Спасение для злодея

      Тодороки Тойя проебался по всем фронтам уже в пятый раз. В пятый-черт-возьми-раз!       Это судьба, это точно подлая судьба заставляет его сносить наказание за грехи все поколения Тодороки разом — за прошлое, будущее и... теперешнее.       Тойя хочет удариться головой об этот длинный обеденный стол, хочет укутать свое обожженное тельце в одеяло и по-волчьи завыть, хочет вскрыть вены, лишь бы не ощущать себя козлом отпущения.       Потому что, раз: он родился со слишком сильной причудой для слишком слабого тела, в отличии от Шото; два: сгорел в своем же огне, едва научился увеличивать его жар так, что даже Энджи придется для такого здорово напрячься; три: стал злодеем, являясь сыном первого Героя Японии и когда-то мечтая стать таким же; четыре: дал себя поймать...       ...поймать, чтобы пробить дно в пятый раз — влюбиться в-своего-младшего-брата-Шото. Тодороки Шото.       Тойю так дико тошнит от осознания этого факта. Лучше бы его сердце привязало себя цепями из неизвестного материала, который даже лазурному пламени не расплавить, к Шигараки. К Тоге. Да, их голова уехала вместе с шифером крыши уже давно, но они-хотя-бы-такие-как-Тойя.       А существование Шото мало того, что угнетает Тойю, так еще тот занял его место.       Этот идеальный с рождения младший братец, как масло в огонь — рядом с ним Тойя чувствует себя неполноценным, похожим на грязное пятно, по которому когда-то протоптался Энджи и хочет, кажется, наступить и сейчас.       Будто он какой-то психически больной монстр-инвалид по сравнению с почти-уже-Героем-Шото-которым-Тойя-когда-то-не-стал.       Но влюбиться в него — это тотальный пиздец, это край, это дно и просто задница.       Хуже быть не может.       Хотя... Тойя бы не зарекался. Он ловит себя на мысли, что для полноты картины не хватает того ледяного придурка Апокрифа, который больше похож на ледяную марионетку, чем на живого человека, в небрачных сыновьях Рей, что автоматически сделает его братом Тойи.       Тойя надеется, что это неправда, что тысяча и одна теория, которые основываются на схожести причуд — бред в их случае.       А то ещё окажется, что он с братом по линии матери так жадно целовался, впитывая в себя холод его губ.       Тойя как можно незаметнее поднимает глаза на мать, сидящую за другим концом стола, чтобы удостовериться в том, что она никак не может быть родительницей Апокрифа. В общем, Тойя не знает, убедило ли его что-то в скованной Рей или нет, но он успокаивается.       Тойя смотрит на глубокую тарелку с карри перед собой, видя лишь небольшую ямку в рисе. За все то время, около недели, что Тойя провел в... когда-то бывшем его доме, он так и не ел нормально.       Тойя просто не мог. Он вполне чувствовал голод, но пища с трудом проникала в глотку.       Он задержал дыхание, чтобы не сглотнуть, настраиваясь на хоть какой-нибудь героический поступок в своей жизни — доесть эту чертову порцию, чтобы не расстраивать мать, которая все так же вкусно готовит. Ну, Тойя плохо помнит, насколько хорошо она это делает, ведь в его детстве приготовлением еды занимались в основном домохозяйки, но, тем не менее, оценка вкуса к нежеланию есть не относится.       Тойя не желает расстраивать мать, расстраивать свою семью, которые дали ему шанс, спасли от смертной казни и даже от тюрьмы...       ...а еще Тойя не хочет быть ублюдком снова. Довыебывался уже.       Поэтому он неловко набирает левой рукой полную ложку риса, и в конце-концов, все же доедает обед, ощущая, как мать и братья с сестрой время от времени бросают на него осторожные взгляды.       На Тойю настолько часто пялились из-за шрамов, что он уже даже физически чувствует, когда на него поглядывают.       Когда Тойя заканчивает, в его голове щёлкает тумблер — нужно сделать последний рывок. И уйти себе спокойно в свою комнату, все еще сделанную под подростка. В ней так ничего и не трогали с момента его псевдо-гибели, и даже сам Тойя не знает, доберутся ли когда-то у него руки до того, чтобы что-то поменять.       