Жестокая Румыния и волшебно-порочные цветы

С самого утра Гарри и Джинни предавались очень ответственным и чрезвычайно утомительным занятиям — ничегонеделанию и пустым переживаниям. К обеду они так от этого устали, что решили переключиться на что-то более лёгкое: Джинни стала учить Гарри искусству игры на гитаре. Мерзкий коп, которому они ночью сожгли дом, тем временем, ходил по деревне с блокнотом, стучался в каждый дом и очень злобно всех допрашивал. Когда он добрался до дома деда Виктора, Гарри и Джинни его даже за калитку не пустили: сказали, что у них на кухне сосиски стынут и они не станут с ним болтать о всякой чепухе. — Да вы чё, блять! Да вы чё, блять! — забрызгал слюной коп и стал колошматить своим блокнотом столбик, на котором держалась запертая на шпингалет калитка. Потом он заорал во весь голос, — Дед Виктор, чё они как эти!? Скажи им, а! — Хули тебе надо? — высунулся из сарая дед Виктор в драном костюме пасечника. — Чё они как эти?.. Скажи им! — Да пошёл ты нахуй! Полицейский ушёл, ругаясь себе под нос и размахивая руками. Гарри и Джинни облегчённо вздохнули. Полицейский дошёл до перекрёстка и, из-за того, что полностью погрузился в ворчание, не заметил, как наступил своими чистенькими форменными туфлями прямо в самую свежую и липкую коровью кучку. Обнаружив это, он завопил от ярости. Гарри и Джинни рассмеялись и им стало совсем весело. — Вообще-то, я не против, чтобы у нас на кухне действительно были сосиски, — сказал Гарри. — Но на самом деле у нас на кухне такая стерильная пустота, что даже мухи не летают. А уже время обеда. — Да, это проблема, — подтвердила Джинни, задумчиво смотря в никуда. Из сарая вышел дед Виктор с тыквой подмышкой и старой рубашкой в руках. Иголкой с ниткой он зашивал в рубашке отверстия рукавов. — Я купил чучело, с которым Дороти в страну Оз ходила, — с загадочным видом поведал дед Виктор. — Зачем? — удивился Гарри. — А у него мозгов нету. Почувствовал духовное сродство и пожалел его. Вот, купил. — У меня мозгов нет, — сказала Джинни. — То есть, тьфу... я хотела сказать, у меня кровь кипит! Хочу скорее отправиться на кухню и захуярить отличный обед! Джинни и Гарри пошли на кухню, грохнули кастрюлю прямо на плиту и захуячили воды туда, прям, ух, до края. Потом макароны туда, на нахуй! И вода у них закипела аж, забурлила с таким звуком, как бешеный и голодный зверь рычит. Когда макароны были готовы, их заправили черешней и майонезом. После обеда Джинни продолжила учить Гарри играть на гитаре. За этим занятием для Гарри часы пролетали незаметно. Для Джинни — тем более. Каждая неправильно взятая нота словно маленьким хлыстом ударяла по её очередному оголённому нерву. Где уж тут наблюдать за часами, когда над твоим музыкальным слухом безжалостно издеваются, топчут его и грубо проходят по нему кувалдой, предварительно положив на раскалённую металлическую печь. В конце концов занятия закончились тем, что Джинни не выдержала, схватила гитару за гриф, и со всей силы приземлила инструмент Гарри на голову. У Гарри всё побелело перед глазами и буквально на долю секунду он обрёл просветление и стал виртуозом игры на всех музыкальных инструментах сразу. Знание и навыки пришли к нему из самого Источника. Пролились на его голову, словно золотой дождь. Но когда Гарри очухался и кое-как смог сфокусировать взгляд, знание сразу же покинуло его. Осталось только жалостливое чувство потери и странного гудения в голове. Гарри снял проломленную гитару с башки и восстановил заклятием Репаро. Затем поднял из под ног слетевшие очки и применил то же самое заклятие на них, так как они погнулись от удара, а одно стекло выпало. — Знаешь что, Джинни? — сказал Гарри. — А ведь мы же волшебники! Джинни скептически наблюдала за ним со скрещёнными на груди руками. — Да неужели? — проворчала она. — Да! И пиздатые! — продолжил Гарри. — Давай попробуем найти какой-нибудь магический способ упростить обучение. Какой-нибудь волшебный boost. В доме деда Виктора, разумеется, нельзя