Под золотым покровом цветущие азалии

 Первые несколько вёсен Дазай был уверен, что Чую будет кто-то искать из его сородичей, и всегда был настороже, но сезоны в своем возвышенно-поэтичном течении плавно сменяли себя, разрушая сердца красотой невыносимой, и ничего – никто не искал этого маленького ворона, который бузить не прекращал, расти толком не начинал, а летать – с позором пытался, но лучше б смирился уже, что ли...  Кицунэ даже раз как-то изловил его и подверг тщательному осмотру. Что не так – черт его знает. Все с виду цело – он отвел одно крыло в сторону, затем другое. Помахал ими под ворчание тэнгу.  – Чего ты не летаешь, паршивец?  Чуя и сам был невероятно расстроен тем, что от его крыльев толку не было. Тогда, когда совсем был мелочью тупой, его это как-то не задевало, а тут слегка поразумнее стал, и сам ударился в свои все еще детские раздумья, вспоминая мутные дни, когда он, кажется, все же мог взмыть в небо, но уже не был уверен. Злился то ли на природу, то ли на себя, и в такие моменты хватался за деревянный меч, начиная мстить окружающим деревьям за свою неудачу. Дазай, испортив ему еще больше настроение, как-то заметил:  – Какой-то ты совсем мелкий.  – Я не мелкий! – последовало обиженное заявление. – Я легкий, чтобы стремительно нападать на врага!  – Все равно мелкий.  Однако Дазай к своему какому-то необъяснимому сожалению, не мог не заметить, что тело мальчугана все же набирало крепости. И если в первые лета их совместного проживания на его территории, он мог легко заловить эту разбушевавшуюся пичужку, да без усилий придавить к полу ногой, чтобы не дрыгался, потому что все угрозы сожрать и выдрать печень не несли ужас до ума тэнгу, то со временем такой примитивный прием перестал прокатывать – Чуя легко высвобождался из его капкана. А еще и мог затем в ответ цапнуть. Или деревяшкой своей огреть. Наказание следовало мгновенно, к тому же Дазай уже не церемонился с тем, чтобы дать ему порой под зад посильнее, но отступать в таких случаях этот гад не собирался. Дазай сам учил его караулить и нападать на жертву, и ворон это усвоил, но особо хорошо усвоил на самом Дазае.  – Оденься, придурошный, – Дазай даже не требовал, сказал это, скучая, прекрасно зная, что реакции никакой не будет.  Он сидел у входа в храм, который с недавних пор с какого-то перепугу буквально атаковали цветущие азалии, расчесывал свои хвосты, обратившись краем глаза на то, как под летним дождем с деревянным мечом носится, сверкая голым задом, тэнгу. Кицунэ уже давно смирился с этой его странностью. Каждый сезон дождей этот чертяга любил вот так вот кружить под дождем, с наслаждением расправляя свои бесполезные крылья. Паразитов оттуда, что ли, так вычищал. Тэнгу нагло игнорировал лисьи способы ухода за собой, на что этот самый лис обиделся и более решил не трогать: хочет ходить чумазым – плевать, но только не надо после этого проситься к нему на футон. Однако на футон все равно пускал. И не из жалости, а чумазым Чуя все же не ходил, следить за собой быстро научился, но кицунэ все равно не понимал такого странного поведения.  Вот что это создание творит сейчас? Дазай отложил гребень в сторону и прикрыл часть лица веером. Что за непотребство!  На улице все равно мерзко. Дазай не собирался и далее наблюдать этот срам. Правда позже заставил этого дикаря хотя бы фундоси надевать.  Чуя, конечно, ни черта обычно не желал его слушать, но был у Дазая один козырь, которым он мог его запугать в случае, если тот сопротивлялся всем попыткам применить к нему воспитательные меры. Он просто говорил ему, что не возьмет с собой на ночную вылазку, и вот тут начинались первым делом вопли возмущения – разве что не ревел никогда, видимо все же считая себя тварью гордой, но глядел злобно, а потом затихал, понимая, что иных вариантов обратить решение противного кицунэ нет. Дазай в назидание ему порой не сдавался, однако были ночи, когда он не брал тэнгу с собой, так как имел дела, в которые ему лучше не лезть.  