Он силится не вздохнуть, медленно встает из-за стола, снова-чувствует-чужие-глаза-на-себе и бросает краткое, тихое «Спасибо за еду», что скребет обгорелое горло. Не создавая лишнего громкого топота и скрипа, уходит на кухню, чтобы помыть посуду.       И как только Тойю не видно в поле зрения других, он спокойно выдыхает напряжение, забившееся в легких, как будто существующий там пепел. Выдыхает и жар, и мурашки, и напряжение мышц, и дрожь.       Наедине с собой Тойе становится куда уютнее, чем со своей... семьей? Как странно произносить это слово по отношению к себе и ним после одиннадцати лет молчания.       У него все ещё есть такое ощущение, будто за ним следят, изучают, присматриваются и где-то на периферии, относясь, как к преступнику и убийце, боятся разозлить, а-то-вдруг-неуравновешенный-с-детства-братик-Тойя-решит-спалить-весь-дом?       Для семьи он все еще где-то злодей. Не Даби, но и не Тойя. Свой, но не очень. Для Тойи они — чужие-родные люди. Тойя никогда не думал, что внутри него будет бурлить что-то настолько противоречивое.       Но ему все происходящее на голову давит, и убежать от этого не выходит.       Настороженный и меж тем жалеющий взгляд Нацуо, что вначале метался между тем, чтобы обходить Тойю десятой дорогой или крепко-крепко обнять, сожаление и доброта в глазах Фуюми, которая первое время долго плакала в подушку по ночам, вспоминая состояние тела родного брата, детская заинтересованность и осторожность Шото, твердость, уверенность и печаль на лице Рей, которая, пожалуй, изменилась больше всех только после того, как потеряла ребенка. Но сын обжигающе живой и отпускать его на иной свет снова Рей не собирается. Пусть Тойя все еще её ненавидит.       Тойя разминает плечи, стараясь расслабиться, но больно натянувшаяся лишь недавно сожженная кожа возвращает его в действительность.       Он кривит уголок губы в ломаной усмешке, физически ничего не чувствует, и на том спасибо.       Тойя подходит к раковине и ставит туда посуду. Застывает. Думает, что нужно было взять у Шигараки рецепт «рук по-мертвому», чтобы сделать одну, прицепить себе на лицо, желательно суперклеем, и не делать фейспалм. Закатывает глаза, запрокидывает голову назад, и стонет с ненавистью к судьбе.       Ну, господа, и кто объяснит Тодороки Тойе, как мыть посуду, когда у тебя левая рука едва цела, а правая выглядит, как сгоревшее к чертям мясо?       Обнял, называется, папочку. Довыебывался, называется, пламенем. Неизвестно, как его руки вообще дожили до этого момента, но после того, как Тойя попытался убить Энджи, прижав его к себе максимально крепко и воспламенив всё свое тело, на нём осталось еще меньше живого места. Вот как просвет между пальцами в знаке «все окей».       Шрам на левой руке, вместо того, чтобы охватывать область чуть дальше запястья, теперь покрывает всю ладонь и добрую часть большого пальца, а с внутренней стороны, откуда чаще всего высвобождается огонь — особенно.       На правую руку слабонервным, беременным, детям и всем остальным людям лучше даже мимолетом не смотреть: кожа на ней настолько сильно сожжена, что стала почти черной, от неё невыносимо разит горелым мясом, раньше — даже дымом, а скобы скрепляют отмирающие слои между собой. Потому что здоровой кожи там нет. Во-обще. Пальцы — и те, как из крематория, а ногти на них никогда уже не отрастут.       Она выглядит, как уголь.       Правая рука не функционирует, поддержка работы прекращена, пожалуйста, обновите программное обеспечение и не выключайте компьютер до окончания установки.       Тойя пялится в потолок полуприкрытыми веками еще какое-то время, точно свято верит, что Бог где-то высоко увидит его взгляд, полный страданий, и снизойдет, дабы вымыть ложку с тарелкой, но потом все же крутит ручку крана. Несправедливо. В который раз. Но нужно сделать последний рывок и станет легче. Вот только сколько раз Тойя уже говорил эту фразу за сегодня?       