было найти никаких магических книг, чтобы порыться в них на предмет магических уловок для игры на музыкальных инструментах. Джинни пришлось сгонять в Каса де Ярнэ и вернуться назад с целой тяжёлой сумкой полной книг. Заодно она узнала у Чарли, как обстоят дела с поисками похищенных Гермионы и Рона. Всё было безуспешно. Во взятых книгах Гарри нашёл одну отличную и совсем не сложную для исполнения штуку — зелье суперигривых пальчиков. По заверениям автора книги, оно давало сверхточный, скоростной контроль над пальцами. Очень полезная вещь для быстрого и идеального выполнения всяких тонких работ руками; от шитья и до, как предположил Гарри, бренчания струнами. Когда они пришли на кухню и приготовились варить зелье, Гарри прочитал первый пункт: — Сушёные пальцы долгопята. У тебя такое есть, Джинни? — Разумеется, — ответила Джинни. И это была чистая правда: у всякой уважающей себя волшебницы при себе всегда был этот ингредиент, так же как у каждой магловки — лак для ногтей. — Обычно, я растолакиваю их на волокна и смешиваю с лавандовым маслом, а потом натираю руки, чтобы мои пальцы становились длинными и тонкими, — рассказала Джинни, вытащив из сумочки лапки вымирающей тропической обезьянки. — Вы такие жестокие, ведьмы, — посетовал Гарри. — Сколько же долгопятов на вас изводится? — Ну, а чё поделаешь? — ответила Джинни тоном Чарли. Листья папоротника нарвали в саду под окнами кухни. Ивовые веточки — у речки. За носом муравьеда пришлось побегать; муравьеда нашли в лесу, приманили на муравейник и отрезали нос. Когда зелье было готово, Гарри намазал им руки. Маслянистая субстанция мгновенно впиталась в кожу и Гарри почувствовал, как его руки похолодели, словно от ментола, а потом он испытал ощущение, будто его руки увеличились в объёме, хотя визуально они остались прежними. В течении следующей минуты пальцы затопило ощущение теплоты, лёгкости и нервного зуда. Первым делом Гарри чуть не защекотал Джинни до смерти, а потом взялся за гитару и с первого же раза идеально сыграл мелодию, которой Джинни безуспешно пыталась его научить предыдущие три часа. — Это какое-то сраное читерство, — грустно заявила Джинни через двадцать минут, когда Гарри уже играл лучше, чем она научилась за месяцы игры с Чарли. — Индейцы Америки про ружья белых европейцев так же говорили пять веков назад. Но где теперь индейцы, а где гордые белые европейцы? — ответил Гарри. — Ты не сможешь так же играть, когда закончится действие зелья. — Посмотрим, — равнодушно сказал Гарри. — Во всяком случае, ничто не мешает мне использовать это зелье каждый раз, перед тем как я решу прикоснуться к струнам. Скоро Гарри уже пел Джинни пошлую серенаду под аккомпанемент такой сложности, что сам Джими Хендрикс бы обзавидовался. Действие зелья суперигривых пальчиков не сходило до трёх часов ночи. Поэтому, когда затушили свечу и нырнули в постель, началось нечто невообразимое. Джинни была доведена до такого блаженства, что забыла родной английский язык, какой сейчас век, всё святое; а ещё, дважды свалилась с кровати на пол.

* * *

Утро встретило Гарри будоражащем известием — Чарли и его помощники напали на след мальчишки Эстебана. Гарри, Чарли и двоё мощных, накаченных уборщиков драконьего навоза отправились в село Пролейну де Жмучка, чтобы поймать бродяжку. На широкой сельской дороге Гарри и Чарли нашли пару палок и вооружились ими, а помощники Чарли сняли с пояса и взяли в руки свои плети с металлическими набалдашниками. Приняв грозный вид, вся четвёрка шла по улице и пугала редких прохожих старушек: бояться было чего — тела обнажённых уборщиков драконьего навоза, на которых не было ничего, кроме резиновых стрингов и пояса, были покрыты пылью и потом, и в этот жаркий день их крепкая, загорелая кожа блестела на солнце, а под кожей играли готовые к бою мышцы. В конце главной улицы Пролейну де Жмучки стояла старая, заброшенная кузница. Парни прошли за неё и направились к густым зарослям прошлогоднего сухого бурьяна, где лежало