Как посланник великой лисьей богини, Дазай был обременен некоторыми перед ней обязанностями, и в таких случаях он должен был уже не шугать людей и издеваться над ними, а быть тем, кто принесет возможную благую весть. Дазай в своем истинном обличье появлялся среди рисовых полей, неся таким образом благословение от самой богини урожаю. Люди трепетали, завидев девять золотистых хвостов, а потом тут же неслись в ближайший храм возносить Инари молитве благодарности и просить о снисхождении, если вдруг чем разгневали. Чую брать на такие вылазки было категорически нельзя. Глаза закроют на то, что он тут завел у себя это нечистое горное существо, что недостойно быть вблизи благородного лиса, но в остальных случаях – Дазай вел себя так, как подобает. Духом Дазай посещал и праздники в честь Инари, но с остальными кицунэ, что пробирались к людям в такие дни, держался отстраненно – он девятихвостый лис, у него особое положение, да и сам не желал общаться, и вообще он лелеял свое уединение, почти гордился им, и в то же время толком не понимал, почему ему так нравится возвращаться домой, где кто-то ждал.  Хотя иногда и не ждал. Еще бы Чуя, взрослея, сидел на одном месте. Рыскал по лесу, пытался оттачивать навыки охоты, взывая к своим инстинктам. Дазай учил его выслеживать добычу, но делал это как лиса, и это не особо подходило характеру представителя птичьих. Так что он по итогу бросил это дело в плане практики, однако какие-то основы теории пытался вбить ему в голову. И вот тэнгу и старался использовать их. Дазаю не нравилось, что он не знал, где тот ходит, но Чуя всегда возвращался, да еще и что-нибудь притаскивал. Тут даже можно было заметить пользу от него.  Дазай на самом деле понятия не имел, что Чуя о нем думает. Но почему-то был уверен, что тот вполне ему доверял. Станет ли кто-то спать рядом, если предчувствует, что ему в горло вонзятся острые зубы? С другой стороны, этот тэнгу еще с детства демонстрировал тупую доверчивость ко многим вещам. Дазай себе-то не стал бы доверять.  – Эй, – как-то раз Чуя посреди дневного сна в зимний пасмурный день вынырнул из-под теплых хвостов, в которые кутался вместо покрывала, и потыкал кицунэ пальцем в спину. – Дазай! Спишь?  А разве не видно? Дазай упорно притворялся, но его все тыкали и тыкали, теперь уже за плечо тормошили, и он сдался.  – Не угомонишься, заколдую и будешь сидеть в окружении огней, что будут жалить тебя! Прямо в зад!  – Я видел утром одного тэнгу, – выдает Чуя, пропустив мимо ушей обычную в его адрес угрозу.  Желание сладко дремать отпало к чертям. Дазай сел и всмотрелся в него. Внимательнее, чем обычно, словно прежде давно не видел: сравнивал с тем мальцом, которого тогда нашел и таскал туда-сюда, не имея понятия, что с ним делать. Симпатичный получился. Такие мысли кицунэ не мог допускать в отношении грязной летучей твари, но реальность – вот, перед ним. А еще более важный момент:  – Где ты его видел, здесь, рядом?  – Ручей, в который я тебя спихнул, помнишь? – нет, вы гляньте, как ухмыляется, до сих пор забыть не может, как превратил прекрасную лису в нечто облезлое и страшное, Дазай тогда жутко измарался. Не убил этого поганца лишь потому, что сам сказал ему оттачивать нападение на жертву, ну Чуя и напал: выбрал его жертвой, чтобы все было по-настоящему, и спихнул его в ручей. Дазай не ожидал. Просто не ожидал. Позор… Тогда он проклял все на свете, а потом просто пошел домой сушиться. Вот снова вспомнил, настроение еще хуже стало на фоне того, что в его владениях вдруг стали мелькать еще какие-то тэнгу!  – Еще раз вспомнишь о том случае, останешься без еды.  – Я сам могу себе добыть!  – Забыли, видел тэнгу – и?  – Он просто пролетел мимо, – пожал Чуя плечами и завалился на спину.  – В смысле? Пролетел мимо и все?  – Я услышал звук больших крыльев и насторожился, решив проследить. Он так стремительно промчался! Я тоже так должен летать!  – Он тебя видел? – Дазай уловил в его голосе отчаянную нотку сожаления, но ему было не до бед тэнгу: надо было все прояснить!  – Я прятался. Не должен был заметить, – Чуя поджал губы, и Дазай, к своему сожалению, не смог как-то истрактовать его чувства, то ли расстроен, то ли что. Ничего больше не говорит, а зачем-то лезет ближе к Дазаю. Он так поступал частенько, когда был совсем мелким. Дазай всегда сначала делал вид, что ему это неприятно, он вообще предполагал, что тот будет жить не прямо тут с ним, а где-нибудь снаружи, как песик; ждал, когда подрастет, но теперь вот и пинок под зад дать жалко. Жалко себя. Ведь могут ответить. Крепкий тэнгу попался, хоть и недомерок.  – А чего это ты не свалил следом за ним? Сейчас бы вот было прекрасно! Никто бы тут мне не мешал спать! Увидишь в следующий раз, ори как можно громче, может, заметят, и уже заберут, а то больно много с тобой возиться приходится.  Чуя нервно дергает крыльями, но его обнимают зачем-то, и он успокаивается, а потом произносит:  – Я не хочу возвращаться к тем, кто меня бросил.  Птицы обычно не любят, когда кто-то посторонний лапает их перья, и Дазая уже пару раз огрели за это, так что он запомнил сие правило для своей же сохранности, но иногда на Чую что-то находит, и он то ли не замечает, то ли по своим каким-то причинам терпит, но позволяет касаться свои крыльев. Дазай догадывается, где витают мысли тэнгу, ведь не кицунэ уж знать что-то о полетах, да и Дазай не собирался – его стихия земля, полеты – это не про него, это против природы кицунэ, и пусть это высоко – для него это низко, он должен стоять всеми лапами крепко на твердой поверхности, только слабаки перемещаются по воздуху, боясь опасностей, что поджидают их внизу. Так что незнание природы полетов – Дазай не считал это чем-то постыдным, и даже больше: полагал недостойным его лисьего духа. Недостойным было и то, что вблизи него был засыпающий в его объятьях тэнгу, которому он слегка покусывал пальчики, слишком доверчиво притянутые к нему – вот ведь балбесина! И если его спихнуть сейчас ногой, то он просто заползет обратно, уже пробовал, поэтому пусть лежит, да и крылышки у него приятные, если слишком не придираться.  Огромный огненный шар с искрящейся внутри синей серединкой с шумом рассек собой воздух и снес очередное дерево. Чуя повторил свое движение – удар ногой, но теперь уже просто отрабатывая прием. Он пусть и не взлетает, но крылья помогают ему держать баланс. На них смотришь – огромные стали, перья на вид остры, перышко к перышку – идеальны, разве что толку мало, но выглядит устрашающе. Можно ими по ночам распугивать всяких путников себе в удовольствие, чем Чуя активно промышлял. Что ж, Дазай мог констатировать: неплохой тэнгу получился, хотя все равно – тот еще болван… Ну, Дазай не мог даже по прошествии лет изменить своих взглядов на тех, кто не относился к его роду благородных. Впрочем, у него были еще свои личные критерии, и из рода благородных он бы тоже часть повыкидывал, но… Как бы его самого не турнули, едва ли кому-то понравится такая тотальная порча леса…  – Еще!  – Угомонись уже, – Дазай и правда устал уже швыряться в него пламенем, чтобы Чуя мог отработать оборонительные удары. Вообще позорно обучать тэнгу тому, чтобы он знал, как отбиться от кицунэ, но Дазай по какой-то очень уж дурацкой и съедающей его причине не мог не думать о том, что раз летать этот недоразвитый не может, значит, наполовину уже лишен способности защищаться. Если так – должен уметь побить врага. И одного владения мечом мало. Дазая бить – к великой его горести и потери достоинства – всеми способами он уже давно научился, пора было что-то еще освоить. – И вообще, у меня другие дела, – Дазай поднялся из тени уцелевших деревьев и стряхнул с хакама травинки. – А ты – бегом домой. Увижу, что продолжаешь крушить лес, заставлю сажать новые деревья. И уберись тут, теперь ни черта не пройти, бурелом!  – Да с чего! Ты сам предложил мне обороняться от твоих огней!  Дазай сделал вид, что не слышит возмущенных воплей. Он просто оборачивается в лиса и золотой стрелой уносится прочь.  