Льется и шумит холодная вода.       Она выглядит соблазнительно.       Так и тянет подставить руки...       ...и избавить себя от этого бурлящего внутри жара навсегда.       Тойе хочется, чтобы лава в его венах превратилась в ледяную воду.       Он вздыхает, потому что это невозможно, но все же подставляет правую руку под поток. Остужает. Приятно. Тепло.       Но наличие все той же посуды, и все еще грязной, заставляет чертыхнуться, взять тарелку в правую руку, мочалку — в левую. И начать. Сжать пальцы сильнее, потому что стекло скользит из-за воды. Тут даже нет моющего — ещё химии в и без того ужасно пострадавшем теле не хватало, тогда уж точно полный букет будет.       Тойе тяжело менять положение тарелки в обожженных пальцах, поэтому он пытается переложить её в левую руку, которая не так сильно болит.       Но та выскальзывает. С относительно тихим звоном падает в мойку, звякает о ложку. Тойя жмурит глаза, думая о том, сколько же шума причинил, а ведь после обеда планировал оперативно куда-нибудь самоудалиться. — Давай я, — слышит он где-то сбоку от себя и с молниеносной реакцией оборачивается. Широко распахнутыми глазами Тойя видит перед собой Шото с абсолютно спокойным, каменным выражением лица.       Так близко. Тойя снова вспоминает о том, каким маленьким был раньше его брат, а сейчас стал красивым парнем. Наверняка от девчонок нет отбоя. Инстинкт старшего брата играет где-то внутри Тойи, но дискомфорт рядом с тем, кого он, вроде как, ненавидит, проходит по телу мурашками. — Эм... — только и выдает Тойя.       Не успевает он прийти в себя, как Шото подходит еще ближе, заставляя отступить немного, осторожно и может-быть-даже-нежно обхватывает правое запястье Тойи пальцами, едва касаясь и следя за реакцией, а после отводит руку в сторону.       Тело Тойи покалывают иглы, а сердце стучит набатом только от осознания того, что к нему прикоснулся Шото. Осознания. Это он еще даже не чувствует прикосновение сгоревшим участком тела. Ух, чёрт. Что это еще за нахуй?       Тойя тупо следит за тем, как брат ставит в мойку свою посуду, берет губку из его левой руки, а затем чувствует, как из-за того, что пальцы переплелись на миг, начинает теплеть в груди.       Тойя переводит взгляд на лицо Шото. Сосредоточенное, ровное, с плавными чертами и даже шрам от ожога выглядит как-то аккуратно, когда Тойя осматривает его контур. Бело-алая челка обаятельно спадает на лоб, закрывает какую-то часть лазурного глаза с той стороны, которую видно Тойе. Шото идеален, — думает он. И это бесит, — пролетает сразу после в голове.       Ярость и обида вулканом поднимаются к горлу, руки нагреваются, но Тойя тут же глубоко вдыхает.       Шото-не-виноват-Шото-не-виноват-Шото-блять-не-виноват-в-том-каким-родился, — упрямо персеверирует Тойя, как бы на автомате, но меж тем заставляя свой мозг принять и обработать информацию, а не проигнорировать внутренний голос.       Тойя ненавидит себя за то, что обижался и злился, как пятилетний ребёнок на брата, который стал идеальным не по своей воле. Никто из них не мог выбрать, где и каким родиться, но Тойя все равно упрямо винил Шото в том, что он так хорош во всем, чего не мог сам.       Но Шото ведь действительно не виновен, так? И он ни в чем не упрекает самого Тойю, так что следовало бы уважать младшего брата за такое благородство, что ли, и вбить логику в свою тупую голову. — Тебе нехорошо?       Взволнованный, но все такой же тихий голос ставит грань между мыслями и происходящим. Тойя тут же смотрит на брата в недоумении и выгибает бровь. — Ты так шумно дышал и мне показалось, что тебе плохо, — какая-то фантомная нежная забота звучит в голосе Шото едва заметным оттенком, он пронзает насквозь одним лишь взглядом, наклоняя голову чуть вбок в ожидании.       Тойя прикрывает глаза, стараясь скрыть нахлынувшее волнение. — Нет, — сипло, но ровно отвечает он, — все в порядке. — Хорошо, — тот еще сильнее склоняет голову к плечу, чуть хмуря брови, а потом делает движение головой, чтобы откинуть мешающую челку, и Тойя на миг замечает, как красиво смешиваются между собой белоснежный и красный. Вау...       