огромное бульдозерное колесо, валялись железки от плугов и было много камней от фундамента когда-то стоявшего здесь здания. В железках рылись мальчишки десяти-двенадцати лет. Все они были лохматые, грязные, в резиновых сапогах, вооружённые палками и ржавыми цепями. Заметив гостей, мальчишки приготовились броситься на утёк. У знакомого Гарри бродяжки, который выглядел самым старшим и главным в этой ватаге, тревожно забегали глазки. — Эй, малой, стопарни на секундочку, ёбананахой, — сказал Гарри с чистейшим британским Received Pronunciation. Помощники Чарли стали заходить с флангов, чтобы пресечь побег. — Хули надо? — спросил малой, презрительно дрожа, но всё же с отчаянным вызовом. Гарри стоял спокойно. Правой рукой в кармане он держал волшебную палочку, а в левой вертел обычную, выдернутую из забора, палку, утыканную гвоздями. — Тебя ведь зовут Эстебан, не так ли? — спросил Гарри. — Что ты знаешь о древних гуннах, Эстебан? — Какое тебе дело, что я о них знаю? Лучше поинтересуйся, что я знаю о твоей древней мамаше, которую я вчера трахнул в борделе! — нагло бросил мальчуган и поднял с земли камень. — Стебашка, не нарывайся, — испугано сказал белоголовый десятилетка, стоявший рядом, и толкнул своего другана в бок. В Гарри закипела ярость, он вытащил волшебную палочку из кармана, но Чарли опередил его. Чарли плюнул, закатал рукава, и стал грозно надвигаться на Эстебана. — Живо говори, где Гермиона и Рон! — потребовал он. — ОТСОСИ, ПОТОМ ПРОСИ-И-И!!! — заорал Эстебан что есть мочи, кинул в Чарли камень, промазал, и рванулся через камни и высоченный бурьян в сторону спасительного открытого пространства. Но Эстебан не был достаточно ловким, бурьян сильно замедлил его. Гарри и Чарли живо нагнали мальчугана и обездвижили двумя заклятиями в спину. У Чарли в Пролейну де Жмучке был знакомый и в сарае у этого знакомого они и заперли мальчишку. Привязали его к стулу, надели на голову мешок и принялись допрашивать. Допрос длился до самого вечера, но Стебашка оказался крепким орешком. Он признал, что натравил на Гермиону древних гуннов, которых вызвал из прошлого одним жутко тёмным ритуалом, но он ни в какую не раскрывал, где сейчас гунны и что они делают с Гермионой. На закате солнца Гарри вернулся к Джинни и рассказал ей о событиях сегодняшнего дня. — Мне кажется, вы недостаточно сурово его допрашиваете, — хмуро сказала Джинни, выслушав историю. — Да, мне тоже кажется, что мы немножко чересчур деликатны с ним, — ответил Гарри. — Но руководит всем Чарли, и он отверг мою идею поокунать Стебашку головой в сортир. — Чарли слишком мягок, — твёрдо сказала Джинни. — Если у него нет намерения сейчас же добиться, где Гермиона, то за него это сделаю я. Отведи меня к этому мелкому говнюку. — Чарли там всё запер и наложил кучу охранных заклятий. Без его разрешения мы не попадём в этот сарай. — Фигня. Я знаю все его штучки. Я сниму заклятия и мы выкрадем мелкого говнюка, и устроим ему собственный допрос! — Джинни хлопнула кулаком по ладони.

* * *

В предрассветных сумерках, на следующее утро, Гарри и Джинни трансгрессировали в Пролейну де Жмучку и похитили мальчишку Стебашку из под носа слишком доброго Чарли. Они притащили бродяжку в глухой еловый бор на краю заповедника драконов и стали запугивать. В укромном местечке под скалой, на песчаном бережку лесного ручья, Гарри развёл костёр и стал рассказывать Эстебану, что как только дрова прогорят до углей, он станет прикладывать тлеющие угольки к его рукам и ногам. А Джинни села перед Эстебаном и стала выстругивать ножом заострённые щепки из твёрдой древесины высушенного ствола молодой яблоньки. — Каждую эту щепочку я загоню тебе под ногти, — пообещала Джинни вкрадчивым шёпотом. — Это будет невыносимо больно. Ты расколешься после первого же пальца и скажешь нам, где Гермиона и Рон. Но даже после этого я не остановлюсь. Я не остановлюсь, пока не загоню по щепке под все твои десять ноготков. Когда Гарри рассказывал про угли, Стебашка лишь презрительно