Тэнгу лучше все же не знать, где он бывает, куда заносит его. Для Дазая он сущий ребенок, пусть подрастет, а потом отволочет его к каким-нибудь девицам, уж они обучат его! А сейчас энергию пусть свою тратит на тренировки, да на уборку после них. А вот сам Дазай очень любил отдыхать в компании милых лисонек. Там же позволял себе и сакэ пригубить вдоволь, и мягкие тела потрогать, а порой так прокрадывался в какое-нибудь отдаленное поселение и смущал своим прекрасным обликом молодых дев, уводя за собой. М-м-м, сладко, но быстро наскучивало, и будто даже ничего не оставалось. Обычно такие его похождения могли длиться долго, но с каждым прожитым десятилетием, веком и более – Дазай терял весь вкус, и мог, заманив жертву, в последний момент ощутить, что ему это неинтересно, и он просто растворялся для нее, окружая мутным воздухом и наводя иллюзии. Скучно. Все это скучно.  Но все равно то и дело устраивает длительные вылазки, надеясь, что есть то, что сможет насытить его любопытство, вот и срывается спонтанно даже для самого себя в дальние-предальние края.  И теперь в очередной раз спешить обратно в свое убежище он точно не намеревался: отправился изучить неизведанные прежде леса и горы, а также посмотреть, что там поменялось в городах людских, где спокойно являл себя простым смертным, скрыв иллюзиями свою сущность. Кицунэ хоть и считали людей не особо умными, но с любопытством относились к тем знаниям, что те постигали, – нельзя было отставать.  Последнее такое путешествие вышло длительным, сильно задержался, но настал час вернуться и взглянуть, все ли в его убежище хорошо, не надо ли обновить защитные амулеты, прибраться, в конце концов, ну и убедиться, что тэнгу никто не сожрал, пока хозяина на месте не было.  Дазай, словно с ветром договорившись, на четырех лапах преодолел стремительно огромное расстояние, но подбирался к заброшенному храму уже на двух ногах, дивясь тому, что теперь здесь все захвачено цветущими деревьями и кустами, будто магия какая древняя проснулась. Красота. Особо красиво смотрелась азалия, за все века Дазай не видел прежде, чтобы та так бушевала цветом, но все же внимание его уводит нечто иное, и он прислушивается: да, кажется, там все же еще чувствуется присутствие духа… Почему-то очень злобного…  – Где ты шлялся?! – украденный некогда боккэн прилетел кицунэ прямо меж глаз. Был бы не ёкаем, а человеком, точно бы уже ловил свои вытекающие мозги с удивлением, хотя скорее сразу бы позорно растянулся трупиком прямо на укрытой прошлогодними листьями дорожке.  На самом деле последнее с ним как раз и случилось, разве что череп все же не раскололся, но показалось, что где-то что-то треснуло, и это точно был не деревянный меч. И звенит будто бы в ушах… Странно… Ах, да, это просто тэнгу так и не научился нормально говорить, вечно вопя, как ненормальный…  – Невоспитанная ты тварь, Чуя-кун, – пробурчал Дазай, садясь и ощупывая свой лоб. Увечий нет, да и не больно, но он уже понял, что за треск до этого слышал. Это его гордость была... Глянул на Чую. Сколько рыжины! Взмыленный какой-то, нервный, злой, дышит тяжело, а под юката вздымается крепкая грудь. Видно, что он много занимается последнее время, очень много. Да, Дазай ощутил своим лбом. Чуя, видимо, чем-то укрепил меч, иначе бы тот не выдержал, но не выдержал сам Дазай. Отругать бы этого балбеса, но он смотрит на него просто как на ребенка, который нашкодил, да отмахивается – Дазай почему-то, сам не знает, с чего рад, что тэнгу такой вот сильный получается. Он уже и так прекрасно понимает – в храме все хорошо, через такого защитника точно бы никто не прошел!  – Почему тебя так долго не было?! – Чуя не дает ему возможности обойти его – смотрит на него снизу вверх – жутковато и забавно, и эти крылья – Дазай вдруг подумал, что соскучился по прикосновениям к ним, хочет зажать перышко пальцами, но лишь отмахивается от тэнгу.  – Не твое дело, Чуя. У кицунэ поболе важных дел, если ты не знал. Не с тобой же возиться.  – Несколько холодных зим тебя не было, – Чуя подбирает свое боевое оружие.  – А что? Скучал по моему теплу, маленькая птичка? То же мне воин, – в этот раз Дазай уворачивается от летящего ему в затылок меча. Он мог бы спалить этот кусок дерева одним движением всех своих девяти хвостов – даже бы глаз тэнгу не уловил этого, но не стал. Посмеялся, да отправился изучать, что тут измениться могло за время его отсутствия.  Чуя преувеличивает свои страдания. Для ёкая это время – такой жалкий миг, пустой и бессмысленный, но он оглядывается на него: Дазаю странно было понимать, что все предыдущие зимы, множество зим, все тянущаяся пора не превратилась в щелчок пальцами. С момента, когда он притащил сюда это недоразумение.  Он сразу знал. Чуя не сможет долго дуться. Первые несколько дней буквально обливал презрением – посмотрите, гордая птица, аж за щеки хочется потрепать, чтобы сбить спесь. Редкий случай – устроился спать на дереве, да еще и за пределами храма; ночами же где-то промышлял – Дазай прислушивался, валяясь на своем старом футоне – тэнгу носился по лесу, громя его заодно, а под одно не особо богатое на свет утро явился. Шаги его совсем тихие, но для кицунэ уловимые, послышались на территории некогда чтимого людьми строения, а затем он вошел. Сначала делал вид, что нет тут и вовсе никакого бесящего его Дазая, но с ворчанием он вскоре подобрался к нему, глядя – редкий случай – сверху вниз на лежащего, громко заявив:  – Я тебе не маленькая птичка, – и в отместку наступил на один из хвостов.  Надо было спалить эту наглую тварь к чертям! То ли было лень. То ли не так уж сильно Дазая оскорбило то, что ему опять досталось, и ощущение от боли скорее просто обидное: одно дело просто случайно прищемить хвост, что грустно, но случалось, другое получить по нему специально. Загрызть бы за это, но Дазай просто злобно зыркнул, а Чуя улегся рядом и тут же вцепился в его хвосты, включая и тот, что обидел своей ногой, словно Дазай таким образом должен был молча заплатить за то, что надолго оставил его тут.  Лисье любопытство с радостью уступило место лисьей лености, и Дазай, как валялся на своем удобном ложе, так и не собирался теперь его долго покидать. А Чуя… Вот же глупое создание… Возился у него под боком, изощряясь каждый раз в том, чтобы покрепче вцепиться.  – Я не убегу, – как-то раз в приятных, почти сладковатых сумерках шепнул Дазай, не совсем понимая, к чему он вдруг решил заверить Чую в этом.  А тот дернулся и резко сел (конечно же на хвост Дазая!), недоверчиво взглянув так. Лис извернулся лениво, потянувшись к его бедру, на котором задралось юката и похлопал, мол, да, я не вру. Чуя треснул его по руке и тут же схватил его за нее же, заставив сесть. Крылья – сильные, требующие буквально полетов, раскрылись за его спиной – дыхание каждый раз перехватывало, но ему не дали полюбоваться: Чуя притянул его к себе, чтобы глянуть в лицо на самом маленьком расстоянии – эта привычка порой появлялась у него, когда он был мелким: подходил и испытующе взирал на Дазая, если его что-то не устраивало, и прежде это забавляло, а сейчас даже слегка смущало.  – Не верю я тебе. Ты та еще лживая шкура.  – Есть вещи, в которых я серьезен. Дай поспать.  Чуя что-то недовольно пробормотал, но отпустил и отполз немного в сторону, но не ушел. На самом деле Дазаю было ужасно привычно его присутствие, и он только и мог что смирять свою гордость, разве что подкармливая ее такими шалостями, как пинок под ничего не подозревающий зад, но за это можно было очень схлопотать. В этом плане жаль, что это пернатое чудовище подросло – маленьким он был куда более безобидным, но зато сейчас не надо было его пасти и возиться с ним…  Насчет возиться – как бы не совсем точно. Дазай одним вечером, наслаждаясь теплом своих огоньков, что разгоняли студеный зимний воздух, предавался своему любимому занятию – гадал по небесным телам. Сосредоточенность его в такие моменты была поразительна, он буквально слышал голоса далеких звезд и то, о чем шептались где-то боги: ветер идеально соединял глухие голоса – все как музыка, прям наполняет тело, и тут – гадство такое – его выдернули из этой неги, двинув с ноги по колену. Внутри аж все оборвалось, только под конец Дазаю показалось, что он что-то такое важное увидел, и связано оно было с Чуей, но выяснять уже не хотелось, потому что эта наглая зараза сбила его настрой и зачем-то – а у Дазая было несколько догадок, зачем именно – уселась перед ним.  