякивая ключами, кто-то проверял каждую дверь, а следом запирал. Сиэль зажмурился и постарался не дышать. Дверь тихо приоткрылась, должно быть, заглянули внутрь, вставленный ключ повернулся. Лучше бы подождать, пока этот человек уберётся на другой этаж и точно ничего не услышит. Сиэль взял вилку, которую стащил из кухни, развинтил несколько крепёжных болтов, затем вставил проволоку в замок. Держа за ручку, нашёл концом проволоки выпуклость и надавил: не поддавалась. Размяв уставшие пальцы, он, как назло, задел проволоку. Попытался вытащить, чтобы вставить заново: застряла крепко. Можно попробовать выковырять вилкой, главное — не повредить слабые штифты, иначе потом не отопрешь и ключом. Промучившись с минут пятнадцать, Сиэль отдышался, походил по комнате. Она ощущалась безнадежно замкнутой, маленькой и душной. Досадное беспокойство росло, и нервы скоро бы достигли предела. Сиэль снял сорочку и растер руками голое, мокрое от пота тело. Собственное тяжелое дыхание звучало в ушах, в голове — повсюду, ускорялось, раздваивалось разными тональностями. Он ещё раз попробовал вытащить проволоку — тщетно. Озлобленный такой неудачей, он что есть силы ударил кулаком по замку. Раздался щелчок. Забыв о боли, схватился ушибленной рукой за ручку и повернул. Дверь отперлась. Сиэль облегченно вздохнул и весь загорелся изнутри, гордясь своей скромной победой. Осторожно выглянув и осмотревшись по сторонам, он вышел. В кромешной тьме коридора, при скудном свете одной лишь свечи в руках, ничего нельзя было увидеть. И зачем только на ночь всё гасят? Можно и заблудиться. Никакого странного шума не слышалось, все снова мертвенно стихло. Походив, как дурак, из стороны в сторону, Сиэль вернулся. Чего он добился этой героической победой над дверным замком? Даже стало жаль собственных сил. Однако чьё-то намерение запирать двери не давало так просто забыться. С досады он принял несколько капель настойки. Немыслимые звуки пробудили от горячечной дремоты. Звериный рёв, от которого всерьёз замирало сердце и стыла кровь, сокрушал стены. Сиэль снова не понимал, спит он или нет. Жуткий лязг железа и грохот дверей разнесся по замку. Всё вокруг тряслось и грохотало, будто проваливаясь в преисподнюю. Сиэль позабыл себя, рассудительного и бесстрашного, накрылся с головой одеялом, боясь даже пошевелиться. Обдало сильнейшим жаром, точно комната вспыхнула. Воздуха не хватало. Это все сон, просто дурной, опиумный сон, просто мерещится. Рычащее чудовище, сотрясая каменный пол, неслось по коридорам. Всё ближе и ближе. Сиэль, прикусив пальцы, зажмурился. Каким же идиотом он был, что отпер дверь! Сначала в мыслях, потом шепотом, на оставшемся дыхании, почти бессознательно, стал проговаривать молитву. Он не помнил, обращался ли когда-то к Богу, он и сейчас не знал, у кого искал защиты. Отчаяние воплотило разом всю пережитую и позабытую боль, отняло всякую способность мыслить, и душа исходила одной страстью — спастись. Не помня, как ему удалось вырваться из кошмара, Сиэль смутно увидел, что горы начало окрашивать пурпуром зари, и сразу уснул крепким, предрассветным сном. Каким бы железным его терпение ни было, Сиэль не представлял, как выдержит следующую ночь. Жалел ли он о том, что ввязался во все это? Нет. Решительно нет! Просто не терял уверенного желания поскорее хотя бы что-нибудь разъяснить. Чтобы не потерять себя, воли должно хватить. Глаза слипались, болели, плохо что-либо различали. Выйдя к лестнице, он заметил ссутуленную спину молчаливого слуги в капюшоне. Решил тихонько последовать за ним. Тот прошаркал до самого первого этажа мерными шагами и ни разу не оглянулся. Живой ли он вообще?.. Вниз вела ещё одна лестница — наверное, в подземелье. Слуга направлялся именно туда. Вдруг остановился. Неужели услышал шаги за спиной? Когда он повернулся, Сиэль увидел темное, изуродованное шрамами лицо, наполовину прикрытое капюшоном. Глаз не было видно. Юноша расплылся в глуповатой улыбке и поздоровался. — Что тебе? Глухой безжизненный голос обдал холодом. — Простите. Я… Просто хотел спросить, вы случайно не слышали ночью какой-то странный шум? — торопливо выговорил Сиэль. Тот терпеливо молчал, дожидаясь, пока юноша успокоится. — Это просто ветер. — Правда? А то я немного испугался… — нервно рассмеявшись, Сиэль прошептал в ладонь: — А что там такое внизу? Этому человеку совсем не нравилось шутливое настроение Сиэля. Неожиданно тот заметил пристегнутую к поясу большую связку ключей. Так вот кто ночами запирает все двери? — Погода сегодня располагает. Почему бы тебе не прогуляться в саду? — с каменной вежливостью ответил слуга. — Сиэль! Звучный приказной голос, такой нежданный в мертвенно-холодной тишине, заставил встрепенуться. На лестнице, положив руку на перила, стоял граф. — Подойди ко мне. Сиэль повиновался. Глаза Михаэлиса зловеще сверкали. — В чем дело? Что он от тебя хотел? — потребовал он притихшим, вкрадчивым голосом, от чего стал еще страшнее. — Ничего, милорд. Сказал, что сегодня хорошая погода, и посоветовал прогуляться, — сохраняя покорное спокойствие, пояснил Сиэль. Взгляд не отвел ни на секунду. Граф, игриво обличая, сощурился и склонил голову набок. — Это хорошая идея. Я тоже не против немного пройтись. Вдвоём они вышли в сад. Пахло свежестью ночного дождя, вербеной и мокрой нежной корой молодых яблонь. Граф, привычно заложив руки за спину, ступал размеренными шагами вдоль живой изгороди из дикой пахучей зелени. — Как тебе сегодня спалось? — рассеянно смотря перед собой, спросил он. — Всё прекрасно, милорд, — с бесстрастной уверенностью ответил Сиэль. — В вашем замке я словно обрёл долгожданное пристанище, и большего уюта я ранее не знал. — Ах, будь я проклят! — Граф зашёлся негромким бархатным смехом. — Прости, просто вдруг вспомнилась одна сказка, над идеей которой я думал очень долго. Он поднялся по ступеням моноптера и прислонился спиной к мраморной колонне. — Знаешь, мое поместье имеет весьма богатую и непростую историю… — Он долго смотрел на прояснившееся небо, потом перевёл взгляд на Сиэля, который присел на край скамейки, готовый молча и внимательно слушать. — Род Михаэлисов происходит ещё от древних французских переселенцев. Его почитали самым влиятельным и мудрейшим кланом Шотландии. Волчий клан… Да! Такое носил он имя. Волк издревле почитался в Шотландии священным животным. Поговаривали, что сам Цернуннос, кельтский бог всей живой природы, покровительствовал нашему роду. — Это тот, что изображён на гравюре в вашем замке? — осторожно уточнил Сиэль. — С волчьей головой и… — Именно он. — Губы Михаэлиса застыли в улыбке ледяной гордости. — Ох, англичане недоверчивы и предубедительны к суевериям, но, как вижу, твоя чаша уже переполнилась кровью местной и стойкой и стала одной на двоих со мной. — Верно, он произнёс какой-то местный афоризм, что трудно дословно переводился с гэльского на английский. — Шотландия была могучей и процветающей страной. Но однажды глава нашего рода, а также вождь клана, издал указ истребить всех волков в северном нагорье, ибо они наносили большой урон сельскому хозяйству. Вот потом страну и потрясли потери, одна за другой: свержен и изгнан Яков II, к власти пришла династия английских королей, упразднены многие мятежные кланы, большинство дворян потеряли землю и титулы, кто-то бежал за границу. Михаэлисам же удалось, поддержав власть Стюартов, сохранить свои владения. Голод, разруха и смятение царствовали здесь… Не в одном поколении Михаэлисы жили во Франции, в тишине. Мой прадедушка уже вернулся в Алладейл навсегда. В какое запустение всё здесь пришло! Годы понадобилось, чтобы восстановить… Граф умолк и, опустив веки, вздохнул глубоко и медленно, словно у него болела грудь. Сиэль неотрывно смотрел, как он разглаживает тонкими, напряжённо прямыми пальцами сигару и прикуривает. — Жизнь даёт нелегкие испытания, в которых закаляется сила духа, милорд, — с пониманием в твёрдом голосе сказал Сиэль. — Вот уж… — Граф, походив из стороны в сторону, изящно размял затёкшую спину и встал вполоборота у статуи пустоглазого ангела. Украдкой глядя на юношу, он едва слышно, каким-то ехидным, проникающим в душу голосом прибавил: — У каждого рода своя тайна и своё проклятье, не так ли, граф Фантомхайв? Сиэля будто обожгло изнутри. Мужества хватило, чтобы сдержаться и не вздрогнуть, но граф, вероятно, успел увидеть его лицо. Всё понял. — Простите… — непонятливо улыбнувшись, переспросил Сиэль. Нет, расслышал он все прекрасно. — Что вы сказали? На лице графа застыло удивление с искусной иронией. — Разве я ошибся? Сиэль смотрел на него с укором, с которым смотрят на ребёнка, исковеркавшего слова молитвы. — Странная шутка, милорд. — Считаешь шуткой то, во что сам не веришь? Однако… Здесь другое. Ты прекрасно в это веришь! Разве я не предупреждал тебя о честности? Я не потерплю лжи в собственном доме. Всё же графу место прислуги не к лицу… Удивление в его глазах сменилось вызовом, яростно испытывающим на прочность. Всерьёз издевался или слишком хорошо играл? Сиэль чувствовал себя противно обнаженным и раскрытым. Он вспыхнул ненавистью, сам не понимая к кому, к отцу и брату, к себе или к Михаэлису, так безбожно и бессмысленно сейчас пытающемуся расковырять чужую душу. — Откуда вы узнали? — бесцветным голосом спросил Сиэль. Он смотрел исподлобья в торжествующие глаза графа. Смотрел неотрывно, невозмутимо, но все тело мелко дрожало от глубоко потаённого звериного гнева. Граф безоружно приподнял руки. — Клянусь, никаких усердных попыток за твоей спиной прознать неположенное, ибо это удел бездельников и мелочных подлецов. Просто хорошее вино не нуждается в ярлыке. — Граф назидательно покачал головой. Сойдя по ступенькам, он присел рядом и долго смотрел в сторону, о чем-то размышляя, наверное, ждал, пока Сиэль немного придёт в себя. Голову юноши разрывало дикое непонимание и тысячи вопросов. К чему весь этот фарс? Конечно же, узнал он обо всем неслучайно! Вот только как? Давно ли? Неужели с первого дня его появления в замке? Чего же тогда он ждал так долго? Почему сейчас? Сиэль не стыдился и потешаться над собой никому бы не позволил. В конце концов, он сам пришел к графу искать защиты, так что же поменялось? — Итак. Если считаешь нужным поделиться своей историей, я готов выслушать, — мягко проговорил Михаэлис. — Да, мой отец — граф Винсент Фантомхайв. Он был на грани разорения, — начал Сиэль, уставившись в пустоту. — Чтобы последнее имущество не продали с торгов, он женился на вдове богатого маркиза, даже не выдержал год траура после смерти мамы. Она сразу родила ему сына. Отец без ее слова боялся дышать, смотрел на неё собачьими глазами, а меня тут же забыл. Говорил мне, что так надо, что я должен полюбить ее. Я пытался, правда, пытался, но она сразу возненавидела меня. Однажды я принес ей чай, а она вылила его мне на руки. Отец ничего не видел, не хотел видеть. У сводного брата с самого детства было все: подарки, друзья, приобщение к светской жизни… У меня не было ничего. Я иногда думал, что отец вовсе забыл, что я его сын. Впрочем, так и вышло. Верно, чтобы устранить ненужного наследника, она вынудила отца отправить меня как можно дальше. Вот и все. Я потерял мать, отца, даже фамилию. Граф Фантомхайв? Смешно. Какой смысл в такой правде, милорд? — Кровь гуще воды — вот и весь смысл. — Граф кончиками пальцев развернул к себе лицо Сиэля за подбородок. Прищуренные глаза сверкали холодным восхищением. — Ты граф, и не отнять этого. — Однако позволь уж мне довести все вопросы до их логического завершения. Живо вскинув брови, граф позвал Баркли. Только закончив копошиться в молодых яблонях на задворках сада, мужчина неуверенно подошёл к скамейке. Судя по глазам, он ждал этого момента и порядком волновался. Что они оба задумали? — Расскажи ему. Пора, — велел граф. — Я работал у твоего отца, — признался Баркли, глядя на Сиэля с легкой тоской. — Правда? Я не помню