Под золотым покровом цветущие азалии

Большая грозная туча близилась. Еще несколько часов до ее прихода, но чуткий нос ёкая улавливает ее еще в тот момент, когда она только задумывается богами на небесах. Дазай присел к земле, вдыхая аромат ранней теплой осени, раскинув хвосты веером. Корзинка его уже была полна трав, лишнего не надо было, и можно было передохнуть, перед тем как возвращаться домой, а уйти успел он на приличное расстояние. Подальше от всяких чрезмерно шумных тэнгу, которые видеть хотели его просьбы заткнуться хоть ненадолго. Хоть кляпом затыкай. Хотя скорее заткнут его самого.  Дазай очень ценил свою уединенность. Лелеял ее прежде все годы, наслаждался ею, но цена ее внезапно упала, провалилась в адскую бездну, если уж честно взглянуть на сложившееся положение – положение, которое возникло с появлением в поле его обитания Чуи. Можно было ворчать сколько угодно лисьей натуре, но Дазай не мог не признать, что этот тэнгу очень разбавил его существование. Наверно, кто-то наслал на Дазая проклятье, а тот не распознал. Однако сокрушаться его тоже не тянуло.  Кицунэ перевернулся на спину, валяясь среди трав и цветов. Неспокойно. Не получается насладиться тишиной и звуками природы, что создавали само его существо. Ладно, плевать, раз не идет к нему покой, то смысл тут страдать и валяться? Надо брести домой, желательно успеть до дождя, а то на четыре лапы тут так легко не встанешь – тащить корзину в зубах и рисковать навернуться с ней на скорости – такого кицунэ позора себе не желал, так что перестал предаваться лени и вскочил на ноги, торопясь выйти на тропинку, где будет удобнее идти, чтобы не прокладывать новый путь через бурелом.  Он почему-то по дороге внезапно для себя вспомнил, что именно этим направлением двигался, когда впервые тащил Чую к себе в убежище. Тут все так заросло и стало еще более дикими за столь длинный по меркам людей срок, а для него – нет, не пронеслось все мигом, какой там, он столько выстрадал и натерпелся от этого крылатого чудовища, но все же немного странно было оглядываться назад.  Дазай по пути время от времени все же сходил с тропы, чтобы добрать немного трав – их можно будет раскурить в храме, чтобы обеспечить жилищу большую защиту, а если их будет много, то концентрат получится убойный – так что он не ленился. Рвал вместе с корнем дикие лесные колючки, обходя при этом вниманием торчащие поодиночке ликорисы: их уже достаточно собрал.  Пробравшись через поваленные деревья, Дазай ушел немного с тропы, вскоре оказавшись в бамбуковой роще. Свет здесь стал куда мягче, но и будто бы темнее – заросли высоченные, а заблудиться здесь – Дазай нередко находил тут человеческие останки. Когда уже люди поймут, что не надо соваться туда, куда природа вас точно не звала! И раз уж вспомнились ему в дороге эти низшие существа, Дазай вдруг обзавелся в голове весьма коварным планом: давно он не ходил развлекаться в деревни! А ведь выгонять страхом проветриться человеческие души – это же любимое занятие любого кицунэ! Стало скучно – пошел да сделал гадость. А он все в заботах проводит свои дни. Тем более теперь – как же не напугать кого, когда у него имеется ручной летающий ворон! Маленьким Чуя с удовольствием таскался с ним, правда толку от него особо не было, он в основном тащил из людских жилищ всяких интересный ему хлам, заполняя им дом Дазая, а тот потом незаметно избавлялся от лишнего барахла, оставляя разве что некоторые полезные и красивые вещицы вроде каса, сплетенной на славу из бамбука, или сделанных очень рукастым мастером гэта, которые даже кицунэ не побрезгует надеть. Меч, что Чуя спер в первую вылазку, Дазай бы с радостью выкинул к чертям, больно часто ему от него доставалось, но Чуя ведь отыщет, а потом еще и отомстит.  Идея устроить очередную вылазку показалась замечательной, но в один миг потеряла свою привлекательность. Дазай замер, глядя перед собой. Тело его напряглось, но он не стал долго раздумывать, а сразу наклонился, коготками не без отвращения подняв с земли огромное черное перо, едва ли выпавшее с крыла случайной птицы. И птицей той был точно не Чуя.  Какое уже это по счету? Он их не считал. Он отмечал каждый раз совсем другое: насколько близко они обнаруживались от его храма. Тэнгу в этих краях не были какой-то редкостью, шныряли и раньше, но что-то больно много стало их перьев последнее время. И теперь еще чуть ближе к его дому.  Сомнений не было. Чую искали. И Дазай с самого начала подозревал, что так будет, что не мог маленький тэнгу просто так потеряться. А тут – он снял не так давно печать с него, и ворон наконец-то воспарил, чем явно мог привлечь постороннее внимание.  Дазай сжег находку: спалил лисьим пламенем, которое полыхнуло слишком уж ярко, грозя еще и несчастный бамбук зажарить, но оно погасло раньше, чем нанесло лесу непоправимый вред.  Крепко прижимая к себе корзину, которая не столь уж ценна, кицунэ торопится вернуться в свои владения.  