корчил губы. Но теперь в его глазах мелькнул настоящий страх и он трусливо задрожал. — Я её остановлю, — сказал ему Гарри успокаивающее. — Если ты прямо сейчас расскажешь нам, где Гермиона и Рон, то я не дам ей сделать этого с тобой. — Ты хуй, — сказал Эстебан Гарри. Но сказать что-нибудь Джинни он не осмелился. Когда поняли, что испугом Стебашку не возьмёшь, решили отставить в сторону дешёвые понты и взять измором. На берегу ручья лежало несколько стволов упавших деревьев и при помощи магии Гарри быстро соорудил треногу, на которую установил что-то вроде рычага из толстого и ровного бревна. На один конец этого бревна привязали Стебашку, а другой Гарри отрегулировал так, чтобы он служил противовесом. Получилось прекрасное орудие пыток: от одного лёгкого движения руки крепко привязанный к бревну Стебашка опускался лицом прямо в воду и так же легко вынимался из неё. Гарри предоставил удовольствие заниматься этим замечательным действием Джинни. Она слегка надавила ладонью на бревно и окунула Стебашку в воду; через две минуты подняла наверх, мальчишка фыркал и отплевывался. — Где стойбище древних гуннов? — спросил Гарри. — В жопе твоей мамаши! — сквозь слёзы и сопли прохрипел Эстебан. А немного отдышавшись, он добавил обиженно: — Суки вы! Меня этим не возьмёшь. Я под водой три минуты могу не дышать. Я самый крутой ныряльщик среди пацанов. — Хорошо, — улыбнулся Гарри, — Джинни, опусти его на четыре минуты. Оказывается, Эстебан мало знал о себе. Он мог продержаться под водой больше трёх минут. Через четыре он был всё ещё живым. Но очень охуевшим. И всё же он не раскололся. — У нас впереди целый день, — сказал Гарри Джинни. — В конце-концов мы его кракнем. Он просто задолбается. — Да, мы никуда не спешим, — подтверждающе кивнула Джинни. Гарри задумался о чём-то, а потом сказал: — Я пойду выше по тропинке, по которой мы сюда пришли и поставлю сигнальные чары. Вдруг Чарли станет нас выслеживать. Припрётся и всё обломает. Гарри ушёл. А Джинни осталась у ручья. Она села на торчавший из воды валун, опустила босые ноги в воду по щиколотку, достала лак и стала безмятежно красить ноготки на руках. Время от времени она взмахивала палочкой и то опускала, то поднимала Стебашку. Воздух был полон свежести и медленно согревался утренним солнышком. Пели птицы. Джинни накрасила все ногти, посмотрела, и тут же всё сняла одним движением палочки: ей не понравился цвет. Вместо зелёного она взяла лак другого оттенка — маслянисто-голубой. И стала накрашивать уже по второму кругу. Опускать Стебашку она не забывала. Именно за этим занятием её и застала Гермиона, шедшая по берегу ручья и завернувшая за скалу. — Нихера себе! — закричала Джинни, увидев подругу. Джинни полностью забыла про погруженного в воду Стебашку и бросилась обнимать похищенную. — Ты живая! — кричала она. Гермиона чуть не упала на спину от накинувшегося на неё вихря. С усталой улыбкой она сказала: — Я сбежала от этих уродов. Там у них в стойбище ТАКОЕ месиво началось. После долгих и странных объятий и ощупываний Джинни отстранилась от подруги, удерживая её за плечи вытянутыми руками. На глазах Джинни выступили слёзы. Она никак не могла поверить, что подруга так легко оказалась спасена. — А где Рон? — спросила Джинни. — В жопе, — буркнула Гермиона. — Как всегда. Рон действительно всю дорогу от стойбища гуннов плёлся в хвосте Гермионы и отстал от неё на добрых полсотни метров. Но вот и он, прихрамывая, появился из-за того же поворота скалы, из-за которого минуту назад вышла Гермиона. — БЛЯ-А-А-А-А-А-А-АТЬ! — заорала Джинни во весь голос. Но это был вовсе не крик радости оттого, что она увидела брата — вовсе нет. Джинни просто только сейчас сообразила, что Стебашка уже давно погружен в воду, и сейчас, наверное, уже умер. Джинни побежала к пыточной треноге, подняла бревно и стала откачивать мальчишку. Тот долго не приходил в сознание. Наконец, бродяжка очнулся. И тогда в воду вошла Гермиона. И со всей душой отпинала Стебашку в живот.