вас. — Сиэль недоверчиво нахмурился и посмотрел на графа. — Расскажи, за что тебя уволили. Баркли… Не бойся, здесь тебя никто не обидит. Требовательный голос графа гремел в ушах невыносимо громко. Сердце часто забилось. Выравнивая дыхание, Сиэль лихорадочно переводил взгляд с графа на садовника. — Однажды вечером вы с братом во что-то играли и спрятались в амбар. Он взял фонарь, видимо, обжег руку и уронил его на сено. Все мгновенно вспыхнуло. Брат успел выскочить и пообещал сбегать за помощью, а ты… Я тогда, к счастью, оказался рядом и вытащил тебя из огня, ты не шевелился и едва дышал. На следующий день граф приказал мне уйти… Сиэль глядел на садовника пустыми, остекленевшими глазами. Что-то мерзкое давило на грудь нудно, медленно, с нарастающим упорством. Сиэлю казалось, что он целиком сделан из хрупкого пустотелого материала, что вот-вот с хрустом расколется на черепки. Слез не было. Может, они и облегчили бы, но их просто не было. — Это правда? — спросил он глухим, механическим голосом. — Да, это правда! — вскричал граф. — Баркли никогда не врет, можешь поверить. Деревья, трава, солнце расплывались перед глазами и выцветали до прозрачности воздуха. Сиэль неясно, будто сквозь сон, помнил, как Баркли поцеловал его в лоб и ушёл, как граф подвинулся ближе и слегка коснулся плеча. Только пряная горечь дыхания въявь обожгла ухо. — Знаешь, волки никогда не бросают своих детей. Правду и боль отрицать неправильно, можно только принять и стерпеть. Сиэль, облокотившись одной рукой на спинку скамейки, поднял на графа глаза. Он давно разучился долго страдать. Ненависть не отягощала грудь, а переполняла приятным холодом решимости, как яд, парализующий нервные окончания. — Нет больше никакой боли, милорд. Душа отравлена, — с усталой радостью промолвил он. — Может, что-нибудь способно ее немного залечить? Сиэль улыбнулся в ответ на его улыбку, слабую и нежную. — Разве что ваше успокоительное лекарство. — Понимаю, иногда помогает… Я дам тебе ещё. Этой ночью Сиэль твёрдо решил не соблазняться опиумом. Снова заперли. Сознание оставалось предельно ясным, отчётливо шумел ливень за окном. К волчьей активности по ночам Сиэль уже привык, даже вслушивался с особым вдохновением и научился различать голоса. Вот первый — очевидно, вожак — затянул песню, сперва низко, подобно ветру, все выше, выше, сильный голос будто наполнялся холодом и скорбью, поднимался к самому небу. По спине Сиэля пробежали сотни иголок. Голосу вожака, примерно, метров с двадцати, вторил другой, более слабый и высокий. Оба голоса почти сравнялись, иногда пытаясь пересилить друг друга, но вожак всегда побеждал. После их начинали подтягивать другие. Это — поистине чудо, согласное пение волков никак нельзя было назвать ни страшным, ни занудным. Граф как-то говорил, эти звуки обладают целебной силой, вроде как кошачье мурчание или трескучий писк дельфинов. Заслушавшись, Сиэль расслабился, перевернулся на спину и, не засыпая, а просто закрыв глаза, лежал. Сквозь гармонию ночных звуков раздался выстрел. Непременно выстрел! Сиэль, будто окаченный ведром ледяной воды, вскочил на кровати. Ночную сонливость как рукой сняло. Ни гром и ни что-то ещё. Выстрел. Он припал к мокрому стеклу: внизу мелькал какой-то свет. Померк. Вслед за болезненным, жалобным скулёжом темнота разразилась ревом яростного зверя. Подстрелили волка? Ночью? Кто? Не может же граф разрешать здесь охотиться! Стало быть, кто-то пробрался в поместье. Сиэль в спешке бросился к двери, наученным способом отпер и глянул в щель: в коридоре спокойно и тихо. Неужели никто из слуг не услышал? Схватив свечу, Сиэль в полном недоумении поспешил к лестнице, шепотом ругая темноту. Торопливые ноги холодели и не слушались. Как бы не растянуться. У самых дверей замка снова послышался волчий плач, никак иначе этот звук назвать было невозможно. Животное тихо поскуливало и скребло когтями, словно стыдилось кого-нибудь разбудить. Тотчас что-то тяжелое, мощное с размаху бросилось на дверь. Сиэль замер на полпути и прижался к перилам. Дверь сотрясалась, грохотал кованый засов. Утихло. Верно, понял, что ничего не выйдет. Сиэль спустился до середины первой лестницы. Кончики пальцев немели от недоброй тишины. Визг разбитого вдребезги стекла на несколько секунд оглушил. Сиэль зажмурился и прижал тяжелый подсвечник к груди. Придя в себя, приподнял его перед собой, как оружие, и, держа наготове, стал всматриваться в темноту вестибюля. Разнесшее стекло существо с глухим звуком ввалилось в окно и затихло. Зашевелившись на полу, оно зашлось настоящим человеческим стоном. Сиэль сбежал вниз по лестнице. Перед ним, сворачиваясь в комок, лежал обнаженный граф. Все тело его было мокро и изранено. Пытаясь достать рукой до плеча, он шипел и рычал от дикой боли. — Господи, милорд! — Сиэль упал на колени, разглядывая его. — Что с вами сделали? Он не узнавал свой голос, дрожащий и сиплый от ужаса. — Сиэль! — сквозь зубы страшно выцедил граф. Боль не давала говорить. — Какого… чёрта… ты… вышел..? Увиденное было чем-то невозможным, невыносимым. Он так мучился, что не мог больше шевелиться. Мышцы конвульсивно сокращались, спину и шею резко выворачивало, как от ударов тока. Напружиненная венами рука будто приросла к плечу, скрюченные пальцы, пытаясь что-то прихватить, скользили по мокрой от дождя, крови и грязи коже. — В комнате… моей… у кровати… морфий. Неси, чтоб тебя! — из последних сил прохрипев, он сорвался на долгий надсадный вопль. — Сейчас! — не теряя над собой контроля, заорал Сиэль и помчался наверх. Дверь оказалась не заперта. У него будто появилась способность видеть в темноте. Не разбираясь, где именно возле кровати, он раскрыл выдвижной ящик прикроватного столика, быстро отыскал ампулу и шприц и не мешкая ринулся назад. Граф лежал на боку, в судороге поджав ноги, и обрывисто, шумно дышал, иногда выдавливая из груди слабый стон. Мышцы шеи напряглись настолько, что он даже не мог полностью положить голову. От лица стремительно отливала кровь, по краям лба и висков проступали темно-фиолетовые вены. Полуприкрытые веки инертно дрожали в ритм частому пульсу. Сиэль чувствовал, как сам весь трясётся и горит. Дыхание пересушило язык и губы. Сердце бурно колотилось. Все прочие домысли, вопросы, сомнения моментально рассеялись, теперь всецело занимало только одно — во что бы то ни стало спасти. Сиэль оторвал край сорочки, одним выверенным движением распрямил крепко прижатую к груди руку графа — каждая мышца его была как камень — перетянул повыше локтя и ввёл спасительную жидкость. Выдернув иглу, зажал вену куском сорочки. Голова графа постепенно опустилась на пол, кожа шеи начала разглаживаться. Сиэль тяжко выдохнул и положил странно тяжёлую, точно налитую свинцом, ладонь на мокрый лоб. Михаэлис приходил в себя. Восстановилось дыхание, веки в умиротворении опустились. Он отдыхал от боли с тем блаженством, какое только способно испытывать живое существо. Что же может заставить человека, такого сильного, так мучиться?! Перед чем он снова и снова оказывается до такой степени уязвим? Дав ещё полежать, Сиэль наклонился к уху и шепнул: — Надо попробовать подняться, милорд. Хотя бы сесть. Я помогу. Сиэль хотел посмотреть, что у него с плечом: оно сочилось кровью. Графу заметно полегчало. От ощущений в плече он лишь слегка морщился, будто даже не считал это болью. Опираясь осторожно как только мог, на своего маленького спасителя, слабый и пошатывающийся, он поднялся и позволил отвести себя в ванную. Сиэль зажег свечи и попросил графа показать плечо: вверху, над самой лопаткой, зияла огнестрельная рана. — Кто же это так… — отрешенно, без нотки вопроса прошептал Сиэль. — Напали, — коротко ответил тот бесчувственным голосом. Уж очень неправдоподобно звучало. Но сейчас это — далеко не самое важное. Сиэль осмотрел рану. Выходного отверстия не было, но пуля застряла не сильно глубоко. Понимая единственное, что можно сделать, он склонился к лицу графа. Тот, нервно облизывая кровоточащую губу, глядел отсутствующим взглядом. — Милорд, придется вытащить ее, — нежно вынес приговор Сиэль. — Иначе никак. Граф сонно повёл бровями, будто голос ему мерещился или слышался откуда-то издалека, и оскалился в обреченной улыбке. — Знаю, что никак. Попробуй. Сиэль продезинфицировал нож и рану — граф только втягивал носом воздух и шипел. — После укола вам особо больно быть не должно. Если что, попросите остановиться. Рука, на удивление, совсем не дрожала. Сиэль инстинктивно задержал дыхание. «Только бы не дернулся, только бы не дернулся», — заклинал он про себя. Край ножа аккуратно вошёл в рану, в точности подцепив маленький, твёрдый предмет. Граф терпеливо сидел, впиваясь пальцами в колени. Иногда издавал недовольные грудные звуки, похожие на собачье ворчание. Сиэль улыбался. — Вот и готово. Вы молодец, — подбодрил он, и положил на край ванны окровавленный кусочек свинца. Оставалось наложить швы, но Сиэль дал графу немного отдохнуть. При большем свете он разглядел его спину: почти всю ее покрывали шрамы, старые, глубокие, зарубцованные неровными, выпуклыми полосами и совсем свежие. Обнаженное истерзанное тело было непередаваемо красиво, мощно и уязвимо. Он, перебарывая рефлекторные вздрагивания, сутулил спину и покорялся бережным юношеским рукам. Не мог причинить никакого вреда — Сиэль чувствовал. Настоящая природа графа являла собой опасную, болезненно-кровавую красоту приручаемого дикого зверя. Игла со щелчком проткнула плотную кожу, и нитка соединила расползшиеся края раны. Граф старался не напрягаться, даже дышал как можно медленнее, чтоб облегчить Сиэлю задачу. Доверял. — Сожалею… — с подспудной тоской произнёс он. — Сожалею, что ты видишь меня в таком… плачевном виде. — Ну что вы, милорд? Просто отдыхайте, не думайте сейчас об этом. Уронить достоинство было для него чем-то невероятно болезненным, но сделать он ничего не мог. Как хотелось его утешить, защитить, помочь освободиться от тяжести мыслей и боли, что делала его молодое, красивое лицо старчески удрученным. Граф неожиданно схватил Сиэля за руку. Сердце встрепенулось испуганной птахой. Хватка не измученного человека — хищника, поймавшего добычу. Так крепко, что пальцы Сиэля хрустнули. Юноша задышал чаще. Не познанное ранее чувство приятной тревоги охватило и сгустилось теплом внизу живота. Все тело графа, нездорово горячее, пробивал внутренний озноб. Поднеся схваченную руку к лицу, он жадно принюхался. Будто в исступленном порыве согреться и насытиться, он втягивал запах, терся щекой, носом, пробовал кожу языком. Запах графа просачивался в кровь, согревал все внутри, как глоток крепкого, благородного алкоголя, медленно и неумолимо обнажал потаенную слабость. Этот запах тела, крови творил что-то превыше человеческих возможностей, одухотворял первозданную животную силу, которой трепетно хотелось покориться. Сиэль не понимал, что с ним происходит. Эта растерянность наводила нешуточную панику. — Милорд, прошу вас… — взмолился он и настойчиво потянул руку. Граф отпустил и в упоении прижал свою ладонь к губам, смакуя ускользающий след запаха. Надо было поскорее уложить его в постель и убаюкать с ним вместе пробужденное темное желание. Граф, ещё беспокойный, потребовал побыть рядом, пока он не уснёт. Сиэль гладил взмокшие растрепанные волосы и нервным шепотом уверенно повторял, что все будет хорошо, хотя уверен уже далеко ни в чем не был. Уснул граф, слава Богу, быстро. Сиэль, нездорово обмякший и неторопливый, брел по коридору. Внизу живота и в груди до сих пор пекло и щекотало, хотелось скорее побежать обратно, уткнуться лицом в мужские колени и умолять довериться и открыть изболевшуюся душу. Дай бог, у него она оставалась ещё живой. Или может, бежать вовсе отсюда, пока ещё не все безвозвратно потеряно? Чувства, которым издревле не придумано названий, будто элементали, искушая, кружили в воздухе. Ноги слабо чувствовали пол. Усиливалось