Теперь Дазай с легкостью мог узнавать, чем занимается Чуя: каждый раз, перебираясь через холмы, он мог видеть вдалеке, как тот кружит над лесом. Спустить его на землю – та еще задача, и кицунэ ощущал себя сущим болваном, когда мелкой прибитой к твердой поверхности точкой требовал спуститься – эта зараза порхала и думать не думала спускаться. Глупый тэнгу, однако, наивно полагал, что его невозможно достать, но Дазай некоторое время намеренно усыплял его бдительность, позволяя верить, что он там наверху, над землей, в безопасности. А потом послал следом за ним лисьи огни, что слегка подпалили непослушную задницу.  Взбешенный Чуя тогда мигом спустился к нему с высот, грозя убить, на что Дазай, явив ему свою самую лучшую версию невозмутимого вида, резонно заметил, прежде чем его попытались придушить:  – А ты не думай в следующий раз, что в воздухе ты в безопасности. Тому, кому надо, достанут тебя в любом месте. Крылья – это твое преимущество, но имей мозги, и не полагайся только на них!  Чуя обиделся на него, но было видно – призадумался. Дазай не осуждал его на самом деле за легкомыслие: тэнгу, который столько лет бродил по земле за ним, словно десятый хвостик, тэнгу, который не имел возможности познать свою суть – в небесах, имел право наслаждаться ныне полетами, ощутить свою силу, а она точно была немеренна, но это и лишает способности оценивать опасность. Дазай, конечно, постоянно себе говорил, что его не особо волнует, если этот ненормальный тэнгу убьется, сам бы прибил, но затем противоречил своим словам и трагично вздыхал, дивясь своей непоследовательности. Ай, все равно никто не видит.  Чуя сейчас кружил над небольшим озером, что спряталось в этом лесу. Дазай пробрался к берегу, чтобы понаблюдать за тем, как он стремительно врывался в черно-синие воды, и выныривал, окруженный россыпью брызг, что сияли сейчас – в свете клонящегося к закату солнца – как-то особо пронзительно, лучезарно – до самого сердца. Красиво, но – черт бы побрал этого придурка! Что за бесстыдство! Дазай закатил глаза: безмозглое существо… На другом берегу в камышах прятались местные каппы и чуть ли не облизывались, глядя на летающего над ними голого тэнгу. Были бы они побыстрее, давно бы сцапали для своего развлечения, а так – просто наблюдали, скрывшись поглубже в зарослях, так как почуяли присутствие золотого лиса.  Нет, серьезно! Дазаю почти стыдно за это создание. Тэнгу – совершенно невоспитанные и бесстыжие существа! Вон – летает подтверждение. Снова ныряет, да похоже глубоко. Дазаю не нравилась глубокая вода. В ней один лишь прок – утопиться, да ему не суждено, а так – много гадости там скрывается опасной и просто мерзкой, дно – словно огромная могила. Воздух, вода – враги. Его стихия земля и пламя. А вот Чуе похоже нравится водичка. Он и раньше любил тут поплескаться, а теперь новое развлечение себе придумал. Бездельник.  Вынырнул-таки, взмыл снова – ай, хорош, чего тут! Какой изгиб тела! Но Дазай лишь закатил глаза и пожалел, что нет у него ни зонта, ни веера, ни еще чего-либо, что могло бы скрыть от него это зрелище, а Чуя, приметив его, уже несется к берегу и приземляется прямо на поверхность озера, словно бы пробегая по ней – и вот уже пробирается через высокие травы, что торчат из воды, капельки струятся по крыльям, но Чуя распушил их, чтобы стряхнуть лишнюю влагу, которую они, промасленные, отталкивают от себя – как удобно, посмотрите-ка! Аж опять завидно…  – Я думал, ты до темноты не вернешься, – Чуя тут же устремляется к корзинке – детская привычка искать там что-нибудь вкусненькое.  Дазай ничего не ответил. Он поторопился домой, предполагая подготовиться к ночной вылазке, которую спонтанно задумал, но сейчас настроение куда-то выбираться к нему так и не вернулось. Он глянул в сторону озера – вода тиха, будто бы ее никто не тревожил. И каппы скрылись. Чуя выудил из корзинки сладкий картофель, который Дазай умыкнул у зазевавшихся путников в назидание за легкомыслие, по мнению кицунэ. Чуе понравилось лакомство, когда они впервые увидели, как крестьяне стали выращивать нечто прежде незнакомое, эта штука могла вполне спасти людишек в голодные годы неурожая – Дазай тоже оценил странный плод, несмотря на свою плотоядность, сам бы сейчас перекусил, только вот Чуя уже готов был все разом срубать.  – Будешь так бездумно нырять – утащат тебя на дно, а я спасать тебя не буду.  – Скорее это тебя утащит кто-нибудь, – Чуя уплетал за обе щеки, сидя рядом с корзинкой. – Я бы тебя утащил.  Дазай стрельнул в его сторону взглядом, не совсем поняв реплику, а затем пробурчал, что лучше бы тэнгу рыбы наловил, вместо того чтобы бездумно покорять глубины.  – Ты бы сильно тут не носился. Привлекаешь лишнее внимание, – Дазай снова вспомнил о чужом пере.  Чуя это, кажется, даже не услышал. Сел на колени и продолжил рыться в корзинке, но сладких клубней было там всего четыре штуки, а умял он их мгновенно. Прожорливый, куда только уходит? Однако разочаровываться Чуя не стал и зачем-то вдруг обратил весь свой взор на Дазая, что того немедленно насторожило.  – Тут, едва ты ушел, тебя две лисицы искали. Они были очень злые.  Дазай нахмурился. Две злобные лисицы?  – Я сказал им, где тебя искать, но, раз ты вернулся целым, полагаю, след они потеряли.  Да уж, повезло. Дазай примерно догадывался, кто это был. Есть там две такие двухвостые дамы. Характеры – вреднючки еще те, хотя он смог их умаслить, но потом же сам от них бежал, а то чуть не женился сразу не обеих. Не хотелось думать, что они именно по этому вопросу решили наведаться к нему в гости.  – В следующий раз сам разбирайся со своими невестами, – добавил вдруг Чуя, из-за чего у Дазая аж кончики всех девяти хвостов дернулись.  – Невесты? С чего ты взял? – он сразу как-то опасливо оглядываться стал, но вблизи посторонних кицунэ не наблюдалось, он даже этих дам не почувствовал: ушли давно да следы тщательно замели хвостами.  – Они так сами представились. Если ты приведешь их жить сюда, то я не пущу их на свое место! – заявил Чуя, словно бросил вызов.  – На свое место? – переспросил Дазай, скорее сам у себя.  Чуя же поднялся и довольно похлопал себя по бокам, потянулся, размялся и снова взлетел. Дазай чуток понаблюдал за тем, как он носится над верхушками деревьев, а потом уже было засобирался, когда Чуя вдруг приземлился рядом с ним.  – Полетели со мной!  Ой, нет!!!   – Сколько раз повторять тебе? Ни за что!!! Кицунэ не летают!  Истина истин! Это вон тэнко можно таким тревожить, Дазай, по-прежнему не желающий усложнять свою жизнь высшим служением на небесах, более чем уверен, где именно должно быть его место – пониже, но его упорно пытались в этом переубедить. И кто! С того момента как Чуя смог наконец-то воплотить свои мечты о полетах, он то и дело пытался приобщить к этому и Дазая, на что тот реагировал бурно: отбивался и орал, что ни за что не оторвет по собственной и по чужой воле ног от земли, даже боги его не заставят это сделать! Тварь земная должна оставаться на земле! Так решено природой, и нечего его тащить за собой! Ему и без того в пределах его лисьих возможностей хватало ощущения бешеной скорости, мог разогнаться так, что и тэнгу в полете обгонит, но сам полет! Нет, нет и нет!  – Что ты такой трусливый? – Чуя со смехом опять пытается схватить его за руки и утянуть за собой, но Дазай отбивается, на худой конец готов зашвырнуть в него огоньками, лишь бы не лез!  – Это не страх, тупая ты пичужка! Кицунэ не созданы для полетов, раз у них нет крыльев, так что нечего лезть туда, куда не следует! Не трогай меня, идиот, не буду я с тобой летать!  – Я крепко буду держать тебя, не сорвешься, да и что с тобой станется, даже если шмякнешься, – Чуе смешно, а Дазай лишь недовольно зыркает в его сторону, отскочив подальше и прижав к себе корзинку, готовый в любой момент продолжить оборону этой самой корзинкой.  – Причем тут это?! Не хочу я летать. Отвали уже, достал. Будешь лезть, перья повыдергиваю!  В детстве Чуя не реагировал на его угрозы в силу того, что они просто не имели для него значения: он не понимал, чего он должен бояться, а сейчас не боялся как раз потому, что понимал – бояться нечего. Дазай бесился из-за своей мягкости. Он мог наподдать тэнгу, злобно пошутить – так природа его требовала, но в реальности ни разу не обидел его по-настоящему. А вот теперь пришло горькое осознание – зря! Сейчас бы Чуя не рискнул с ним так себя вести, но теперь уже поздно.  – Летай, сколько хочешь, а ко мне не лезь. И смотри, если кого из чужих заметишь, спускайся на землю. Мало ли…  – Больно надо мне бояться всяких чужаков.  – Бояться – если бы дело было в этом, – но этой фразы Чуя уже не услышал, умчавшись снова сходить с ума над озером. Дазай махнул на него рукой и отправился в храм.  Сезон дождей следующим летом выдался слишком мерзким. Лило не переставая, при этом воздух был каким-то уж непривычно прохладным. Дазай знал, что это капризы природы, но почему-то принимал чересчур близко к сердцу.  Он практически не покидал храм, проводя время в пространственных созерцаниях, отвлекаясь разве что на Чую, которому полеты под непрекращающимися ливнями давно перестали казаться чем-то интересным, и он в основном упражнялся со своим мечом под кронами деревьев или лез к Дазаю, с чего-то считая, что того можно использовать в качестве развлечения.  На днях они очень знатно напугали случайных путников. В качестве обеда оставлять не стали, позволив сбежать, а вот пожитки их стащили. Ничего ценного для себя там Дазай не нашел, а вот Чуе очень приглянулись книги, что были у глупых людишек с собой. Ну, может, не такими они были и глупыми, раз ценили поэзию, но, если так бездумно нарвались на ёкаев, Дазай вполне мог считать их глупыми.  