Тойя хочет заговорить с ним. Заговорить с Шото. Тот уже начал, ну же, Тодороки Тойя, продолжи, найди тему, пока-он-стоит-рядом.       Мысли мечутся от чего-то невинного и повседневного, до «какой же ты, блять, красивый» и «я блядски сильно тебя хочу».       Тойя сжимает руки. Больно. Вдыхает... Давай-забудем-что-ты-мой-брат-молю.       ...и выдыхает.       Голос Тойи покинул чат.       Но он, Тойя, все еще стоит тут рядом с Шото, как придурок, хотя мог бы уже давно уйти восвояси, и палит на свои ноги в тапках.       Хорошо, что брат тупит чаще, чем соображает, и ему это кажется нормальным. Все окей, так и должно быть. Мой старший брат просто снова завис.       Тойя разворачивается спиной к столу, обхватывая край пальцами левой руки, и думает, чего бы адекватного ему выдать.       Но Шото начинает быстрее: — Мама вкусно готовит, да?       Тойя моргает один раз, косится на вытирающего посуду Шото, который, можно было бы подумать, сказал это самому себе, и соображает в голове ответ. — Да.       Аж две буквы. Тодороки Тойя сообразил слово из одного слога, двух букв и двух звуков. Аплодисменты ему!!! Во второй раз, да. — С детства это замечаю, — Тойя ощутил болезненный укол, потому что он не обращал внимание на кулинарные навыки своей матери и считал это, как само собой разумеющееся, — но я все равно так много не знал о маме, — с некой грустью замечает брат, вновь заставляя Тойю задуматься.       Да, он тоже многого не знает. И не только о Рей, а и о Нацуо и Фуюми, и пусть даже Нацуо Тойя может понять с полуслова, прочитать все в его глазах и на лице, он наверняка не сможет сказать, чем тот увлекается, какую еду любит, какой у него любимый Герой и все такое.       Тойя понимает, что много чего упустил.       И с Шото он тоже, по сути, слишком мало знаком. — Я тоже, на самом деле, — задумчиво, тихо говорит Тойя, лишь бы как-то продолжить этот диалог, — я был идиотом и не видел ничего... — эти слова режут горло, словно ножом, но Тойя вынужден признать то, что они не столь абсурдны и имеют большой смысл.       Просто сказать это сложно. И просто не только Энджи, Рей, Нацуо и Фуюми виноваты в том, кем сделали Тойю, потому что каждый человек несет ответственность за свои решения и действия. Тойя — не исключение, кем бы там ни был его папочка.       Шото перед ответом тормозит, думая, метафора ли про слепоту... похоже, да. Тойя близорукий, он всегда ходит с прикрытыми глазами и часто щуриться, но он не слепой. В конце концов Шото лишь кивнул, и Тойя искоса заметив это, выгнул угол рта в кривой улыбке. Значит, даже младший брат считает его мудаком. Вау, докатились... ° °       Шото слышит за дверью чужие шаги сразу нескольких пар ног. Его мышцы напрягаются под одеждой, но лицо остается прохладно-спокойным.       Открывается дверь. На пороге кухни стоит его отец, которого Шото то ли готов простить, то ли нет. Хочется просто забить на это прощение.       Энджи отходит в сторону и его широкая спина и плечи больше не закрывают ещё одного пришедшего. Взгяды четырех пар глаз впиваются в парня.       Шото сказали, что он — его брат.       Однако Шото помнит образ беловолосого мальчика, который тогда казался уже взрослым, потому и крутым, зло сверкающего на него неоново-бирюзовыми глазами.       Вот. Вот какой его старший брат.       Шото тяжело поверить в то, что тот — злодей. В то, что мальчик повзрослел, когда-то бледная кожа теперь состоит из шрамов, а глаза — как два озера с серной кислотой.       Шото видит не родного человека, своего брата, а абсолютно незнакомого парня со специфической внешностью и ярлычком «злодей».       У Шото всегда были проблемы с тем, каким образом на что-то реагировать, кого-то воспринимать и внезапное появление человека, у которого от знакомого Шото брата остались только белый цвет волос и имя, вводит в ступор.       