непонятное ощущение хлипкости, недоверия собственному разуму. Он словно все больше отдалялся от мира прежнего, что остался за воротами замка. Древнее, как мир, проклятье обитало здесь, оно беспощадно пленило, не оставляя ни надежды, ни выбора. Как бы человек ни верил в мистику, только столкнувшись с ней лицом к лицу, понимает, насколько на самом деле это серьезно и страшно, и никакого романтического восторга при этом не испытываешь. На следующий день Сиэль нашёл в библиотеке нужную книгу и принялся изучать. Пока все догадки сводились к одному. Тем не менее, сколько бы улик пока ни нашлось, нет самого главного доказательства, а значит, быть до конца в чем-то убежденным и вешать на человека обвинения нельзя. Граф несколько следующих дней провёл в постели, иногда он впадал в забытье, вздрагивал и бормотал что-то невнятное, в бредовом страхе прятался с головой под одеяло. Сиэль и Эмили почти не отходили от него, но в минутах прояснённого рассудка граф требовал, чтоб его оставили одного, рану на плече осмотреть не позволял, звать доктора тоже запрещал, часто пил холодную воду, жаловался, что во рту все пересохло и горит. Сиэль переживал, как бы ослабленный болезнью организм не принял заражение. Слуги все больше нервничали, но не из-за графа, а из-за беспокойства Сиэля. Стали особенно обходительны, порой боялись, когда Сиэль просто хотел выйти пройтись. Отмалчивались все, кроме Баркли, — тот старался быть рядом, отвлекал отстраненными разговорами, шутил. Глупо было полагать, что они не знали о произошедшем той ночью. Граф чувствовал себя лучше, даже перестал принимать опиум. К Сиэлю он больше не пытался прикоснуться, даже вечером, позвав в спальню, не делал никаких намеков. Словно его влечение тоже было приступообразно. Он будто и не помнил, что с ним тогда приключилось. С выздоровлением графа рассудок Сиэля начал исцеляться, вернулось былое хладнокровие. Не оставляла в покое мысль о таинственном подземелье, куда спускался нелюдимый ключник. Давно составив в голове план действий, Сиэль стал дожидаться подходящего случая. Однажды граф позволил слугам отдохнуть. С улицы тянуло — наверное, впервые здесь — по-настоящему летним полуденным теплом. Эмили прогуливалась по заднему дворику с какой-то другой служанкой. Баркли увлёк Сиэля к себе в комнату, прихватив несколько кружек портера. Быстро опьяневший, он начал засыпать. Сиэль, пообещав скоро вернуться, улизнул в коридор и решил проследить за своей главной жертвой. Ключник взял кружку и вышел в сад. То, что нужно! Хрустальный воздух, напоённый горечью крокусов, дрожал, и невысоко над землей щебетали ласточки, предчувствуя дождь. Хоть Сиэля, как всегда, переполняла уверенность, на сердце было неспокойно. Почему именно этот человек вызывал больше всего опасений? Рассеянно глядя по сторонам и насвистывая, Сиэль прошёл мимо скамейки. Кружка, поставленная на край, опрокинулась. — Ох… Ради Бога, простите! — Сиэль старался играть как можно естественнее, не слишком эмоционально. — Хоть не разбилась… Простите. Я мигом, принесу вам новую! Ключник сидел неподвижно. Даже неясно, куда смотрели его прикрытые капюшоном глаза. — Не надо, — сухо пробормотал он. — Я сам принесу. — Нет, что вы, я сейчас принесу, сидите, сидите, пожалуйста. Сиэль заспешил на кухню. Волнение сбивало с толку. Неужели раскусил? Несомненно раскусил. Такие молчаливые одиночки всегда все подмечают. А если кто-то из окон заметил? В любом случае попытка не пытка. Убедившись, что поблизости никого нет, Сиэль ополоснул кружку, наполнил портером и добавил туда щедро пожалованной графом настойки. Такое количество не убьёт, но сон навеет очень крепкий. Он отнёс кружку ключнику, снова извинился и поскорее ушёл. На летней кухне нашлось удобное место у окна, с которого хорошо наблюдалось. Занять времени могло, конечно, много, но из виду терять его было нельзя. Ключник неторопливо прихлебывал. Значит, все-таки не раскусил. Опустошив кружку, он поднялся и пошёл к дверям. Сиэль от досады стукнул себя по колену. Где же теперь его искать? Сиэль подорвался с места, выскочил ему навстречу и, заслышав грузное шарканье, спрятался за угол арки. Ключник направлялся в подземелье. Почему сейчас? Будет забавно, если он там запрётся и уснёт. Сиэль, зажав ладонями рот, истерически засмеялся от такой прискорбной нелепицы. Идти следом — плохая идея: опять заметит, и уж тогда беды не миновать. Оставалось дожидаться. Главное — не попасться никому на глаза. Скрип ступенек старой лестницы затих. Внизу громыхнул тяжелый замок. Неужели все произойдёт именно так глупо, как Сиэль предполагал? Выждав приличное количество времени, он на свой страх и риск ступил на лестницу и осторожно, буквально на цыпочках, стараясь не издать ни малейшего шороха, стал спускаться. Ступеньки всё не кончались и не кончались. Запах просырелого камня, местами обвалившегося от старости, пробирал мертвенным холодом. Пройдя по тускло освященному подземелью, Сиэль увидел две двери: одна была заперта, а из-под второй, чуть приоткрытой, виднелась полоса света. Нервирующая тишина заставляла вздрагивать и оглядываться: всюду мерещился чёртов ключник. Казалось, он вот-вот откуда-нибудь выскочит и набросится. А вдруг он нарочно заманил сюда, чтобы теперь тут запереть навсегда? Это граф ему приказал. За той закрытой дверью он держит заблудших в замок детей. Одна мысль была, конечно, глупее другой. Успокоившись, Сиэль кончил валять дурака и подошёл к приоткрытой двери. Там оказалась обычная кладовая. В нос ударил ядреный винный запах. В углу на тюфячной подстилке, подложив руку под голову, спал ключник. Из-под складок плаща торчала заветная связка ключей. Сиэль, чувствуя себя маленьким мерзавцем, коварно улыбнулся: удача явно ему сегодня сопутствовала. Уши загорелись от злодейского азарта. Сдернув ключи, Сиэль взялся искать нужный. Слишком их было много, пока найдёшь нужный, чего доброго спустится кто. Выбрав несколько больших, старых ключей, решил сначала попробовать их. Руки возбужденно дрожали. Теперь верх брало простое природное любопытство. Вот один, кажется, подошёл. От времени замок проржавел и почти не поддавался. Приложив силу, повернул. Тяжёлая дубовая дверь со скрипом отперлась. Вела она в небольшую комнату с низким потолком, только в темноте разглядеть ничего было нельзя. Сиэль снова зашёл в кладовую, выдернул из низкого стенного подсвечника свечу и вернулся. Мерклый свет падал на стены, в некоторых местах исцарапанные. Как же можно поцарапать камень? Стоял крепкий кислый запах пота, мочи и псины. Сиэль посмотрел в угол: что-то похожее на старую разодранную подстилку с вывороченным изнутри сеном. Всюду — клоки волчьей шерсти. И на полу тоже всё в глубоких царапинах. Сердце замерло, и в груди стало холодно, как в самом подземелье. Массивные ржавые цепи, вделанные в стену крюками, что, видимо, пытались вырвать. Дыхание задрожало, отдаваясь в каменной, ледяной тишине. У подстилки лежало что-то, наподобие металлического ошейника, на острых шипах его чернела застарелая кровь. Неуправляемый ужас стянул узлом низ живота. Бежать! Сиэль малодушно отступил. Как страшно взглянуть назад. Ноги, холодея, совсем не слушались. Повернувшись, он слабо вскрикнул. Граф стоял буквально в нескольких дюймах. Он молчал. Глаза горели зловещим огнем. Никогда ещё не доводилось видеть его таким разгневанным! Попытаться уйти? Извиниться? Лучше молчать. — Вот ты и достиг главного доказательства, — совершенно спокойно произнёс он и, закатив глаза, с тоской улыбнулся. Потом продолжил, будто размышляя вслух: — Весьма умён, настойчив, осторожен… Бесстрашный юноша с аналитическим мышлением. Именно так я и предполагал. Ты весьма педантично следовал всем подсказкам, и вот… Наконец достиг своей цели. Поздравляю! Кошки-мышки! Ты играл со мной, а я с тобой. Сиэль смотрел на него застывшим взглядом. Неужели это конец? Неужели все было подстроено и теперь он в ловушке? Граф с грустным укором, как-то совсем не злобно, а больше обреченно, прищурился. — Ты обо всем догадывался, не так ли? И давно? Ну конечно давно. Тогда в саду… Когда заметил волчью шерсть на моей одежде, верно? — Нет… — убитым голосом ответил Сиэль. — Нет? — всерьёз удивился граф. — Тогда, возможно, после ночи, когда спас меня, сразу бросился изучать про антропоморфизм… А впрочем, неважно! Скажи на милость, чего ты искал здесь сейчас? Мне вдруг стало ужасно любопытно. Что ожидал здесь увидеть? — Правду, — борясь со страхом, холодно выпалил Сиэль. — Как и вы. Правду и боль отрицать неправильно, разве нет? Граф устало, протяжно вздохнул. — Правду… — Глядя в пустоту, повторил он шепотом. — А легче ли тебе стало от такой правды? Усмехнувшись горько и нервно, точно сам над собой, он выкрикнул: — Чёрт! И снова убеждаюсь, как мы с тобой похожи! Почему, несчастный мой мальчик, почему ты не можешь просто принять счастье от судьбы, не ища никаких подвохов? Оно ведь было от тебя так близко, а теперь?.. Ты сам у себя его отнял. Знаешь, это порой мешает жить. Иногда сказочный мир иллюзий слаще и прекраснее скрытой от глаз реальности. Я всегда думал те, у кого было несчастливое детство, лучше это понимают. Минутная безнадежность омрачила его лицо. Преисполненный ледяной беспощадности, он преградил Сиэлю путь, вынуждая вжаться спиной в стену. — Хотелось бы мне знать, что ты думаешь делать теперь, осознав, что был недостаточно аккуратен, но выхода уже нет, как и не было права на ошибку? Ты взвешивал последствия своего поступка. Взгляды сцепились. Сиэль почувствовал, как к голове прихлынула кровь. Естественный кратковременный страх отступил. — Вы правы, выхода нет, — размеренно, с вживлённой под кожу механической невозмутимостью заговорил Сиэль. — В подземелье каменные стены — не слышно практически ничего. Я узнал о вашей тайне — оправдываться более нечего. Вы тщательно берегли ее, что весьма непросто, согласитесь. Ваши слуги очень преданы вам, поэтому притерпелись. А у меня нет никого — вы сами знаете. Исчезни я — искать никто не станет. Если отбросить всю романтику, мои физические силы заметно уступают вашим. Вряд ли мне кто-то поверит, но все же рисковать и отпускать меня на вашем месте не стоит. Одна просьба — сделайте все быстро, вы же знаете, каково это терпеть боль. Вот такое положение дел, милорд. Это всё, что я думаю. Презрение перекосило лицо графа. — Ты снова лжёшь! — будто плюнул ядом он. Не дождавшись ответа, закрыл измученные глаза. Отступил. Сиэль воочию видел, как он выцветал, гас и слабел, точно сказочное чудовище, у которого отняли любимую розу — единственное и последнее утешение. Юноша понимал, что соврал, понимал что эти слова обезоружат, причинят особенную боль, и теперь несказанно жалел. И жалея, тут же пытался себя оправдать. Если не возьмёшь чудовище под контроль, оно немедленно возьмёт тебя под свой. Какие бы сильные чувства ни испытывал, в борьбе им нет места. Нельзя быть слабым сейчас. Сдерживая звериную тоску, Михаэлис скрежетнул зубами и коротко мотнул головой в сторону двери. — Иди. Я не в праве тебя держать — можешь уходить. — Милорд… — Иди! — рявкнул граф в крайней степени отчаяния. Сиэль выбежал из подземелья, на ватных ногах поплёлся к себе в комнату. Он понимал, что наделал, и это понимание медленно, упорно, противно подгрызало сердце иступившимися зубами. Что будет дальше с ним и с графом? О чем-то думать, куда-то спешить, выстраивать новые планы не осталось ни желания, ни каких-либо внутренних ресурсов. Проглотив остатки опиума, он рухнул на кровать и забылся глубоким сном совершенно исчерпавшегося и потерянного человека. Когда проснулся, уже стемнело. Голову мучила тупая, гудящая, поминутно отступающая боль. Разморенный, Сиэль умылся и отправился искать графа. Тот сидел в гостиной в бордовом бархатном кресле-качалке, близко придвинувшись к камину. Воздух полнился усыпляющим теплом, терпкостью вина и дымом сигары. — Феноменальный… — произнёс