Такой требовательный вид. Эта пичужка знает, что хочет, всегда знает, в нем уверенности поболе, чем в самом Дазае. Вот уж угораздило с таким связаться!  – Мешаться мне решил, слизень?  – Пока ты шлялся где-то, я тут весь оброс, – он схватил волнистую прядь волос и оттянул ее, желая показать, насколько волосы его отросли.  – Да, похож стал на всяких лохматых безмозглых ёкаев, что рыщут по лесу, – издевка была слабая, но Чуя все равно надулся, и можно было лишь вздыхать… Дазай прекрасно понял, что от него требуется, но все еще выкобенивался, но Чуя уже давно научился просекать тот момент, когда его просьбы готовы были исполнять, так что тут же развернулся к нему спиной. – Крылья бы тебе обкромсать…  Зря сказал – два черных крыла тут же раскрылись, всколыхнув воздух и заехав Дазаю по лицу – когда Чуя раскрывал их полностью, пространство храма начинало казаться больно тесным, и как-то даже неуютно становилось: казалось, что в этом теле прячется куда больше силы, чем можно было себе представить. Дазай только хотел прикрикнуть на него, чтобы перестал тут баловаться, но Чуя сам спешно сложил свои крылышки и приготовился.  На самом деле тэнгу и сам мог себе повыдирать лохмы. Он и в детстве так пытался делать, когда они стали ему мешать, но Дазай, глянув так на весь этот вандализм над вполне себе миленькими волосиками, решил, что ладно, падать ему уже и так некуда, даже у бездны оказался свой предел, так что он впервые применил на нем тогда один из своих любимых фокусов – превращение огней в острейшее лезвие, которому нипочем была любая толщина и прочность материала. Дазай владел таким приемом крайне искусно, часто ради собственного удовольствия, нарезая так персики или еще что съедобное или кого съедобного, врагов так вообще одно удовольствие так кромсать, но тут было не до его садистских увлечений, вроде ребенок же рядом, хотя тогда он ему заявил:  – Дернешься, мелкий спиногрыз, могу случайно тебе голову срезать.  Чуя в тот миг аж дыхание затаил. Так и просидел без движения. Правда затем он просек, что Дазай крайне аккуратен в своих движениях, и более запугать его не получалось.  И сейчас – полнейшее доверие. Мягкие локоны падают на циновку, кончики волос при этом не опаляются, лисье пламя – оно иное, оно живее обычного природного огня и может не оставлять вовсе следов своего касания.  Кстати, о касаниях… Дазай в такие моменты никогда не совершал лишних прикосновений. Он мог потрепать его по голове, чтобы взбесить, он ощущал мягкость его волос, когда тот во сне пристраивался головой на его руке. И сейчас кицунэ, обкромсав волосы тэнгу на свой, вкус, оставив одну прядку чуть длиннее остальных, провел сначала коготочками по блекло сияющим от летающих огоньков завиткам. Чуя, ощутив, непривычное движение, дернул головой, но не отстранился, позволив эту едва ощутимую прежде незнакомую ласку.  Едва ощутимую? Дазай забрался пальцами ему в волосы, из-за чего тэнгу выдохнул и поддался еще больше.  Мягко, Дазай очень мягко массировал ему голову, при этом и сам наслаждался ощущением под своими пальцами волос Чуи. Его крылья подрагивали – и он уже и не пытался как-то это скрыть, разве что не растекся по полу. Пальцы слегка задели чужое ухо – повторили это движение специально, а потом на кончиках коготков кицунэ вспыхнули мелкие синенькие огоньки, обрамленные будто бы расплавленным золотом. По дыханию тэнгу можно было догадаться, что эти ласковые огоньки пришлись ему по душе, и Дазай продолжил, снова погрузив пальцы в копну волос: вел медленно-медленно, словно пытался зацепить нежным жаром каждый участок кожи; Чуя прижал к себе руки, не зная, куда их деть, млел, расслаблялся, почти готов был откинуться назад, когда пальцы достигли затылка, как внезапно дернулся, громко вскрикнув, и с ужасом уставился на Дазая, который тоже шарахнулся от него, отдернув руки.