Тойя Тодороки — незнакомец. Шото отмахивается от «злодей», как от мухи. Он изучает Тойю, наблюдает, подмечает, и, делая это каждый раз, словно пытается понять смысл какой-то огро-о-омной книги, где все термины научные, на латинском и кривым почерком.       Выходит медленно. Но интересно.       Его чувства к Тойе постепенно подогреваются, детский интерес вскипает пузырьками в венах, но разливаются грустью, когда Шото видит его печальное, уставшее лицо и одинокий океан в глазах.       Шото даже не помнит, чтобы Тойя улыбался, хотя из-за шрама возле уголков рта кажется, будто он делает это всегда.       Но Тойя все время лишь ухмыляется, усмехается, и то кисло и криво, точно выжимает это из себя.       Шото даже не видел его улыбки в детстве. Ужасно... его-это-не-устраивает.       Нужно что-то сделать. Поэтому сразу после согласия на слова Тойи о том, что он был слепым идиотом, Шото решается сделать то, что не делал ни разу в жизни. Пошутить.       Смелое и крышесносное решение. Непосильная для Шото задача. Интересно, насколько комично выглядит шутящий айсберг?       Но Тойя стоит этих адских усилий, хотя проще забраться на самую высокую точку мира и спрыгнуть оттуда. — Знаешь, однажды я, — мягко начинает Шото, прощупывая почву. У Тойи сердце падает в пятки и вмиг начинает биться так шумно, что, кажется, этот стук слышен во всем доме, — решил признаться девушке, которая мне нравилась, — на вдохновленном выдохе произносит Шото, осторожно косится на Тойю, у которого внутри больно кольнуло, и тоже поворачивается спиной к стене, чуть приседая на столешницу, — у меня плохо с... коммуникацией. Я не умею... признаваться в чувствах, — на самом деле даже подбор подобных слов с трудом дается Шото, — поэтому я прочитал какой-то совет в интернете, что можно выучить или написать какой-то стих или типа того, — Шото мило улыбнулся, на миг уходя в воспоминания, — я написал хайку. Рассказал наизусть. После урока, представь! Она, конечно, впала в ступор, и только поговорив с Фуюми после я понял, что это было определенно худшим моим признанием из всех, что еще будут, — неловко посмеивается Шото и смущенно потирает запястье руки.       Тойя пытается обработать поток эмоций, что волнами нахлынули на него одна за другой во время этого короткого рассказа. Умиление, мысль о том, что это — такое отличное признание, тупое, да, но Тойя уже чувствует, что отдал бы все за то, дабы младший брат написал и прочитал ему стих о своих романтических чувствах, но так же в его груди брыснули ревность и обида.       Но все эти чувства падают куда-то вниз, к ядру земли, когда Тойя осознает, что Шото рассказал ему что-то о себе просто так, внезапно, интересную и, в какой-то мере даже личную историю из жизни. Кстати, с чего бы?       Однако, как бы там ни было, это заставляет Тойю ласково улыбнуться, а потом фыркнуть в кулак от щекотливого чувства в груди. Фантазия слишком ярко рисует Шото, читающего в классе вокруг своих одноклассников стихотворение личного написания с серьезным и невозмутимым выражением лица для удивленной девушки.       Вау, блять, ахах. Нет, серьезно забавно. Просто возьмите его деньги, Тойя хочет это увидеть! — Ты даешь... — мотает головой Тойя, усмехаясь.       Шото с довольной улыбкой пожимает плечами. Он-сделал-это-он-заставил-Тойю-искреннее-улыбнуться. Как красиво и мягко растянулись эти губы, как заблестели глаза...       После короткого молчания покрасневший в щеках Шото серьезно спрашивает: — А тебе кто-то признавался в любви стихотворениями?       Тойя тут же стихает, чуть не физически давясь смехом, и отнимает кулак ото рта. Медленно переводит распахнутые в изумлении лазурные глаза на брата.       Их форма красивая, острая, какая-то даже кошачья. Шото нравится, очень нравится, даже дыхание перехватывает. Он хочет видеть глаза Тойи... так... близко. Как можно ближе. — Э-э-э... — после паузы, во время которой мозг Тойи перезагружал систему, тихо тянет он.       