граф, глядя на огонь со спокойной безнадежностью, которую будто бы принял давным-давно. — Подходит ко мне со спины, а я совсем не боюсь. Сиэль осторожно обошёл его и присел напротив на табурет. Долго молчал, крепко прижав ладони к коленям. — Зачем вы себя приковываете? — наконец решился спросить. Граф бросил на него туманный взгляд и снова, заворожённый, уставился на медленно тлеющие угли. В чёрных, раздувшихся во всю радужку зрачках извивались огненные змейки. — А что мне остаётся делать? Я в это время не контролирую себя. Не могу же я подвергать опасности своих слуг и, в конце концов, свой замок? — сказал он с деловитым спокойствием, будто решал какой-то повседневный, материальный вопрос. — Иной раз пробовал, но даже дверь в подземелье не выдерживает… — Но у вас же есть лес. Может на улице… в это время вам было бы комфортнее? — Вот уж благодарю, — сердито отверг граф идею и, морщась, тронул плечо. — Видишь ли, народ из окрестных деревень давно все прознал (когда что от него удавалось скрыть?) и нашёл себе отдушину. Теперь любой грех, что на человеческой совести, будь то смерть в пьяной драке, или убийство ребёнка нечестивым отцом, на крайний случай, пропажа скотины, всегда есть на чью душу повесить, притом, на удивление, правдоподобно приукрасив. Увы, но стадное чувство намного сильнее, проще и выгоднее индивидуального. Пойдешь за всеми — считай, потерял себя. Народ упрям в своих намерениях и не потерпит того, кто отличается от них. Вот и наведываются сюда иногда. Поохотиться. Граф хмыкнул с вялым пренебрежением. Возможная борьба в его лице давно перестала быть борьбой, и это пугало. — Поохотиться? Но это ваше поместье! — не унимался Сиэль. — Это ваш замок — никто не имеет права без разрешения сюда вторгаться. У них нет никаких доказательств для вашего обвинения. — Дитя!.. — Граф укорительно покачал головой. — Разве может одинокий волк противостоять стае шакалов? Думаешь, в отношении меня не было судебных разбирательств? И между прочим, мои земли грозились конфисковать, чего не сделали в смутные времена, оспорить титул, из слуг пытками выбить показания, а меня удалить в какой-нибудь глухой монастырь замаливать грехи, как это сулили небезызвестному сиру де Рэ. Мир не меняется, Сиэль! И это непременно случилось бы, не откупись я и не дай обещания быть тише воды ниже травы. Уж прости мне мою хлипкость, но лучше мои слуги будут в безопасности, а я — закован в кандалы добровольно и в собственном доме! Ох… Думал, тебя здесь держат в плену? Я сам в плену! Сиэль, хоть и не был наивен и все дрянное, жизненное, несправедливое понимал, сейчас трясся от негодования, от вскипающей ненависти, от не укладывающейся в голове человеческой мерзости. Благородный и гордый граф… Такой сильный духом, должный пользоваться у всех этих людей авторитетом, вынужден жить в заточении, как опасный зверь! Что с ним сделали и какое имели право? Разве они испытали хоть малость того, что испытал он? Разве знают о его страданиях? Сиэль сморщил лоб, словно отчётливо почувствовал чужую боль. Приблизившись, он едва слышно спросил: — Вы каждое полнолуние чувствуете это?.. Каждый раз… такая боль, да? — Боль, говоришь? — с пугающим задором в голосе переспросил граф. — Много ли знаешь о боли? Ох, не спорю, ты многое пережил, мальчик, но… Граф отвернулся, с сожалением понимая, что прозвучало это довольно эгоистично. Он вдыхал глубоко, задерживал дыхание, гулко сглатывал, словно неисчерпаемое уныние теснило ему грудь, рвалось наружу. Изо всех мысленных сил умоляя довериться, Сиэль протянул осторожную руку и чуть коснулся полы фрака. — Милорд, если вы что-то хотите рассказать мне… Граф наполнил оба бокала и протянул один Сиэлю. — Что ж, ты рассказал мне свою историю, и я не потерплю, если останусь в долгу. Приступы странной болезни начались у меня в раннем детстве. Зверем я ещё не оборачивался, но были все другие признаки: жар, ломота в костях, необъяснимые кожные реакции, сонливость, сухость слизистых оболочек, изменение голоса, неконтролируемые вспышки агрессии, — бодро, будто зачитывал строчки из лекции, начал он. — Сперва меня водили к священникам, пытались изгнать дьявола. Доктора, в свою очередь, настаивали на том, что это психическое расстройство. Несколько раз меня помещали в клинику, примитивные методы лечения были далеко не из приятных, к тому же, как оказалось, неэффективны. Он вдруг надолго умолк. — Простите, милорд, — нарушил томящую тишину Сиэль. — Ваш отец… Он был вам не.? — Нет, нет! — бурно оборвал граф, понимая, о чем он. — У меня и старшего брата одни родители! Но их брак был мезальянсом: мать — дочь бедного кюре. Понимаешь, природа всегда выбирает нужную цель и бьет точно в неё. Она не ошибается! — Голос его наполнился нездоровым возбуждением, сонные глаза ожили и загорелись. — Потом один учёный из кругов лондонской элиты прославился своим трудом по генетике и естественному отбору. У этого человечка появилось много приспешников, наука вошла в моду среди интеллигенции, мистицизм подвергался осмеянию. Отец порядком похлопотал, и один университет всерьёз заинтересовался моей болезнью. Что со мной делали, тебе лучше не знать… Их исследования были несовместимы с выносливостью ребенка, но это никого не волновало. Боль, которую я испытал, отняла у меня все силы, не оставалось их даже чтобы плакать, кричать, говорить, видеть… Я должен был умереть. Я думал, что умер и это и есть настоящий ад, но нет. Настоящий ад ожидал только впереди. Никто не понимал, не хотел признавать, что наука здесь бессильна, что есть вещи гораздо сложнее, а человеческая мудрость имеет границы. Родителей убедили, что один из их сыновей просто… Выродок. Сиэля обожгло это слово, заставив сильно напрячься. — Недостойный жизни со всеми ее благами, которых достойны остальные люди. Слабый и дефектный. И в этом нет никакой ошибки, это обычный распорядок природы, а она сама решит мою судьбу, как решает судьбу слабых щенков в помете. Я был опасен, поэтому меня заперли в подземелье, да, да, в том самом, что ты сегодня отыскал, приковали цепями и решили тщательно от всех скрывать. Брат должен был и так все унаследовать — с этим преград не возникло бы. — Что же ваша мать?.. — просевшим голосом задал Сиэль главный вопрос. — Она, конечно, была против, но не могла ничего сделать, она вообще в семье не имела своего голоса. Когда меня забрали из больницы в очередной раз, сильно заболела, наверное, не смогла все это перенести, и вскоре умерла. Все вопросы всегда решал отец. Он проводил роскошные рауты, на которых разрешал присутствовать моему брату. Вот только я не понимал… — лицо графа напрягло болезненное, нестерпимое непонимание. Темные брови так по-детски сомкнулись у переносицы. — Почему ему дарили дорогие подарки, всегда кормили вкусной едой, он был окружён теплом и заботой, он видел и чувствовал солнечный свет. А я мучился от боли в подземелье, совсем один, и мог есть только полуживых кроликов и кур, которых изредка кидали. Так темно и холодно… Я кричал, я не понимал, что меня никто не слышит, и я кричал. До хрипоты, пока кровь не шла. Вот ведь, я даже не всегда понимал, чья именно кровь у меня во рту. Помню, что у меня на пальцах совсем не осталось ногтей — соскреб о стены. Я тогда был гораздо младше тебя, но быстро потерял счёт времени. Когда боль и страх становятся настолько невыносимы, что способны убить, они исчезают. Видимо, организм тоже приспосабливается, защищает себя. Они исчезают и сменяются ненавистью — ничего, кроме неё, тебя уже не занимает. Она единственно придаёт сил, она сжирает душу и полностью подчиняет себе. Наверное, ее полностью и впитала моя ипостась. Волка… Это было зовом крови и проклятьем нашего рода, моим проклятьем. Это было тем неизбежным, что надлежало принять. Однажды слуга пришел кормить меня, отпер дверь. Слишком слабые ещё тогда, цепи не выдержали — я вырвался наружу. Отец с братом гуляли в саду… В дальнейшем это дело, конечно, застопорили. Кому какой интерес был возиться с таким загадочным обстоятельством? Я остался единственным и вполне дееспособным наследником — благо, такой исход мой отец не предвидел. Большинство местных жителей считали, что мою семью растерзали дикие звери. Но в некоторых любознательных умах страшная тайна сохранилась, кто-то унёс ее в могилу, а кто-то обратил в легенду. Вот так. Сиэль, плотно смыкая губы, дрожал изнутри. Эта невидимая простым глазом дрожь нещадно пробирала, как в приступе постыдного детского малодушия. Впервые за много-много лет он испытал настоящую боль и не мог более ее скрывать. По щекам текли слезы — такое забытое, противоестественное, но живое ощущение. Молчал. И граф отвечал тем же молчанием, взглядом, открытым, как вся его разбереженная душа. В этот миг она стала родной, связанной теми узами, которые нельзя разорвать или оспорить. Граф не плакал — глаза его тоже давно высохли, только над резкими бровями прочно залегли две нити морщин. Черты лица сделались необычайно резкими, острыми, обжигающими. Он держался, как всегда, стойко и гордо, как и подобает настоящему графу. Настоящему волку. Сиэль не смел осквернять его жалостью. Множество чувств, обострившись до катастрофичности, смешались: и боль, и восхищение, и изумление. И всё выразилось в переборовшей трепет ладони, что накрыла руку графа. Тот поднял глаза и смотрел долго, неотрывно. — Несчастный… — хриплым грудным голосом протянул он, закивал и приник тяжелой головой к груди юноши. Слёзы сильнее потекли из зажмуренных глаз. Сиэль, крупно дрожа, прижался губами к черноволосой макушке. — Разве вы не искупили вину своих предков? Разве недостаточно страдали и не заслужили прощенья? — в кротком недоумении проговорил он в волосы. — Рано или поздно любое проклятье должно быть снято. — Искупил вину? — удивленно засмеялся граф. — Вину нельзя искупить. Я страдал, но что изменилось? Прошлое не воскресишь, и время вспять не повернёшь. Родовое проклятье — это не поругание, не остракизм, не бесславие. Это вовсе не зло, нет. Исконные шотландцы к этому относились иначе. Это особое бремя, которое нужно в себе принять. Чем яростнее борьба с самим собой, тем бесполезнее страдания, а исход — плачевнее. Пленник — тот, кто, считая часы, ждёт освобождения. Понимаешь? Сиэль понимал, и дыхание перехватывало от понимания этой чудовищной истины. Они ещё некоторое время сидели, молча глядя, как огонь в камине на последнем издыхании охватывает полуистлевшие поленья, и те с треском рассыпаются и улетают в трубу искристым вихрем. Граф попросил Сиэля прилечь с ним немного. Не прижимаясь к юноше, лишь едва касаясь рукой руки, он, не в силах даже искать удобное положение, сразу уснул очень крепко. Такой сон для него сейчас — заслуженная награда. У дверей Сиэля ждала Эмили. Впервые глаза этой девушки блестели от живой горькой мольбы, будто кроткое дитя с последней надеждой смотрело на своего палача. Сиэль растерялся: что бы значил для неё сегодняшний вечер, заставивший так искренне ожить? Оказалось, она обо всем уже знала. Навязчивой рукой потянув за запястье, позвала к себе в комнату. Она приготовила напиток, который традиционно готовили здесь, — тёплое молоко с виски, вересковым сиропом и имбирем. — Прости. За… первый вечер. За все остальное, — вздрагивая от нервных смешков, сказала она прерывным, взволнованным голосом. — Знал бы ты, откуда мы все пришли сюда. Она явно говорила о чем-то страшном, но просто не умела быть многословной и сентиментальной. — Былое не в счёт, Эмили, — вздохнув, утешил ее Сиэль и принялся греть ладони о тёплый стакан. — Я ведь родилась здесь, в Синих Горах, — торопливо, разгораясь и вспыхивая на глазах, продолжала она. — Мне было десять лет, когда сбежала из дома. Жили с отцом и старшей сестрой. Уморив мать, отец напивался, как свинья, и не разбирал, куда сунуть, хоть в осиное гнездо. Однажды втащил меня в комнату и сказал, что сестра утомилась и теперь просто будет