Тэнгу сгреб себе добычу и принялся изучать. Дазай тогда заглянул к нему за плечо: Чуя таращился на какие-то похабного вида картинки, под которыми, однако, столбиками строились весьма чувственного характера стихи. Кицунэ считал это все человеческими глупостями, даже посоветовал Чуе не забивать таким голову, а если скучно, то пусть опять прогуляется куда-нибудь в деревню – сам же утверждал, как у него здорово получается охмурять местных девиц. Дазай, впрочем, особо и не сомневался. Чуя неплохо так научился морочить людям голову и наводить иллюзии. До мастера ему далеко, но ладно, Дазай сделает послабление на то, что тэнгу еще совсем ребенок по меркам ёкая.  – Люди слабые, потому что поддаются чувствам, ты замечал? – поинтересовался Дазай, спустя время не выдержав этого его задумчивого вида.  – Хочешь сказать, с тобой не случалось подобного?  – Я же не человек.  – Я не совсем об этом, – Чуя отложил свои книги и подполз ближе к Дазаю, который устроил себе мягкое ложе в углу, сделав еще и навес из старых веток. Получилось подобие очень уютной норки. Чуе он запретил туда залезать, а то снесет все своими крыльями, которые он просто порой неосознанно раскидывал, чтобы размять кости, так что сел он снаружи.  – О чем тогда? – Дазай взял в руку костяной гребень и принялся водить аккуратно по одному из своих хвостов.  – Например, причина, по которой ты притащил меня к себе.  Дазай стрельнул на Чую глазами, но тут же снова сделал вид, что по горло занят работой – своим хвостом, и таких у него еще восемь штук, и все они требует внимания, а тут всякие тэнгу лезут с тупыми вопросами!  – У тебя были какие-то конкретные цели? Замыслы? Или это просто то, что ты презираешь в людях?  Дазай, если честно, оторопел от продолжения вопроса. Чуя выглядел сейчас слишком серьезным, не ребенком, и Дазаю пришлось это принять, хотя бы в данный миг. Но лично на себя он напустил равнодушный вид, развел руками непринужденно и произнес:  – Хотел просто запастись свежим мясом, откормить, да просто не представился случай еще тебя подать себе на стол.  Чуя лишь фыркнул. Конечно, у него есть куча поводов не верить его словам. К тому же Дазай давно опоздал. Скорее в нос получит, нежели рискнет его приготовить себе в качестве ужина. Или сам станет ужином, но вроде Чуя не демонстрировал интереса к лисьему мяску.  – Мне нужен твой ответ, – Чуя, плевав откровенно на все запреты, пробирается прямо в логово Дазая – от него сейчас пахнет дождем, хотя и волосы его, и одежда давно просохли, но запах какой-то – почти обворожительный, и почему-то очень домашний, привычный. Им тут вдвоем тесновато, и Дазай глядит на него испытующе, мол, ты забыл, что я тебе говорил, комок перьев? Не лезь сюда! Но на Чую это не действует, и он предусмотрительно держит свои крылья плотно к спине. – Скажи, – из руки просто нахальнейшим образом забирают гребень, а хвост сжимают пальцами как-то уж совсем по-хозяйски, и Дазай при этом даже не думает высвободить свою драгоценность, хоть и дико возмущен. Сказать? Он вместо этого сам задает вопрос:  – А ты, Чуя-кун? Чего не слинял? Возможностей у тебя была масса даже тогда, когда крылья тебе служили бесполезным придатком.  Расчет был на то, Чуя после этого отползет обратно и угомонится, но что-то дало ему в голову: отступать он не собирался.  – А куда мне идти? – начало ответа вполне резонное, хотя и не сказать, что это в самом деле было проблемой, он бы точно смог существовать самостоятельно, так что Дазая не пробрало, но это было только вступление без важной части: – Куда мне идти без тебя?  Тут можно много дать ответов, но Дазая прибила очевидность того, о чем Чуя рискнул заговорить, поэтому он попытался выбраться из западни, в которую невольно угодил, но Чуя и не думал сдвигаться, выпускать: у него еще было, что сказать:  – Невозможно больше ждать, когда ты сам додумаешься, ты, видать, совсем тупой, Дазай. А я слишком хочу твоего внимания, если до тебя не дошло. Ты много болтаешь, Дазай, я так не умею. Я просто хочу тебе сказать, что не могу больше спокойно сидеть в твоем присутствии и хочу быть твоим. И твою душу забрать себе тоже.  Дазай скосил глаза на огоньки, что плотно их окружили. Что-то он не помнил, чтобы их создавал, а если лисье пламя вдруг зажило своей жизнью без его на то желания, то это стоит воспринимать катастрофой самообладания! Огоньки подрагивают, нет, именно что дрожат, выдавая таким образом его чувства, но Чуя на них даже не смотрит – вперился взглядом в другой, что потемнел, отяжелел; Чуя сейчас кажется таким тяжелым, его тело будто вдавливает в пол, руки сильно-сильно сдавливают плечи, почти властно и истинно приятно, и Дазай зажмуривается, когда трутся щекой о его висок – ребенок так ищет ответной ласки, однако прикосновение тает, но тепло тут же задевает щеку, совсем-совсем близко, чувственно, по-взрослому, зовуще в вечное слияние, и все ж прежде кицунэ, почти пьяный без вина, произносит:  – Не надо. Ты сам это понимаешь.  – Нет, – он мотнул головой. Чертовски уверенный!  – Не надо, Чуя.  Огоньки шипели вокруг них, и Чуя с раздражением отвлекается на звук, а потом почти до хруста сдавливает Дазаю плечи, но быстро отпускает их, расправляя свои крылья и таки сломав всю конструкцию из веток.  – Бесишь, – шепотом произносит Чуя, отодвигаясь и перебираясь в другую часть храма, собрав там все свое натыренное барахло.  Можно было поступить по-другому, но Дазай был уверен: так лучше. Он знал, что однажды этот глупый тэнгу доберется до него со своими признаниями, и без всех гаданий знал, но – так лучше. Он слушал свое предчувствие, оно казалось важнее.  Правда ночью, точнее ранним утром, когда еще даже не начало светать, а дождь чуть стих, Дазай ощутил сожаление: Чуя привычно не подобрался к нему подремать. Оставлять храм он тоже не стал, но делал вид, что Дазай ему тут только мешается и лучше бы свалил снова куда. В итоге сам вскоре выбрался наружу. Ничего, полетает, развеется.  Дазай знает, как было бы лучше. Лучше бы Чуя не вырастал. Оставался бы и дальше маленьким тэнгу, который легко мог устроиться у Дазая на груди наглым образом, а тот лежал плашмя на спине и боялся пошевелиться, чтобы не спихнуть случайно, хотя вскоре все равно это его доставало, и тэнгу скатывался на циновку рядом. Маленького его можно было легко закатать в собственные хвосты, и он мог там долго спать, не тревожимый ничем. Иногда он уставал от своих игр за ночь или за день и просто пристраивался под боком, затаившись себе тихо, из-за чего Дазай мог спросить, не помер ли он там, а то больно мирно лежит. Тэнгу и не скрывал, как ему нравится проявление ласки, он легко поддавался прикосновениям, но Дазай ведь не старался придать этому чего-то особенного. Каждое живое существо любит получать внимание, Дазай и сам любил, когда ему шерстку ворошили, а в теле лисы так вообще был готов всего себя продать ради того, чтобы лапки почесали…  Дазай не против сейчас и сам подставленную лапку почесать, но лапка обиделась, быть может, справедливо, но менять он ничего не собирался.  Может, Чуе это и не особо нравилось, но Дазай стал больше проводить времени дома, нежели куда-то удаляться надолго. Предчувствие кицунэ никогда не подводит, и Дазаю сейчас некогда было думать о том, что там могло возникнуть и разрастись, пока они тут жили вместе.  Чуя не стал откровенно демонстрировать обиду, в глаза смотрел и привычно огрызался в ответ, если что-то его не устраивало, чаще торчал где-нибудь снаружи, иногда возвращаясь лишь через сутки, а то и больше. Тоже не первый раз. Но сейчас Дазая это слегка нервировало, но он не говорил ему об этом. Просто раз спросил:  – Куда тебя вечно носит?  – Леса изучаю. И горы.  – Не летай в горы.  – Еще тебя я не спрашивал.  Как-то Чуи не было около пяти дней, и срок, который для ёкая проносится в одно мгновение, тогда заставил Дазая понервничать, и он даже послал на его поиски лисий огонь. Тэнгу вернулся, будто бы просто с прогулки над озером, при этом недовольно процедив:  – Чего это ты стал соглядатаев за мной посылать? – он явно спалил, что за ним гонялись золоченные огоньки.  Дазай сделал вид, что прослушал его. Чуя откуда-то притащил сладкий картофель и сначала собирался сам все сжевать, но затем кинул Дазаю один клубень, который прилетел ему чуть ли не в голову.  – Не благодари, – фыркнул Чуя, собираясь вгрызться в свою добычу, как вдруг задрал голову и прислушался.  Дазай тоже замер. Он будто бы ждал этих осквернителей его земли. Показывать внешне этого не стал, но волнение ребра неприятно сдавило. Кицунэ не пристало переживать, но Дазай уже давно не мог прогнать это недостойное его чувство.  – Тэнгу. Кажется, это за тобой, Чуя.  Он явно сейчас куда более отчетливо слышал звуки крыльев своих сородичей, а Дазай смотрела на его лицо, пытаясь счесть эмоции, но Чуя даже толком всмотреться в себя не дал! Сколько раз он уже говорил ему, чтобы не махал своими крыльями внутри храма, но именно с их помощью это тупое создание метнулось прямо к Дазаю, вцепившись так, что тот было подумал, что его хотят убить и принести в жертву стае, что сейчас торопилась в его обитель незваными гостями!  – Сдурел?! Ты все тут разнес…  – Я не пойду с ними никуда! – Чуя заорал это ему чуть ли не в ухо, и этот крик совпал с тем грохотом, что раздался, едва чужое заклятие со всего маху ударило в старый храм.  Устоял он лишь благодаря все еще сильным заклинаниям кицунэ. Но это явно было только начало атаки, и лучше всего будет встретить врага воочию.  – Не высовывайся, понял? – Дазай отодрал от себя Чую, на лице которого впервые, кажется, узрел стыдливую панику, но некогда было его журить за страх или смеяться: Дазай с самого начала оценил серьезность ситуации и тут же помчался на выход, не дав тэнгу устроить с ним бессмысленный спор, не говоря уже о том, что и так прекрасно понимал, что тот не станет тут торчать.  Лисье пламя узким кольцом окружило территорию храма, не давая чужакам проникнуть так скоро. Золотистые обжигающие языки вздымались вверх: если тэнгу думали, что смогут настигнуть цель с воздуха, то ошиблись – едва приближались, и перья их крыльев, кожа их оскаленных лиц тут же согревалась до того, что терпеть было невозможно, и воздух в одно мгновение наполнился противным запахом слегка поджаренных воронов.  – Напавший на мой дом, созданный в этом священном месте, будет немедленно опален огненной стихией, дарованной мне богиней Инари, – как бы так между делом с долей пафоса заявил Дазай, параллельно поправляя рукава кимоно: чтобы не мешали дальнейшим атакам. Он вскинул голову – некоторые тэнгу вернулись в свой изначально дикий облик – исполинские вороны его едва ли впечатлили, но в таком виде они могут оказаться довольно сильными. Дазай мощнее заставляет полыхать огонь, разгоняя тэнгу, но краем глаза замечает одного из них, что все еще в человеческом обличье – его не особо страшит пламя, и он явно близко по летам к золотому кицунэ. Очевидней очевидного – это О-Тэнгу. И он ждет, выжидает, что ж, Дазай готов попробовать начать с переговоров. – Вещай, ворон, – крикнул он, послав в его сторону несколько безобидных синих холодных огоньков, таким образом показывая свое внимание. – Что вас всей вашей мерзкой стаей заставило сорваться и прийти ко мне? Отсутствие ума? Или правда есть серьезный разговор?  – Какая болтливая лиса, однако, – О-Тэнгу взирал на него своими черными глазами, крылья у него мощные – можно даже восхититься, Дазай видит перед собой древнего воина, достойного соперника, и даже готов проглотить едкий комментарий. – Притуши, пламя, кицунэ, не распаляй, все равно один против нас не устоишь. Но я прикажу своему отряду не мучить тебя особо сильно, если ты добровольно отпустишь Накахару Чую, что держишь у себя в заточении.  – В заточении? – Дазая пробрал смех. – Видать, кто-то с количеством прожитых лет утратил способность видеть ясно. Приглядись, тэнгу, разве можно сказать, что твой сородич заточен здесь? – Дазай оглянулся – он уже знал, что Чуя стоит на ступенях храма и взирает, кажется, впервые, так близко на тех, с кем он одной плоти. Его крылья опущены, но с тем же напряжены, словно он готов взмыть в любой момент.  – Тобой, кицунэ, было совершено похищение тэнгу, что принадлежит к нашему клану воинов. Ты забрал его и удерживал все это время вблизи себя, ты обвиняешься в том, что лишил его свободы, внедрял в его разум идеи, что противоречат правилам нашего рода, а также ты обвиняешься в том, что посмел развратить совсем еще юное создание.  Дазай честно слушал весь этот поток патетики, но в конце разразился истеричным смехом. Ох, Инари, он всегда знал, что эти твари небесные тупые, но не думал, что они станут откровенно это демонстрировать. Чуя если и искал момент, чтобы вставить свое слово, то после реплики своего старшего собрата, смог выдать только возмущенный возглас чего-то нечленораздельного.  – Посмел развратить? Эту мелочь? Кицунэ достает гордости, чтобы не касаться тех, кто отвратителен им по природе. Чем он там занимался среди людей, я без понятия, а у вас там что, на это табу? Я бы не хотел в таком случае с вами жить.  – Вся натура кицунэ – хитрить и паясничать, – О-Тэнгу, видимо, было в удовольствие взирать на лиса с высоты, но Дазай в силу своих взглядов едва ли считал это оскорблением: он на своем месте, он на земле, значит сила его при нем. – Чуя уйдет с нами, как это и должно быть. Убери пламя.  – Убрать-то могу, но ты уже озвучил свои угрозы и озвучил свое обвинение. Я еще не спятил, чтобы добровольно принять незаслуженное, по-видимому, очень страшное наказание.  – Наказание – смерть, тут ты понимаешь верно, но окажи себе милость, не заставляй нас делать ее мучительной!  Дазай, не впечатлившись, лишь фыркнул, дернув ушами, а потом обратил взор на тэнгу за его спиной. Чуя искренне его сейчас восхитил: с его-то буйной натурой он мог бы устроить тут настоящую бучу, но он внимательно следил за теми, кто пришел его забрать, а также за самим Дазаем.  – Смерть? Смерть за то, что я столько лет потратил на то, чтобы эта пичужка не загнулась и превратилась хоть во что-то дельное? – тут Чуя стрельнул в него уже недовольным взглядом. – И почему только сейчас вы вдруг явились за ним?  – Много чести, кицунэ, оправдываться перед тобой!  – О-Тэнгу! – Чуя все же чуть приподнялся над землей, зависнув и глядя на того, кого, кажется, смутно пытался возродить из своих совсем ранних воспоминаний детства. – Тогда ответь мне! На тот же вопрос! Почему лишь сейчас? И что это была за метка на мне, которая не позволяла летать? И как ты вообще думаешь, я вернусь к тем, кто меня бросил одного?  – Этот кицунэ задурил тебе голову, Чуя. Мы не бросали тебя. Тебя выкрали!  Очень уж громко прозвучало это заявление. Дазай слегка даже оторопел от такой наглости, а Чуя, чуть прищурившись, глянул в его сторону. По нему видно – он так легко не поверит высказываниям того, кто для него является чужаком, но не понимал, к чему прозвучали обличающие слова.  – Выкрал? Я подобрал то, что бесхозно валялось!  – Дазай, сволочь, – слышится шепот, но Чуе сейчас не до разборок с ним. – Раз ты так говоришь, О-Тэнгу, то ну же, расскажи, что было тогда? И почему я оказался один?  – Ты вовсе не был один! В сопровождении достопочтенного воина Даитэнгу ты совершал свой первый тренировочный полет. Как нам известно, – О-Тэнгу зачем-то бросил неопределенный взгляд на Дазая, – в пути Даитэнгу предвидел опасность, ему пришлось оставить тебя и заколдовать ради твоей же безопасности, чтобы ты не ушел с места, где он тебя оставил, и чтобы неизвестный враг не ощутил силу воинов тэнгу. К сожалению, Даитэнгу был повержен и не смог вернуться к тебе… А тебя забрали!  – То есть он заколдовал меня, лишил возможности летать – так это у вас называется даровать безопасность? – Чуе явно не понравился его поверхностный рассказ, и он взлетел еще выше, словно был готов атаковать, но подоспевший Дазай, подпрыгнув, перехватил его за хакама, чтобы далеко не упорхал. – Я несколько дней провел один в лесу! И пусть вы не нашли меня тогда, но вы и потом не пытались этого сделать!  – Мы пытались. Но возможным это стало лишь после снятия метки, когда наши разведчики заметили твои полеты и, проследив, ощутили уровень твоей силы. К тому же этот кицунэ скрыл тебя от нас своими заклинаниями.  – Скрывал я вообще-то себя, на что имею полное право, – Дазай не отрывал глаз от этого тэнгу, что единственный говорил с ними, остальные же покорно ожидали его команд атаковать. А вообще темнит этот ободранный гад, Дазай сжег бы его на месте, если бы просто даже встретил в лесу. Кости его недостойны даже того, чтобы кицунэ ими в зубах ковырялся. – С тварями, что боятся ступить на землю, я разговор не веду, – вспыхнувшее гораздо сильнее пламя должно было стать откровенным намеком на то, чтобы они не просто проваливали, а летели на всех парах прочь, быстрее, боясь оглянуться, и Дазай заметил, как некоторые тэнгу чуть выше поднялись в воздухе, но все равно покорно ждали команды. – Если до вас так и не дошло, то я говорю валить отсюда!  – Чуя уходит с нами! Он часть клана, он несет долг воина, не говоря уже о том, что ни один тэнгу не должен быть осквернен низшими ёкаям.  – Низшими? – возмутился Дазай. – Как язык повернулся такое нести? Такой бессмертный прям?!  – Чуя, мы уходим, и ты – с нами! – кицунэ наглым образом проигнорировали!  – Да хрен я с вами куда пойду!  – Выбора нет.  Дазаю показалось, будто эта фраза была сигналом к тому, чтобы тэнгу, рискуя собственными жизнями, схватили Чую: первые рванувшие к цели будто бы приносящие в себя жертву мученики – Чую неимоверно ужаснуло то, что тэнгу ломанулись сквозь смертоносное пламя, а уж ему ли не знать, как сильно оно может опалить! Однако реакции молодого тэнгу хватило на то, чтобы мгновенно взлететь вверх и не дать себя схватить воронам, которых прикрыли первые погибшие.  – Чуя!  Звать его вернуться было бесполезно, его моментально вытащили из спасительного круга огня, да и был ли тот спасительным, если эти психованные птицы с самого начала были готовы жертвовать жизнями? О, Дазай после снятия печати с Чуи уверился в том, что ему достался весьма интересный и сильный экземпляр, боевой, пусть и мелкий, а теперь – пожалуйста, можно было убедиться, раз остальные тэнгу так за него бились, но он тоже не собирался отступать – даже если тут все придется сжечь!  Но если за себя Дазай мог легко постоять, то следить за удирающим где-то там наверху от стаи огромных воронов Чуей удавалось с трудом, но он оказался заметно ловчее, только вот до которых пор сможет он полагаться на свои силы? Дазай сумел укрыться от иллюзий, что послал на него О-Тэнгу, но вот Чуя – Дазай не уверен был, что тот имеет достаточно сил им противостоять, и если от других мерзких тварей он не ощущал силы наведения иллюзий, которым Чуя не смог бы сопротивляться, то этот О-Тэнгу способен легко сразить плохо защищенный разум. Дазай учил Чую всякого рода техникам, но практики и опыта было мало, так что все свои силы кицунэ сосредоточил именно на О-Тэнгу, намереваясь подпалить ему крылья до самых костей!  – Дазай, идиот, чего ты там прохлаждаешься? – послышался голос Чуи. – Сделай что-нибудь!  – Говорил тебе не вылезать, – процедил кицунэ сквозь зубы, однако огненный вихрь схватывает преследователей Чуи, и те, опаленные, падают на крышу храма. Отвратительное зрелище. Тела тэнгу искорежены – они уже точно не жильцы, совсем немного осталось домучиться, но некогда на такое отвлекаться: над головой Дазай слышит страшный крик О-Тэнгу – словно предвестник чего-то дурного, и в этот момент разряд молнии с чистых безоблачных небес ударяет прямо в старый храм, и вот тут уже Дазаю сложно оставаться хладнокровным: пожаром несчастное строение не занялось, но в разные стороны полетели щепки, грозя общей массой укрыть именно кицунэ.  Лисье пламя спасло, почти не ранило ничем, но Дазай отвлекся, пропустив момент, когда сразу несколько тварей решились напрямую его атаковать. Вот! Еще одно подтверждение, что это совершенно тупые создания: как глупо нападать на кицунэ, и Дазай готов выполнить то, что задумал изначально – сжигать без пощады каждого, не дав успеть даже понять, что жизнь на самом деле не бесконечна, и первым же делом он направляет свои атаки на О-Тэнгу и тех, кто окружил его плотным кольцом.  – Ведь достану тебя, тварь ободранная! Не пытайся на меня насылать свои иллюзии, это не работает! – Дазай спалив его защитников, отправил за О-Тэнгу испепеляющие огни, зацепившие его крылья, из-за чего того снесло в сторону прямо на одну из огромных криптомерий, и ворон свалился прямо под нее. Он поднялся почти сразу, даже взлетел, но уже был лишен прежней скорости и маневренности.  Осталось лишь добить – смерть вожака сломит врага, и тогда остальных будет легче уничтожить, но этот чертов О-Тэнгу… Дазай ненавидел тех, кто своей хитростью прикрывал банальную подлость! Это было вне его правил, возможно, в чем-то его слабостью, поэтому, когда летящий камнем вниз и лишенный воли под воздействием мощной иллюзии Чуя, оказался перехвачен подбитым, но все еще не павшим О-Тэнгу, Дазай вынужден был замереть. Ведь пламя тогда заденет и его.  – Посмотри, кицунэ, что ты творишь! Заставил воина тэнгу убивать своих собратьев!  И до Дазая только сейчас дошло, что до этого Чуя не жалел своих преследователей. Словно на охоте, где он хладнокровно мог настигнуть добычу, какой бы они ни была, он не стал щадить тех, кто на него нападал и пытался силой увести. И хуже всего то, что эта заминка, когда Чую схватили, спровоцировала огромных воронов спикировать на отвлекшегося лиса.  Чуя прежде никогда не принимал свою истинную форму, и Дазаю ни разу не удалось испытать остроту когтей и клюва, а те словно лезвие рассекли кожу, и только опомнившись, кицунэ смог защитить себя пламенем, что вспыхнуло, словно солнце показавшееся в момент рассвета на горизонте – обжигающе жарко, не давая и шанса выжить тем, кто на него напал, но свое темное дело они сделали, и Дазай мог только что шипеть сам на себя за свою фатальную оплошность.  Стирая заливающую лицо кровь, Дазай мгновенно отыскал взглядом О-Тэнгу, скалящегося при виде своих павших воинов.  – Вот и вся твоя доблесть, тэнгу! Прикрыться кем-то другим! Чуе повезло, что он рос вдали от тебя и уж точно не способен на подобное! Отпусти, обороняйся или атакуй честно, – Дазай видел, как тот держит Чую за волосы, и Чуя в сознании, но его будто парализовало, крылья безвольно опущены, и он весь перемазанный в чем-то темном был вынужден прикрывать эту бесчестную сволочь, которая отказалась от борьбы на равных.  Честной борьбы… Эта стая бесов, видимо, не знала, что это такое.  – Тебя убьют мучительно, кицунэ, как бы ты ни сопротивлялся, – главарь с остатками своей своры, не долго думая, решил ретироваться, утащив с собой то, за чем пришел, но Дазай по-прежнему был уверен в том, что кто нашел, того и добыча! А Дазай свое право первого под сомнение не ставил!  О-Тэнгу с трудом успевает среагировать на прыжок золотого лиса, но все, что он смог – отпихнуть Чую от себя, решив, что именно за ним бросился Дазай, но целью острых зубов кицунэ было горло тэнгу, и в своем истинном обличье ёкай ощущает почти блаженство, заваливая жертву в кусты азалий и пробуя на вкус плоть, в которую обрядилось подобное ему по духу, но не более, существо. Он смыкает зубы, давая крови брызнуть во все стороны, забирая долго длившуюся жизнь. Хвосты вспыхнули пламенем, позволяя концентрировать силу, не оставляя ни единого шанса к спасению и в то же время не позволяя другим приблизиться, – иначе быть им пеплом, который укроет этот лес.  Умирающий О-Тэнгу силился еще что-то сказать, но Дазай беспощадно добивал его, раздирая крылья и ощущая какую-то древнюю скрытую в нем ненависть, что почти ослепила его, задушила, и кицунэ уже готов был сожрать врага, как внезапно попавший в нос птичий пух вызывает приступ чиханья и почти удушья, и отпускает – Дазай много лет не погружался так глубоко в свою сущность природную, которая была дикой и жесткой по натуре, и сейчас дала о себе знать в полной мере и отвлекла от того, что было действительно важно.  – Дазай! – Чуя, которого отпустило заклятие О-Тэнгу, изо всех сил пытался докричаться до него и одновременно переломать крылья двум сильным воинам, но те оказались опытнее и легко смогли подчинить себе молодого ворона; остатки же стаи бросились на Дазая, приняв свой истинный облик, не подумав, однако, что лисом Дазай куда проще с ними справится…  Но время драгоценное потеряет.  Как бы быстро он ни бегал, даже раненый, он бы мог догнать, но не по небу. Кицунэ не летают, а он не сможет за ними угнаться, хоть и бежит через лес, с трудом видя что-либо перед собой сквозь багровую пелену. Слишком много сил потрачено, слишком много ран получено. Припав к земле, Дазай сквозь шум бушующего внутри пламени может лишь ощущать, как удаляется от него Чуя, как рвется связь, как это странное чувство потери или что это доселе неизвестное, становится тем, что саднит сильнее, чем изрезанное тело и подбитая гордость.