Нет, серьезно, Шото пялится так пронзительно, почти поедая взглядом, что в серьезность его вопроса остается только верить. И сглотнуть, потому что этот зрительный контакт возбуждает. — Ну... нет. На самом деле, я плохо представляю Апокрифа, сидящего на ледяном троне с бумагами и пером Ястреба в руках, который пишет мне поэмы, — голос Тойи вдруг стал низким, завороженным, и он говорил то, что приходило в голову, не фильтруя. — Кто-кто? — вскидывает брови брат с этим по-детски заинтересованным невинным лицом, и это-так-мило, что Тойе кажется, будто его вот-вот удар хватит. — Угх, да забудь, — шипит он, закрывая лицо рукой и хмурясь. Между бровей Шото появляется морщинка, он чуть сильнее наклоняет голову и челка двигается в такт. Обворожительно. Сам Бог должен освободить свое место Шото, думает Тойя, косясь на брата из-под пальцев.       Сердце бьется чаще, внизу живота что-то медленно сворачивается. Он сильнее сжимает свободной рукой столешницу. — Мой напарник, скажем так. Ледяной тип. М-...мутил с ним, — сквозь зубы все же поясняет Тойя.       Голос звучит неузнаваемо сипло и Тойя надеется, что глупый младший братец этого не заметил.       Шото отворачивается, утыкается взглядом в пол с невероятно сложным лицом.       Тойя тихо выдыхает, когда невероятно-божегосподи-тяжелый зрительный контакт разрывается, и выжидает несколько секунд. Потом тыкает в щеку брата обожженным пальцем, спрашивая: — Эй, статуя, у тебя экзистенциальный кризис что ли?       Тот моргает. — Что? — Ты чего завис? — Твой парень может менять форму льда и превращать его в трон? — медленно и с какой-то нечитаемой нотой в голосе интересуется Шото.       Тойя вздыхает. Ну боже, ребенок... — Насчет трона не знаю, просто так ляпнул, но он может менять форму льда до малейших деталей. И, кстати, он никогда не был моим парнем, у нас свободные отношения, — Шото начинает поднимать взгляд на Тойю, а тот тут же добавляет, махая руками: — и, прошу, просто загугли, что это! Мне лень объяснять.       На самом деле даже Тойя не может не признать, что лед Апокрифа выглядит круто, однако лицо брата выглядит ещё более сложным, словно он читает книгу по высшей математике, и это заставляет начать волноваться.       Младший брат нужен Тойе живым, взорвавшийся системник ни к чему. Тем более, Тойя не знает, как можно будет обьяснить поломку младшего Тодороки полиции и семье. Мол, ляпнул про трон изо льда, а Шото задумался и его голова взорвалась? Отбито... — Я тоже... хочу научиться так. Это полезно, — неспешно и все ещё как-то отрешенно произносит наконец-то Шото, и Тойя наигранно вздыхает, — так я стану еще лучшим Героем... — говорит брат сам себе.       Тойя тут же смотрит на него. Несколько секунд, не моргая — Сотриголова отдыхает.       Точно. Шото же... Герой. Которым Тойя не стал. Он тот, кем Тойя не смог быть. И это... обидно, однако какой из Тойи был бы борец со злом, если он не победил зло в себе?       Тойя, глядя на свою правую руку, вспоминает все то чувство безысходности и страха, которые ощущал до того, как сгорел.       Интересно, Шото смог бы его спасти тогда, имей он возможность?       Тодороки Тойя, ощутив оттенок вкуса нормальной жизни, только сейчас осознал, как же ему нужно спасение. До сих пор. Именно от Шото, чтобы вырвать все плохое с корнем.       Ему нужно успокоить того тринадцатилетнего мальчика, что до сих пор держит обиду, злость и слезы на идеального младшего брата внутри.       Тойе чертовски сильно нужен Шото. Прямо сейчас. — Да, ты прав, — глухо отвечает Тойя, опуская руку и впиваясь взглядом в пол, снова, — я уверен, у тебя получится, — на губах Тойи играет подбадривающая улыбка, но Шото, приподняв брови, смотрит на него не из-за этого.       