наблюдать. А она лежит придушенная. Я плеснула ему в лицо кипятком и выбежала на улицу. Помню, что лил дождь… Я все бежала и бежала, и мне казалось, он гонится за мной. Я слышала, что судачат о графе. Нечестивый убийца, безумец. Но я не могла представить, что какой-то человек может в этом деле превзойти моего отца. По правде, мне было плевать, как я умру, только бы не от его поганых рук. Добежав до ворот замка, я умоляла не прогонять меня, иначе… Черт! Совсем, как ты. Граф приютил меня и пообещал, что больше никому не позволит меня обидеть. Она умолкла и, уткнувшись в стакан, пыталась ложечкой поддеть плотную молочную пенку. Щеки сильно покраснели. Эмили дрожала, словно вскипая изнутри. Отчаяние придавало ей решительности. Опасливо, как будто усмирял дикого зверька, Сиэль тронул ее руку, потом погладил и сжал очень крепко. Вдруг вскочив, Эмили обняла его с большей силой, что заболели плечи. Эта девушка не понимала нежности и, скорее всего, в случае надобности могла убить. — Не делай глупостей, Сиэль, не делай глупостей, не делай глупостей… — как в бреду, затараторила она. Сиэль понимал, что она умоляет его не оставлять графа. — Ты сейчас говоришь глупости, — с тёплой обидой прошептал Сиэль. — Сама все прекрасно видишь, а говоришь. Эмили взяла его руку и по-кошачьи прижала к щеке. Она не могла утаить, насколько сильно любила графа и, вероятно, любого пришлеца, способного хотя б отчасти скрасить его неизбывное одиночество, почитала своим благодетелем. — А кто этот мужчина? Ключник… — А ты ещё не знаешь? — Эмили сильно смутилась от удивления. — Мартин. Это же он прислуживал у графа… у его отца. Приносил еду и… наверное, единственный, кто пытался заботиться о несчастном ребёнке, но буквально каждый самовольный шаг его жестко пресекали. Однажды он не выдержал и сказал, что обо всем доложит полиции. Отец за это порезал ему лицо и пригрозил, что запрет его там же, в подземелье. Именно он убедил полицию, душеприказчика и всех прочих о том, что мальчик невиновен. Господи, да что бы только было, если б не он! Сиэль почувствовал, что сильно опьянел. Кроткий свет комнаты стал ярким, горячим и больно обжигал и кожу, и глаза, и мысли. Сгорбившись, как крайне пристыженный и угнетенный человек, Сиэль медленно взялся за голову. Вытаращив глаза, он глядел перед собой, будто увидел что-то необъяснимое, чего не замечал раньше. — Господи… Что же… я? — Слова беспредельного сожаления таяли на губах. Сиэль впервые понял, как далеко зашёл, заигравшись в сыщика. Страсть расчетливого любопытства овладела им, как демон овладевает душой. — Что уж… Былое не в счёт, — вздохнув, горько улыбнулась Эмили. — Я тебя понимаю, не сразу можно привыкнуть… — Она окинула долгим взглядом комнату. — К такому. Да и не каждый может, что говорить? Ну а что нам было делать, сам посуди?! Как сказать обо всем?! От ярости у девушки на глазах выступили слезы. Сиэль, конечно, не винил ее. Страсть как хотелось спросить, много ли подобных ему слуг побывали в замке, но он сдержался: совсем это не почтительно. — Эмили, я могу как-то загладить..? — Ты про Мартина? — Понимая с полуслова, она издевательски захихикала. — Да, это ты напрасно. Долго же тебе придётся искать его великодушия… Что ж, принеси ему завтра морковного пирога.       После того откровенного разговора граф все больше тянулся к юноше. Они чаще гуляли вместе, не всегда даже разговаривая, но как-то особенно чувствуя друг друга. Книга о волках стала излюбленной. Однажды Сиэль вычитал, что волки читают мысли друг друга. Он постепенно начинал видеть в графе мужчину и уже не стеснялся для себя это признавать. Украдкой восторгался холодной красотой и изысканной волчьей грацией. Он отчётливо ловил на себе взгляды графа, уже отнюдь не сдержанные, исполненные жаркого обожания. Иногда присаживаясь рядом, совсем близко, граф упоенно прикрывал глаза и тихо наслаждался запахом юноши. Однако физическая близость их ограничивалась только случайными касаниями рук, граф будто бы боялся его тронуть… И Сиэль не смел сам проявить решительность. В книге его занял один момент. Волк-одиночка — волк, не сумевший стать альфой, изгнанный из стаи, он уединенно живет в ожидании стать вожаком новой стаи. Сиэлю долго это не давало покоя. Одним вечером к Сиэлю пришла Эмили со странным, обеспокоенно-воодушевленным лицом. Она велела Сиэлю принять ванну, потом искусно подвила ему волосы и пригладила назад, как по французской моде начала века. Растерла его тело душистым лавандовым маслом. Сиэль понимал, граф в этот раз решил устроить что-то особенное. Понимал, что рано или поздно это произойдёт. Он был готов. Эмили принесла ему новую одежду: белоснежную сорочку, шорты и приталенный камзол из плотного темно-бордового жаккарда, белые шёлковые чулки, убрала шею пышным жабо, застегнула на туфлях золотые пряжки. — Решила нарядить меня как королевского пажа, — смеялся Сиэль, смотрясь в зеркало. — Милорд решил… — с робостью служанки пролепетала Эмили. Это ничуть не рассмешило, даже немного смутило. Притворялась она, играла или нет? Сиэль от волнения не мог разобрать. Потом она осторожно взяла его под руку и ввела по лестнице в вечернюю залу. Граф ожидал, стоя вполоборота внизу лестницы. Дрожащий свет смягчал линии его точеного силуэта. При виде графа сердце затрепетало, отдаваясь в кончики пальцев приятным холодком. Сиэль плотнее сжал губы, чтобы не выдать своих чувств. Вложил ладонь в протянутую руку. Граф коснулся ее тёплыми губами, потом повёл Сиэля к столу. Сплетения огненных языков бликовали в стекле бокалов, наполненных вином. — Итак… За единство волчьей крови. — Граф поднял бокал. — За единство волчьей крови, — тихо, но решительно повторил Сиэль. Темно-красная жидкость как-то особенно обожгла язык и горло, согрела и немного расслабила сжавшуюся грудь. В граммофоне звучал вальс, наполняя холодную тишину залы плавными, хрустальными переливами, точно шум дождя. Из-за портьеры выглядывал новорожденный месяц. У Сиэля он почему-то теперь ассоциировался с безмятежностью и невинностью, не знающей беды и слез. — Да, в этом замке нечасто услышишь звуки вальса, — с мертвенно тяжелым спокойствием проговорил граф. У Сиэля чуть дрогнули плечи, когда тот, подойдя своей уверенной, по-звериному неслышной походкой, тронул за талию. — Потанцуй со мной, — с мягкой повелительностью попросил он и покорно опустил веки. Сиэль не учился танцевать, но граф уверил, что в этом нет ничего сложного. Расправив плечи и высоко подняв подбородок, стараясь уровнять взгляды, юноша прилежно повторял шаг. Мысли занимал только подсчёт. Большой палец в такт шагам невольно гладил нежную тыльную сторону ладони графа. Напряженная спина скоро заболела, но он не обращал внимания, даже старался дышать реже. Граф не злился и не ругал, только изредка улыбался от чрезмерной усидчивости юноши. — Расслабься и не сжимай так сильно мою руку. На резком повороте дыхание совсем перехватило, но Сиэль удержался, не показав ни капли волнения. Постепенно доверяясь и позволяя графу вести, Сиэль почувствовал его ритм. Он быстро учился, как и всему и всегда. Волнение почти отступило, только с непривычки было тяжело дышать и немного кружилась голова. Рука на талии привлекла ближе. Тела почти соприкасались. Горячее дыхание задело губы. Темно-карие, отзывающие винной краснотой глаза переполнял голод. Запах графа, необъяснимая сила его обаяния пьянили крепче вина и пробирали частыми мурашками по рёбрам. Чуждое юношескому телу чувство насылало лёгкую панику. Но Сиэль справился с ней. — Пока лучше остановиться, — с дрожью выдохнул граф и крепче придержал Сиэля за талию. — Выйдем на балкон. От свежего ночного воздуха стало полегче. Граф, облокотившись на перила, смотрел в темную даль. Как бы он ни пытался скрыть, что-то его мучило, изгладывало душу, которую Сиэль научился безошибочно чувствовать. Юноша переминался с ноги на ногу, порываясь о чем-то спросить, но граф неожиданно заговорил сам: — Видишь ли, моя физиология тоже отчасти волчья. Волки любят один раз и на всю жизнь, пару им отыскать труднее, чем людям. К тому же я очень остро ощущаю несовместимость… по запаху, понимаешь? Если запах партнера мне не подходит, моментально начинается отторжение, вроде очень сильного дерматита. У людей такое тоже бывает, но крайне редко. Да, когда аллергия на конкретного человека. С одной стороны, звучит смешно… Несовместимость феромонов, может, слышал о таком? Он проговорил так торопливо, почти на одном дыхании, будто боялся, что Сиэль его перебьёт. — Да, ты здесь не первый, что уж!.. — продолжил он с некоторым раздражением, видя, что его готовы выслушать. — Одним я предлагал уйти сразу, понимая, что ничего не выйдет, а другие уходили потом, когда узнавали… — Они всё знали, и вы позволяли им уйти? — переспросил Сиэль, с трудом сопоставляя оба факта. — Да! А что мне было делать? — сиплым от недовольства голосом вскричал Михаэлис. — Нет, нет, Сиэль, я не монстр, не монстр и ни за что им не стану! Силой заслужишь только безропотное повиновение, но не любовь. А утопить свою тайну в чьей-то крови — знаешь ли, трусость. Конечно, все клялись, что никому ничего не расскажут, но… Кто-то наверняка проболтался. Да и что мне? Разве до них не болтали? Болтали и довольно. Выговорившись, он сделал глубокий вдох и подставил лицо прохладному свету месяца, словно хотел немного остыть. Сиэль встал ближе и прислонился щекой к его плечу.       Чистая постель в спальне графа, украшенная свежими, ещё блестящими от капель воды розами; густой аромат напитал воздух. Похотливая полутьма пробиралась под одежду. Сиэль не боялся. Почти не боялся. До этого еще никто не смел к нему прикоснуться, он вообще не представлял, что однажды сможет кому-то по-настоящему довериться. Стоя у кровати, он позволял графу расстегивать на себе камзол. Иногда тот, останавливаясь, молча поднимал серьезные, вопрошающие глаза, точно давал последний шанс передумать, запретить искушению подчинить себе обоих. Полностью раздетый, Сиэль смущенно, будто в первый раз, оглядел себя и инстинктивно прикрыл ладонями пах. — Скоро привыкнешь, — не пытаясь ни ободрить, ни утешить, бесстрастно повторил граф одну из своих роковых фраз и целомудренно прижался губами ко лбу. Смущение и страх первой близости для него были в порядке вещей и будто даже увлекали. Глаза, блеснув острым блеском, обыкновенно сощурились, чем все больше напоминали звериные. Пальцы, смакуя каждое прикосновение, тронули за плечо, обвели ключицы, рёбра, каждую косточку. Сиэль даже сейчас чувствовал его нетерпеливую дрожь. Рука скользнула по животу и плотно накрыла обе ладони. — Сиэль… Расслабься. Верь мне, — попросил он. — Я контролирую себя и ничего не сделаю против твоей воли. Голос согревал особенной, родительской теплотой. Недоверие к себе как к опасному, безмозглому животному огорчало как ничто другое. Он не хотел, чтобы юноша видел в нем угрозу. Руки с предельной нежностью, боясь стиснуть, ухватить слишком крепко, хоть как-то повредить, гладили юношеское тело. Сиэль сел на кровать, сдвинулся ближе к изголовью. Скользкий шёлк холодил кожу, усиливая озноб. Разгорающееся желание вступало в борьбу с естественным страхом. Мышцы живота поджались от сильной приятной щекотки. Что-то необъяснимое, подобно вину, опиуму, приворотному зелью, горячило кровь, выворачивало наизнанку душу. Перебарывая стеснение, Сиэль расправил плечи и оперся ладонями на кровать. Граф ещё оставался терпелив и благоразумен. Сняв одежду и аккуратно сложив на стул, он предстал во всем природном очаровании мужчины. Стройное тело, изваянное из одних только мышц и уже возбужденное, вызывало трепетный восторг. Сиэль хотел… Когда граф приблизился, внутри всё невольно сжалось. Он почувствовал себя неуютно маленьким и слабым. Граф не мог это не заметить. — Я буду очень осторожен, — взглянув в глаза, полушепотом пообещал он. — Всё хорошо, милорд. Я не боюсь. К Сиэлю вернулась уверенность. Он повернул голову, подставляя лицо гладящим рукам. Потом взял кончиками пальцев розу и медленно провел по груди графа, оставив блестящую дорожку капель. Задетые лепестками темные соски сразу затвердели. Подавляя вздох, граф стремительно приник к губам, и горячий долгий поцелуй прозвучал на них. Сиэль, набравшись храбрости, закинул ногу на бедро графа, потом сам взял его лицо в ладони и поцеловал. Язык обвёл губы, бесстыже скользнул в рот и, лаская, игриво увертываясь, сплёлся с чужим языком. Сиэль оторвался от губ и принялся целовать щеки, нос, глаза, снова возвращался к губам, мельком заглядывая в чёрные глаза. Граф полностью поддался, разрешая делать с собой все. Звуки поцелуев в тишине почему-то смешили. Звонко, пьяно засмеявшись, Сиэль уткнулся лицом в плечо графа. Обхватив за шею, совсем повис на нем. Голова сильно закружилась. Все внутри пробирало судорогой непередаваемо счастливого чувства. Не то от манящего запаха тела, не то от вина, или может, Сиэль все еще не мог поверить в происходящее. — Проказник… Мой маленький проказник, ох, что же делать с тобой? — смиренно и ласково сетовал граф, играя пальцами с твердыми точечками сосков. Ладони, согревая, гладили спину и ягодицы, кончики пальцев перебирали и массировали каждую косточку копчика, скользя к манящей ложбинке. Сиэль вывернулся игривым котенком, непременно побудив на охоту. Граф щекотал, ловил юркие руки, зацеловывал шею до красноты, до мурашек, до частого, сорванного дыхания, до стона, что юноша уже не мог сдержать. Оказавшись безвыходно подмятым под тяжелое тело, Сиэль наконец сдался. Он лежал, раскинув руки и ноги, маленький, раскрасневшийся, обмякший и изнурённый собственным куражом, как заигравшийся зверёныш. Неразвившиеся мышцы груди и плеч вздувались от перевозбуждения. Сил не хватало даже на стеснение. Нежные молодые черты лица, похожие на детские, исказила гримаса похоти. Его красота манила Себастьяна пуще запаха крови. На боку алыми бисеринками проступала царапина от шипов. Себастьян сглотнул подступившую слюну. Вид обнаженного, распутно открытого тела юноши возбуждал нестерпимый голод. — Хочу попробовать тебя на вкус, — произнёс Михаэлис, одуревая от одного только звучания своих слов. — Попробуйте… милорд, — позволил Сиэль, прерывисто дыша. Себастьян, едва касаясь губами кожи, спустился к его животу, слегка сжав ладонями дрогнувшие бедра, раздвинул посильнее. Миниатюрный член моментально среагировал на прикосновение горячего языка. Себастьян поймал его губами, слизал проступившие капли смазки. Затем снова принялся трогать губами и носом кожу паха и бёдер. Шелковистая, гладкая, она напоминала лепестки. Мальчик и сам пах розами, как будто впитал всем телом их аромат, будто красота и невинность его имела и запах, и вкус, и изысканности им не находилось равных. Приласкав губами нежную мошонку, он взял член, уже сильно напрягшийся, в ладонь и принялся нализывать нижнюю сторону. Это доставляло ему нескрываемое удовольствие. Граф устроился поудобнее на коленях; спина, мускулистая, в тугих, белых шрамах — истинно спина прирученного чудовища — соблазнительно изогнулась острыми позвонками. Самый кончик языка иногда задевал уздечку. От непрерывных тягучих движений Сиэля извернула волна крупной дрожи. Себастьян, продолжая сжимать член рукой, поднял голову: юноша почти не дышал, сжимая в кулаках ускользающую простынь, смотрел в потолок. А он всё такой же гордый, такой же смелый, такой же невинный… — Милорд… прошу вас, позвольте мне… — перемогая стыд, выдавил он из себя и раскинул худые, покрасневшие ноги. — Потерпи. Голос Себастьяна выдержал холодную повелительность, хотя внутри все вскипало. Мольба юноши только разжигала жажду. — Потрогай меня. — Себастьян отнял от простыни тоненькую, побелевшую от напряжения руку, умоляюще глядя, прижал к губам и опустил себе на пах. Юноша чередой быстрых, судорожных движений приподнял голову, снова лёг, придвинулся ближе. Рука дрогнула от непривычного ощущения, но не соскользнула. Член Себастьяна мощно пульсировал. Граф не стеснялся. Он и сам отчётливо сейчас представлял свою крупную, твёрдую плоть, представлял, каково мальчику первый раз такое видеть, стыдить себя за волнение и пурпурный румянец. Искушение сотворяло в мыслях картины неповторимо грешной сладости. Сиэль сам уже был на пределе и почти ничего не осознавал. В припухших нечеловечески синих глазах — вожделение, дикое, слезное, доверчивое, сжигающее все вокруг и изнутри. Оно приобретало множество оттенков. И ни с чьим другим этот взгляд не мог равняться! Ничей другой взгляд не мог так безумно манить и тревожить! Сиэль двигал рукой и, придвигаясь ближе, пытался тереться влажным членом о бедро Себастьяна. Он, наверное, сам не заметил, как оказался снова уложенным на спину. Масло пролилось на живот душистой прохладой. Бережные, умелые пальцы снова приласкали член, помассировали промежность, пробираясь к самому нежному, горячему, беззащитному. Лицо Сиэля напрягалось в ожидании, он сильнее раздвинул ноги. Палец обвёл девственно узкий, туго сжавшийся анус. — Ну же, расслабься. Это всего лишь мои пальцы. Ничего страшного я не сделаю, — уверил Себастьян с тёплой улыбкой. — Вот, возьми меня за руку. Юноша схватился за пальцы протянутой свободной ладони и крепко сжал, точно пытался перенести на руку все напряжение. Тёплый палец, продолжая круговые поглаживания, проскользнул внутрь. Как горячо, как тесно, как прекрасно… Узкие стенки плотно обхватывали, но вытолкнуть не пытались. — Все хорошо? — участливо спросил Себастьян. — Да, милорд, — чуть дыша, прошептал Сиэль. Манящий трепет в широко распахнутых синих глазах значил ту самую хрупкую грань между грехом и умирающей невинностью, между навязчивой, надуманной болью и подступающим удовольствием. Палец проник глубже, принимаясь с увлечённой аккуратностью щекотать и массировать плотную выпуклость, пока Сиэль не закатил мутнеющие глаза. Сквозь влажные покрасневшие губы рвано выбилось дыхание. — Вот так, мой мальчик, вот так… Мысли Себастьяна занимал только он, его мальчик, его цветок, его хрупкое, великодушное божество. И Себастьян готов был все отдать ради его наслаждения и радости и растерзать любого, кто вознамерится причинить ему боль. Себастьян встал на колени, показав всего себя. Тяжелый, налитый кровью член дрогнул в предвкушении. — Не бойся. Это будет слегка непривычно, но я все сделаю как можно аккуратнее, — пообещал Себастьян, держа за руку. Добавив побольше масла, он подхватил Сиэля под колено. Головка уперлась в отверстие — оно и впрямь ощущалось опасно узким и нежным, как и сам мальчик. Почувствовав распирающую боль первого проникновения, Сиэль прикусил губу, но даже специально убрал руки под спину. Доверился. Дыхание застыло на раскрытых губах. Себастьян мягко, но настойчиво надавил бедрами, и скользкая плоть почти целиком погрузилась в раскалённую тесноту. Крайняя плоть больно натянулась книзу до предела. — Тихо, тихо, тихо… — часто шептал Себастьян, больше сам волнуясь. — Не больно, не больно, уже не больно. Сиэль старался дышать ровно. Себастьян, бдительно изучая его лицо, не шевелился. Постепенно привыкая, Сиэль нетерпеливо выгнулся навстречу и поджал ноги. Доверчиво расслабленный, он нервно облизывал губы. Глаза горели в сладостном опьянении. Осторожные движения мужского органа, углубляясь, пробуждали, сильнее и сильнее распаляли внутри что-то запретное, волшебное, казалось, вовсе не существующее. Будто сакральное единение двух тел воскрешало древнюю, могучую силу. Тягучее сладкое тепло, как мёд, текло по животу, по коже, по крови. Сиэль попробовал приподняться, но тут же упал, словно провалился в кружащую голову бездну остановленного мгновенья. Страх, наверное, когда-то существовавший, позабылся, уступая место беспредельной эйфории. Все тяжкое, долго терзающее, оставило. Тело и душа словно переживали второе рождение. Наслаждаясь этой лёгкостью, Сиэль смеялся безумным, задыхающимся смехом. Дыхания не хватало. Он не владел собой. Стремясь каждой клеточной тела прочувствовать Себастьяна, раскрылся всеми костями, мышцами, всей душой. Всецело отдался ласкам, покорился могуществу любовника-зверя. Тьма сгустилась перед глазами, пропитала рассудок, наполнив только жаром скользких тел и крепкой, как ви́ски, горечью. Иногда Сиэль открывал глаза: Себастьян, нависнув над ним, толкался часто и яростно. Мокрые от пота пряди волос налипали на лицо. Лицо это, заострённое в тяжком напряжении страсти, ясно рисовало сущность любви голодного зверя. Белые, неестественно острые — как удавалось раньше не замечать? — зубы сжимались в оскале. Глаза горели жадным желанием обладать, упиваться, съесть… И это заражало, будоражило собственный голод. Ноги жадно стиснули крепкие, узкие бёдра. Чувства стремительно высвободились из многолетних тисков и обратились страшной, сокрушительной энергией. Слияние крови двух подобных начал сотворило какую-то дьявольскую алхимию. В ушах Сиэля, не умолкая, звучал собственный стон, переходящий в рычание. Рывком проснувшейся силы юноша перевернул любовника и крепко сжал бедрами. Близость переросла в настоящую борьбу. Скалясь от пронзающего чувства плоти внутри, Сиэль скакал, бился, выгибался всем телом, углубляя движения до болезненно-сладкого предела. Себастьяну оставалось покориться и только ударами бёдер подхватывать ритм. Но запахи в заветном смешении, крепче опиума, одуряли обоих. Себастьян предупредительно оскалился и, рванувшись навстречу, обхватил строптивое тело, повалил набок и принялся с голодной яростью вдалбливаться. Сиэль ответил исступленным криком наслаждения, боли, страсти — всех чувств, вскипевших и накрывших мощной волной звериного неистовства. Обхватывая за плечи, за горло, царапая покрытую шрамами спину, он вырывался и снова, нападая, прижимался, бился бедрами о бёдра. Звериная слабость оказывалась побеждённой, стоило только ее показать. И Себастьян снова оказался осёдланным. Хотелось неизъяснимо большего, хотелось принять его сильнее. Податливые стенки растревоженного нутра конвульсивно сжимались, пульсировали в ритм загнанного сердца. Наконец взявший верх Себастьян победно зарычал, толкнувшись сильно и глубоко, замер, зажмурился до слез. Он готов был буквально разорвать юношу от страсти, которая в свою очередь разрывала и того. Отринута нежность. Движения всё более мощные, рваные, безумные. Тела — всё ближе, сплетались одним рычащим клубком. На губах — один на двоих соленый вкус крови. Зубами, когтями поочерёдно вырывали инициативу друг у друга, боролись за право обладать. Совершенно потерявшие контроль над собой души поверглись в водоворот греховных наслаждений и безумств. Сиэль на несколько секунд потерял сознание. Очнулся опять придавленный раскалённым мокрым телом. Ноги, окоченевшие в судороге, обхватывали жилистые бока. Эхом в ушах, будто где-то вдалеке, отдавался собственный стон. Тихий, тоскливый, перебиваемый сорванным дыханием. Сиэль не верил, что это и есть его голос. В глубинах тела то запретное, прирученное трением упругой плоти, вдруг сжалось в приятнейшем спазме. Низ живота то немел, то, сокращаясь всеми мышцами, прилипал к костям. Что-то стремительное, разрывающее теплом и щекоткой, овладело нутром, превращая в один оголенный нерв. Впившись ломкими пальцами в чужие плечи, Сиэль выдавил из себя надсадный стон, и в глазах опять стало темно. Себастьян, довершив его экстаз несколькими короткими толчками, аккуратно улёгся набок. Тяжелые дрожащие руки, продолжали гладить по спине. — Милорд… вы ведь не..? — Голос Сиэля вздрагивал, как и всё тело, не покорное опьяненному мозгу. Спутанные мысли плохо восстанавливались. Наступило облегчение, которое обычно следует после тяжелого, дурманного забытья. — Ничего, — отдышавшись, устало улыбнулся Себастьян и поцеловал Сиэля в лоб. — Я с тобой, я вижу, чувствую тебя, ты здесь, рядом… Уже одного этого мне достаточно. — Позвольте, я помогу вам? Сиэль, взглядом испросив разрешения, протиснул руку между скользкими животами и обхватил член. Себастьян довольно зажмурился и лёг поудобнее. Рука ещё дрожала и слабо слушалась. Верными движениями сжимая и растирая головку, Сиэль быстро довёл его до пика наслаждения. Себастьян, напрягшись, прошипел; ладонь, гладящая затылок, инстинктивно вцепилась в волосы. Пахучая сперма брызнула из содрогающегося члена сильной, прерывной струёй на грудь. В спальне стояла липкая духота. Некоторое время просто смотрели друг другу в глаза и тяжело дышали. Даже не говорили. В лицах обоих томилось хмельное, усталое раскаяние, как после рокового поступка, с которым не сразу можно примириться. Всё, что осталось, — невидимая, прочная нить, связавшая навсегда. К добру ли, к худу? Не было сил думать, только в засыпающей голове почему-то вертелись именно слова Себастьяна о проклятье, которое неправильно считать злом. В эту ночь они уснули вместе, укрывшись с головой одеялом, словно боялись, что первый луч солнца разлучит их, как без потворства выжигает любое зло.       