Голос Тойи подрагивает, и внутри Шото что-то содрогается точно так же. Он молчит некоторое время, подбирая нужные слова, чтобы описать все свои чувства, которые накопились за всё время пребывания Тойи здесь. — Да... да, так я смогу спасти ещё больше людей, — осторожно начинает Шото, уже разглядывая свои руки, — я хочу защитить еще больше таких людей, как ты, Тойя, — серьезно произносит он, и Тойя удивленно смотрит на брата. Эти слова задевают что-то внутри, — от таких, кем был наш отец. Это ужасно... то, что он сделал с тобой. Теперь я понимаю, почему люди становятся злодеями и хочу помочь им.       Шото никогда не был тактильным человеком, но он ощутил сильное желание прикоснуться к обожженной руке Тойи, переплестись с ним пальцами, будто это могло дать какую-то поддержку и чувство ещё большего взаимодействия. И Шото, конечно же, делает это без смущения, пока у Тойи внутри что-то взрывается, растекается чем-то непривычно теплым. — Мне очень жаль, что я не смог помочь тебе, Тойя, — Шото упирается твердым, серьезным взглядом в Тойю, и тот тихо сглатывает. Как-то слишком. Чужие пальцы сжимают его собственные. — Я действительно хочу вернуть тебя к жизни. Хочу, чтобы ты забыл все произошедшее с тобою зло.       Шото, без тени сомнения говоря все это, подступает к Тойе, оказываясь совсем рядом. У того сердце застывает, как запуганный зверёк, телом он вжимается в стол и отстраняется назад, а пальцы судорожно обхватывают столешницу, пока Шото кладет свои руки по сторонам от Тойи. — Ты выглядишь таким подавленным, я не могу спокойно смотреть на это, — произносит Шото умоляющим полушепотом, сокращая расстояние между ними еще сильнее, чуть ли не наваливаясь и глядя прямо в глаза как-то по-особенному. Шото-так-близко-так-так-так-блять-близко.       Тойя чувствует, как пылает внутри, как жар скользит по рукам и плечам, по ногам и вниз по животу к паху. Мелкие голубые язычки уже загораются на теле и с искрами гаснут, щеки, кажется, вот-вот сгорят к чертям, скобы расплавятся и потекут по коже или отпадут кусками. Сердце в приступе бьется о высоко вздымающуюся грудь.       Тойя боится даже дрогнуть, словно он спалит весь дом из-за одного неловкого движения.       В смущении он прикрывает рот тыльной стороной ладони, когда Шото приближается ещё сильнее, но-куда-уже-ближе, Тойе двадцать четыре, а не семнадцать, его поясница не выдержит таких наклонов. В жалкой попытке отстраниться сильнее, чтобы не сорваться, он поднимает голову выше. — Пожалуйста, скажи, что мне сделать, чтобы тебе стало легче? — умоляет брат, выдыхая горячий пар и наваливаясь на Тойю так, что тот может ощущать все его тело чуть ли не на себе.       Тойя ёрзает на месте, столешница под рукой плавится. Как только очередной дрожащий огонек на щеке вспыхивает и не гаснет, Шото накрывает её правой рукой и приятно охлаждает, после проводит указательным пальцем по раскаленным скобам и по стыку кожи.       Ему-нравится-ощущение-жестких-шрамов.       Это заставляет щеки Шото покраснеть и потереться пахом о пах Тойи. Тот, глядя на покрывшееся испариной лицо брата, с чуть рваными вдохами и прилипшими ко лбу кончиками волос, задерживает дыхание. Шото снова приходится охладить чужую кожу и, мягко отстранив руку Тойи от залитого ярко-алой краской лица, вкрадчиво и с вожделением протянуть: — Ну, что я должен сделать для тебя, брати-ик Тойя-я... — в момент между губами Тойи и Шото остаются жалкие несколько миллиметров.       Тойя чувствует, как его спину крепко обхватывают сильной рукой, как младший брат выдыхает в его губы и как переплетаются их пальцы.       В горле встает ком, речь теряется, а Тойя, даже не заметив, нежно заправляет белоснежный локон Шото за ухо. Тот, мелко вздрогнув от такого жеста, томно повторяет низким-низким шепотом, глядя в налитые горячим желанием глаза: — Скажи это...       У Тойи, хоть будь он сто раз злодеем, внутренний барьер, который мешает ему поцеловать родного брата. Даже выразить эти мысли словами, однако Шото так открыто говорит ему об этом и фразами, и жестами, что стена между ними трескается.       Тойя с замершим сердцем и горящим от смущения лицом скользит пальцем к губе Шото, прямо к уголку и, закрыв глаза, выдыхает: — Что тебе сделать? Переспи со мной, если хватит духу.