Наступили совершенно новые дни, счастливые и спокойные. С души Сиэля будто свалился камень. Графу больше нечего было скрывать. Казалось, ему и самому стало легче: он уже не избегал прикосновений. С отцовской нежностью позволял Сиэлю, пригревшись вечерами у камина, засыпать у себя на коленях. Сдержанные ласки гордого графа являлись украденными поцелуями в саду, но звериная дерзость не могла долго томиться. И тогда вдруг, совершенно неожиданно, Сиэль оказывался крепко, нетерпеливо объятым сзади, подхваченным на руки или укушенным в шею в порыве неуемной игры. Сердце привыкало к самобытным манерам графа и больше не замирало. Сиэля переполняло счастье, что он наконец обрёл то, чего мучительно не хватало, однако беспокойство за графа не оставляло. Сиэль искренне желал, чтобы Себастьян научился чувствовать себя свободным, чтобы перестал опасаться людей. Безумно хотел хоть что-нибудь для него сделать, хоть как-то помочь. Каждое утро Сиэль поглядывал на календарь, и на душе скребли кошки. Граф всё чаще ходил озадаченный, старался скрывать от него мрачнеющее лицо. — Милорд, что вы будете делать? — решился наконец спросить Сиэль после завтрака, устав оттягивать важный разговор. — О чем это ты? — не понял Себастьян, искренно безмятежный и улыбчивый, и привлёк к себе, отгоняя напрасную тревогу. — Снова прикуёте себя? Сиэль спросил так решительно и прямо, что пожалел. Граф длинно вздохнул и крепче, до хруста сжал сомкнутые в замок пальцы. Улыбка осталась на его губах, но взгляд наполнился тяжестью. — Придёт время. А там что-нибудь придумаем, — отрывисто проговорил Себастьян. — Мы решим, что с этим делать, или судьба решит за нас — иногда так надо, Сиэль. А пока давай просто поживем. Сиэль всегда ненавидел такую позицию, и только теперь стал хорошо понимать ее. Конечно, Себастьян хотел насладиться последними днями перед неутолимой болью и бессонницей. Приступы настолько выматывали его, вытягивали все силы, всю душу, что он едва успевал восстанавливаться, и снова… Снова запрётся и снова прикуёт себя — нечего и полагать, просто он видел, как Сиэль к этому относится, не хотел его огорчать. Но что ещё он мог сделать? До полнолуния оставалось, по всем подсчетам, четыре дня. Болезнь давала о себе знать. Граф много спал, опять пристрастился к опиуму, расчесывал докрасна кожу, чаще просил закапать себе в глаза. К ночи боли в костях усиливались, Сиэль делал ему горячую ванну — немного легчало, по крайней мере, Себастьян расслаблялся и переставал стонать. Наутро юноша замечал на его голове ещё несколько новых седых волос. В этом было что-то скорбное, волчье и… родимое. Темнеть на улице начинало заметно раньше, остуженный за ночь воздух не согревался, даже дышать стало больнее — веяло осенью. Ближе к вечеру граф попросил прогуляться: при лежании на месте боль одолевала совсем. Его беспокоила нога, он сильно хромал, но, как бы Сиэль ни уговаривал, не соглашался взять трость. Так забавно и грустно превращался в капризного старика. Они шли в сторону леса, Сиэль не спешил, позволяя графу на себя опираться. Сосны, окрашенные сумеречной синевой, стояли в мертвом затишье, даже волчьего воя сегодня не слышалось, только одинокая сова, напугав глухим гугуканьем, зашевелилась на ветке мягкой лесной кошкой. — Не могу больше идти. Дай передохнуть, — тяжело дыша, попросил граф. Остановившись, взялся за сердце. Что-то странное в нем насторожило, заставило занервничать. Глаза потемнели, взгляд как-то слишком неестественно сосредоточился. — Милорд, что с вами? Вам плохо? Давайте вернёмся домой. — Сиэль обеспокоенно потянул его за руку. Тот не реагировал. Морщась от боли, попробовал размять шею и плечи. Капилляры в глазах лопались, покрывая густой кровавой сетью. Сиэль услышал, как заколотилось его сердце. Медленно раскрыв рот в немом протестующем крике, граф резко выпрямился, оттолкнул его руку и поднял голову. — Милорд? — позвал Сиэль в недобром предчувствии. Кончики пальцев похолодели. Он суетливо оглянулся, как преследуемый, и тоже посмотрел на небо. Сердце оборвалось. Освещая дымное кольцо туч, луна зловещим белым глазом глядела из-за вершины сосны. Как?.. Почему сегодня? Где же он просчитался? Неужели даже никто из слуг не вспомнил?! Сиэль будто врос в землю и, заворожённый немыслимым, грозным явлением, смотрел, как граф неторопливо, грациозно расправлял плечи, грудь его на глазах стала раздвигаться, натягивая и разрывая ткань сорочки. Пуговицы жилета поочерёдно отскочили. Страшно побледневшее лицо исказила гримаса боли, но крикнуть он больше не мог, только, открыв перекошенный рот, хрипел — тихо, непрерывно, жалобно, как смертельно раненый зверь, обессиленный от предсмертных мучений. Спина со звучным хрустом ссутулилась и вытянулась, граф весь вырос, расширился в плечах и продолжал медленно расти, колени в несколько грубых, резких и, надо думать, болезненных движений вывернулись из суставов. Раньше Сиэль читал о вервольфах, изучал, слушал истории Себастьяна, верил, но никогда, никогда бы не представил, что испытываешь, наблюдая это вживую! — Сиэль… беги! — в последнем рвении покидающего разума успел прохрипеть Себастьян. Судорога отпустила челюсти, что сомкнулись волчьим оскалом, лицо сильнее заострилось и вытянулось. Сиэль, пошатнувшись, нетвердыми шагами отступил и стукнулся спиной о дерево. Сознание окутало какое-то ласковое предсмертное спокойствие. Он понял, что не чувствует ни рук, ни ног, что не сможет сделать и шагу больше. Смерть представилась холодной темнотой, которая через несколько мгновений наползет и неотвратимо накроет, а дальше… дальше не будет ничего. Одежда рваными кусками упала с голого, покрывающегося темно-серой шерстью тела. Два больших желтых глаза с холодным нечеловеческим любопытством смотрели на Сиэля. Существо, что недавно было графом, припало на передние лапы, вскинув узкой мордой, понюхало воздух. Сиэль не двигался и не дышал. Рассудок потихоньку трезвел. Он видит или полагается только на обоняние и слух? Может, бежать — плохая идея? Не лучше ли оставаться неподвижным? Зверь с явной злобой в глазах оскалился и зарычал. Потом, позабыв о Сиэле, поднял голову к выплывшей луне и затянул надсадный, пронзительный вой. Единственное и безрассудное понимание — бежать вонзилось в мысли. Сиэль помчался, не разбирая дороги и не оглядываясь. Погонится ли граф за ним? Не имело значения. Ноги не ощущали земли, Сиэль иногда думал, что летит, как вслепую пущенная стрела. Вой стих. Не было ли все это лишь дьявольским наваждением? Добежав до дверей, Сиэль со всей силы рванул на себя кованый засов: заперто! Он принялся громко колотить. Отперли Эмили и Баркли. По обреченно-перепуганным лицам стало понятно, что они обо всем уже знают. Девушка судорожно обняла Сиэля, стуча зубами и захлебываясь, принялась просить прощения. Остальные слуги, кроме Мартина, разбрелись по комнатам. Эмили принесла большую, запотевшую от пара чашу с пуншем и позвала на летнюю кухню. Свечей не зажигали. Сидели молчаливо, нервно и знобко. По стёклам застучали капли дождя. — Значит, он теперь… На всю ночь? — спросил Сиэль, обведя испытующим взглядом всех слуг. — Всю ночь. — Привыкший ко всему, Баркли бодро кивнул и тронул Сиэля за руку. — Ты бледный такой… Все будет хорошо. — Чего «хорошо»? — зло прогремел из-под капюшона Мартин. — Он первый раз сегодня увидел… Себя вспомни! И погибнуть ведь мог! А ты что? — Он посмотрел на Эмили. — Не твоя ли задача за днями следить? Девушка молча опустила голову, продолжая украдкой переглядываться с Баркли. — Оставьте. Ни к чему это сейчас. Какой смысл? — вздохнув, тихо осадил Мартина Сиэль. Посидев с ними ещё некоторое время, он отправился спать. В комнате, лежа на нерасплавленной постели, прислушивался к однообразному шуму дождя. Сна ни в одном глазу. Редко из леса доносился одинокий волчий вой — Себастьян. Сиэлю сразу становилось спокойнее. Он походил по комнате, прикидывая, сколько часов осталось до утра, попытался занять мысли чем-то отвлеченным. Измотанное сердце часто и гулко отдавалось в ушах. Сквозь звуки тихой, дождливой ночи послышалось что-то странное. Сиэль подошёл к окну и прислушался: несомненно голоса людей. В груди похолодело. К голосам прибавились быстрые, поминутно замирающие шаги, будто кто-то прятался. Сиэль выскочил из комнаты и помчался вниз, на летнюю кухню, откуда можно было увидеть двор. Предчувствия не обманули. Человек пять или больше шли вдоль сада, остальные, судя по голосам и шороху, рассредоточились небольшими группками по всему двору. Сложно предположить, сколько бы они ещё таились, но у кромки леса показалось какое-то стремительное движение. Компания, что направлялась в ту сторону, среагировала моментально. Раскатистый, характерный для ружья выстрел сотряс тишину. Возглавляющий поход почесал блестящую в темноте лысину и, подав остальным знак, двинулся вперёд. Пройдя около десяти ярдов, он снова прицелился в воздух. Сиэль сжал кулаки и весь затрясся от злости. — Эмили! В замок пробрались! Баркли! Мартин! — пытаясь докричаться, Сиэль бросился в коридор. Никто не отзывался. На кухне тоже никого. Будто замок вымирал под колдовскими чарами. Вечные потёмки в комнатах и коридорах теперь раздражали как ничто другое. Какого же черта?! В гневном отчаянии Сиэль схватил попавшуюся под руку кружку и швырнул об пол. Ощупью отыскав какой-то нож, спустился в вестибюль. Тяжелые засовы на двери с трудом поддавались. Руки холодели от роковой мысли: там, за порогом, — смерть, живое проклятье, пробужденное древними силами. Долго не раздумывая, Сиэль вышел на улицу и затрусил по чужим следам. Дождь резко припустил. Люди собрались одной большой толпой и неспешным широким шагом ступали вокруг замка. Некоторые держали в руках палки. Лысый мужчина, накинув чёрный капюшон плаща, освещал путь фонарем, а другой рукой придерживал на плече ружьё. Со стороны зрелище напоминало крестный ход. Заслышав совсем близкий волчий вой, толпа опять остановилась, но выстрелить не успели: нечто большое, чёрное, точно сам свирепый Гитраш, сверкнуло желтыми глазами из-за ежевичного куста, одним прыжком перемахнуло его и ринулось к замку. Сиэля оглушила череда выстрелов: уже не одно ружьё, а гораздо больше. Притаившись под яблоней, он зажимал уши и старался дышать ровнее, сердце, казалось, вот-вот разорвётся. Дрожь во всем теле не унималась. Вода с листьев тяжелыми ледяными каплями стекала за шиворот. Испугавшись выстрелов, зверь отпрянул, припал к земле и зарычал. Люди опять, будто бывалый, организованный полк в наступлении, быстро разбились на группы и разбрелись, исчезнув под покровом ночи. Окружили. Зверь, почувствовав тишину, вскочил на задние лапы и жутко взревел. Сиэль увидел огромную, клыкастую пасть, наверное, вдвое больше, чем у обычного волка. Вооруженный ружьями «авангард» с лысым мерзавцем во главе погнал зверя к заднему двору. Люди ничуть не пугались, только пуще возбуждались и ликовали, скандируя дикими голосами лозунги о травле волков. Трусливые шакалы! Нарочно стреляют, чтобы загнать его! Сиэль выскочил из-за дерева, машинально прижимая окоченевшие руки к голове. Душа металась, разрывалась на части, сердце замирало и, ожив, начинало колотиться с удвоенной силой. Бежать за ними? Нет. Он рванул в обход, чтобы срезать путь. Легкие перестали болеть, будто открылось второе дыхание. Взяв верх над разумом и осторожностью, мысли о Себастьяне заполнили душу, всё хрупкое существо. Воскресили. Сиэль не остановился, хоть и ничего не мог сделать против. Против загнанного к стене, отчаянно сопротивляющегося зверя, против разъярённой, вошедшей в раж толпы, против рвущего жилы выстрела у самого лица. Всё, что, царствуя в этой безумной ночи, сейчас окружало: замешательство, хохот, улюлюканье, ругательства, глухие удары по волчьему телу слилось протяжным гулом ада. Сиэль не разобрал, кто перед ним оказался, не разобрал, куда целился. Нож удивительно легко вошёл сквозь плотную ткань плаща в мягкость тела. Выдернуть оказалось сложнее. Обступившая толпа, должно быть, только сейчас осознала в чем дело. Сиэль твердо стоял на земле, тело продолжало потряхивать, но внутри стало тепло, совсем горячо, будто он выпил настоящего огня. На миг представилось, что именно так ощущает себя зверь, почуявший запах крови. Прямо в глаза смотрел лысый мерзавец, шумно дышал и хрюкал, уставший от быстрого бега. Тот самый, что нёс фонарь. Невменяемое, искореженное оспинами красное лицо кривилось в резких гримасах. Сиэль сразу узнал в нем хозяина лачужки, в которую как-то постучался… Кулаки сжались от досады, что ранить удалось не его. Рядом кто-то пошатнулся и глухо свалился на землю. Сиэль только сейчас почувствовал, что рука мокрая от чужой крови. Тугой затвор ружья угрожающе щёлкнул. — Ты… Ты сейчас умрешь, — отдышавшись, сказал вожак людской толпы и, торжествуя, добавил: — Выродки должны гореть в аду! — Выродки должны гореть в аду! — возрастающим многоголосым эхом подхватила толпа. Воздух задрожал, зазвенел и, казалось, заговорил вместе с людьми страшным голосом. Но вдруг все затихло. Измученный, забитый палками зверь, пока Сиэль отвлекал внимание, очувствовался, поднялся, слабо поскуливая. Передняя лапа была обожжена. Все, как один, внимательно следили, из толпы одиноко донёслось тоненькое дребезжащее хихиканье. — Смотрите! Волк-одиночка сейчас будет петь последнюю песню, — тем же противным голоском объявил тот, кто смеялся. — Позволим ему. Усевшись, зверь вскинул морду и прикрыл глаза. Вой взмыл вверх, к почерневшим вершинам сосен и гор, к самому небу, к древнейшему и могущественному волчьему божеству. Невероятно сильный и долгий, подвластный только груди настоящего вожака. Сиэль вдруг запрокинул голову и засмеялся. Луна расплывалась в повлажневших глазах. Огонь в груди неудержимо разгорался. — Ты чего смеёшься? — Мужчина с ружьем недоуменно озлобился. — Это не волк-одиночка поёт последнюю песню! — Сиэль, сдерживая смех, повернулся к нему. Этот человек был гораздо выше, но отчего-то казалось, взгляды их поравнялись. — Это вожак призывает свою стаю. Недоумение в лицах людей постепенно сменяло беспокойство. Четыре желтых глаза грозно светили из темноты. Лысый смельчак, заметно теряясь, направил ружьё и выстрелил. Волки, прижимая уши и выгибая спины, продолжали наступать. И справа, совсем рядом. Вот ещё и ещё… Когортой грациозных теней они тянулись из леса. Угрожающий рык приближался со всех сторон, стесняя людей в кольцо. Сиэль уже никого не интересовал. Он лег на землю и осторожно уполз в сторону, задев несколько пушистых лап. Сомкнув кольцо, звери, как по команде, кинулись на людей. Раздалось ещё несколько выстрелов. Два рычащих голоса оборвались скулежом и затихли. Человеческие вопли и брань мешались с лязгом клыков, что рвали одежду и мясо. Накалившийся воздух наполнился густым горьким запахом крови, мокрой шерсти и внутренностей. Крики слабели, наполненные ужасом поражения, и тонули в победном рёве волков. Сиэль зажал ладонями уши и отполз как можно дальше в траву. Нож давно потерялся. Земля содрогалась от топота людей, что, спасшиеся, бросились прочь. Дождь, кажется, стихал. Юноша успокоенно улыбнулся, лёг набок: волки, бросив рвать зубами убитых, покорно опустили хвосты и обступили нового вожака. Себастьян с возрожденными силами встал на задние лапы и приветственно прорычал. Безмерное чувство удовлетворенности и покоя вытеснило оставшуюся тревогу. Ноги гудели от усталости. Сильно клонило в сон. Желтый фосфорический взгляд обжег хищным повелением и вмиг отрезвил. Волки расступились, позволяя своему вожаку подойти к юноше. Сиэль приподнялся на локте, не мигая смотря широко раскрытыми глазами. Живот пробрало приятным холодом. Какое манящее безумие. Огромный половой орган зверя качнулся от возбуждения. Сиэль сглотнул, крепче сжал колени и попытался немного отодвинуться. Зверь издал довольное грудное рычание и, признав родной запах, принялся обнюхивать Сиэля. С особой жадностью трогал холодным, мокрым носом шею, лицо. Сиэль, продолжая смотреть в волчьи глаза, разжал смелеющие губы, и язык напечатлел на них теплый, шершавый поцелуй. Желанный запах пряной благородной горечи стремительно пьянил. Каждая клеточка тела наполнилась щекочущей легкостью. Сиэль лежал, закинув бессильные руки за голову. Зверь переминался передними лапами по его тяжко вздымающейся груди. Когти, способные немедленно впиться, мягко царапали кожу. Страшно шевельнуться. Волчье тело все равно оставалось прекрасным. Редкая шерсть покрывала рельеф сухих, плотных мышц пресса и груди. Пронзительный взгляд будоражил гордым, холодным желанием — забрать себе то, что принадлежит по праву. Этот зверь перед Сиэлем — Себастьян, его альфа-самец, его лорд, его возлюбленный, навеки связанный с ним кровью. Его и ничей более. Мокрый язык прикасался к коже, долго смакуя обожаемый вкус. Нетерпеливо зарычав, зверь рванул зубами сорочку и ткнулся мордой в промежность. Влажные, теплые прикосновения взбудоражили до судорог, заставив раздвинуть ноги. Язык продолжил бережно ласкать вставший колом член, приподнял мошонку и настойчиво попробовал проникнуть в узкую, истекающую желанием глубину. Сиэль взвизгнул и, теряя всякую волю, двинул бедрами навстречу сводящим с ума ласкам. Язык протиснулся глубже, с силой раскрывая трепетные стенки. Поднявшийся ветер холодил мокрую промежность. Запах возбужденного юноши распалял зверя, доводя до опасного предела, когда остановиться уже нельзя. Желтые глаза вспыхнули огнем безудержной страсти. Вцепившись зубами в рукав, зверь небрежно перевернул Сиэля на живот. Бесстрастное осознание судьбы было превыше бесстыдства, порока и страха боли. Зверь разодрал зубами сорочку. Юноша не сопротивлялся. Остро-едкая боль в шее, как разряд тока, пронзила позвоночник. И сразу усилилась другой — проникающей, неторопливо и настойчиво разрывающей неподготовленные мышцы. Твёрдая, невозможных размеров плоть, легко поборов сопротивление, заполнила неискушенное нутро. Слёзы брызнули из глаз. Тяжелое пушистое тело крепко придавило к земле, что невозможно было вздохнуть. Сиэль попробовал пошевелиться, но не мог, от боли будто парализовало. Неужели перегрыз спинной мозг? Неужели это конец? Зверь любовно зализал укус на шее — немного полегчало. Обхватив сильными лапами бока юноши, наполовину вытащил член и вонзился с удвоенной силой. Сиэль впивался судорожными пальцами в землю, вырывал с корнем траву, ломал ногти. Он надеялся потерять сознание, хоть ненадолго, но рассудок не покидал. Зверь остервенело долбился редкими, глубокими рывками, сильнее подминая под себя тело юноши, словно боялся, что кто-то его отнимет. Распирающая боль, подчинив себе все нервные окончания, заставляла крупно вздрагивать и сжиматься. Низ живота туго стянуло узлом твёрдых, пронзающих насквозь ощущений. Зверь, пристроившись поудобнее, прихватил зубами волосы на затылке и сменил темп. Загнанное дыхание обжигало кожу, спину щекотала жесткая волчья шерсть. Смиренный от бессилия, Сиэль расслабился и безуспешно попытался дотянуться до своего члена. Боль утихала. Или только казалось? Или это шок? Или он сходит с ума? Пах медленно наполнился сладостной тяжестью. Напряженные стенки ануса, привыкая, отзывались тягучим наслаждением. Оно нарастало, окутывало, накрывало ласкающей волной. Сиэль шире развёл ноги. Зверь, чувствуя любовника, выгнул спину, подхватил лапами под грудь, помогая под собой прогнуться. Сиэль, последними каплями рассудка сознавая своё распутство, с хрустом прогнул спину и сильнее подставился под удары благотворного звериного органа. Наслаждение набухало мощным пульсирующим сгустком тепла. Будто плотно стянутый узел в паху развязался, принеся долгожданное облегчение. Пронзая простату, зверь вгонял член частыми, бешеными толчками; дыхание рокотало в самое ухо. Утробно взревев, он обильно кончил. Сиэль в полубеспамятстве чувствовал, как его изнутри заполняет что-то большее. Узел медленно растягивал податливые стенки ануса, но от боли не осталось и следа. Крепкая звериная грудь гудела от удовлетворённого рычания. Чужое сердцебиение отдавалось в спину, как и крупные сокращения узла внутри отдавались по всему телу волнами оргазмов. Сиэля пробивала изнутри сильнейшая дрожь, мышцы до пронзающего жжения сводило немыслимыми судорогами удовольствия. Дышать стало невозможно, он лишь открывал рот, жадно пытаясь ухватить немного воздуха. Сколько бы он ещё так протянул? Может быть, смерть наступила бы быстро и безболезненно, утягивая в глубокий истомный сон. Полностью удовлетворённый, зверь вытащил член. Высвобожденный из-под тяжелого тела Сиэль подтянул под себя ноги. Чувство предельной усталости не позволяло ни о чем больше думать. Совсем ни о чем. Услажденный анус продолжал сжиматься в коротких спазмах. Затёкшая спина сильно ныла. Укушенное место горело, как после ожога. Студёный после дождя воздух обжигал кожу. Изнутри пробирал необоримый озноб. Сиэль с трудом перевернулся на спину. Где-то вдалеке выли волки, но гулкий стук в висках, как удары молота, почти ничего не давал расслышать. Жутко хотелось пить. Сиэль не представлял, как сможет сейчас подняться. Он даже не понимал, где находится. Понимал только, что засыпать нельзя, но все мышцы налились свинцовой тяжестью.

***

      Луна ярко и по-странному больно светила в слипающиеся глаза. Матёрый волк, гордо подняв хвост, степенной походкой вожака обошёл лес краем и остановился, чтобы объять призывным воем свои подлунные владения. Шерсть его линялая и потрепанная, в глазах — благодатная усталость мудрых, испытанных старин. Неподалёку отозвались. Вой ломкий, ещё не такой сильный. Волк вильнул хвостом, игриво примял лапами упавшую сосновую ветку, понюхал землю и бросился по следу на зов. Юный волк, совсем волчонок, стоял за ежевичным кустом, нерешительно выставив вперёд лапу. Гладкая шерстка серебрилась голубоватой сединой, точно первым инеем. Ярко-синие глаза — чистый лёд. Матёрый волк облизнулся и осторожно подошёл ближе. Волчонок с робким кокетством спрятал один глаз за веткой. Присев, ловко выпрыгнул из-за куста и повалился на спину. Волк дружелюбно зарычал, упал рядом на колючую, жухлую траву и попытался поймать зубами мягкую холку. Прыткий волчонок увернулся, поджал игривые лапы, тем только дразнил. И волк, одуренный азартом игры, напрыгнул на маленькое увёртливое тело и принялся трепать и покусывать. Сердце, как сутулая спина, изрубцовано, но под ним больше не воет тоска. Волчонок лизался, кусал воздух, часто дышал и повизгивал и, не уставая, отвечал неумелыми ласками. Бледноглазая, немая, за многие века ко всему притерпевшаяся луна мшистой накипью, брусничными каплями крови стлала вдоль кольца гор волчий след, который незваному гостю не увидеть и не найти.