* * *

Первая ночь была нелёгкой для Гермионы. Вторая ночь была нелёгкой для древних гуннов. Третья ночь вышла за пределы добра и зла и оказалась вне способностей к осознаванию и пониманию доступных любому человеческому существу. Вот, что рассказала Гермиона о своём похищении: Когда её привели в стойбище древних гуннов, её заперли в чём-то вроде кибитки — деревянной телеге со стенами и крышей из натянутой на каркас парусины. Само стойбище находилось на большом открытом лугу. Гермиона смогла рассмотреть его через крохотное окошко. Повсюду паслись лошади, стояли другие кибитки и множество телег, пустых или заполненных доверху всяким хламом. В центре стойбища стоял один единственный шатёр. Рона заперли в другой кибитке, на противоположному краю лагеря, и они могли бы теоретически бы общаться языком жестов, просовывая руки в окошечки, но никто их них не знал языка жестов. Посадив пленников в кибитки с крепко связанными ногами, гунны, кажется, совсем забыли о них. Когда свечерело, повсюду то тут, то там закурился дымок костров. Гунны жарили кабанов и кроликов и много другой пиздатой дичи. У Гермионы сводило желудок оттого, какими аппетитными запахами заполонился воздух. А когда на небе засияли первые звезды, началось нечто ужасное. Гунны собрали над вырытой в земле, обкладенной камнями ямой что-то вроде палатки из шкур и притащили внутрь охапки растения, в котором Гермиона опознала коноплю. Вся палатка вскоре заполонилась дымом и паром. Гермиона могла видеть через время от времени приоткрывающееся отверстие входа, что охапки конопли кидали на раскалённые углями камни, и это они так сильно парили. Гунны заходили в палатку на некоторое время, а потом выбегали оттуда, вопя от восторга. Потом гунны долго метались по лагерю, словно безумные, а потом валились на землю кто-где и корчились в конвульсиях. Не все гунны дышали дымом до полной отключки. Наиболее опытные, выйдя из палатки в состоянии лишь легкого транса, достали барабаны и гонги и стали колотить в них во всю дурь, напевая какую-то пошлятину на древнегуннском. Гермиона долго лежала в углу кибитки, заткнув ладонями уши, и мучилась. Потом она решила, что мучиться — в любой ситуации глупо и вредно, и решила наслаждаться. Стоило ей только открыть уши и попробовать получить удовольствие от пения, как оно сразу же стало потихоньку стихать, пока совсем не затихло. С четырёх часов ночи и до полудня в лагере царила глухая тишина, разбавляемая лишь редким пением луговых птиц. После полудня гунны стали потихонечьку просыпаться. Они лениво бродили среди костров и ходили за Гермионину кибитку отлить. Одного такого отливальщика Гермиона попыталась спросить о том, что с ней собираются делать дальше, но отливальщик так испугался её, что по стремительности убегания напомнил ей зайца. Да и «хвостик» добавил немного сходства. До самого вечера Гермиона сидела очень злая и не понимала, что происходит. — «Я нихера не понимаю, я нихера не понимаю, я нихера не понимаю», — повторяла Гермиона про себя, словно мантру. В конце-концов эта мысль и правда сработала, как мантра для медитации: Гермиона расслабилась и отпустила всякие попытки понять происходящее. А потом началась вторая ночь. Гермиона лежала на деревянном полу кибитки и ни о чём не думала. Она слушала негромкие разговоры гуннов и потрескивание костров, шум лагеря и ржание лошадей. Но больше всего она слушала завывания ветра на лугах и над лагерем. Гермиона лежала на боку и постукивала пальцами по грязным, замусоленным доскам. Бездумно она смотрела на то, как двигаются её пальцы, отбивая ритм, и вдруг ветер, который она слушала, влетел дерзким порывом в окошечко и задулся прямо Гермионе в ухо. Гермиона встрепенулась, села и потрясла головой. — «Ух ты, у меня ветер в голове!», — подумала она. Гермиона взаправду почувствовала, как в её голове всё стало таким лёгким-лёгким, и как внутри её черепа буквально гуляет ветер. Гермионе стало ужасно весело. По какой-то причине, она чувствовала, что ветер является её маленьким другом. Именно такие слова сами-собой пришли ей на ум. Гермиона представила, что она веник и весело взмахнула головой. Маленький вихрь пробежал из одного угла кибитки в другой и опрокинул стоявшую там метёлку. Гермиона попробовала махнуть ещё раз. Ветер подчинялся ей. И в то же время, он полностью подчинил Гермиону себе. Всю ночь Гермиона пускала ветры через окошечко своей кибитки, чтобы они шныряли по лагерю древних гуннов и наводили на ветхих кочевников шороху. Ветер задувал костры, опрокидывал котлы с едой, а когда гунны легли спать, ветер начал бренчать всеми возможным железками, которые только можно было найти в лагере в подвешенном состоянии: сбруи, подковы и ещё чёрт пойми что. Гунны ворчали и страшно матерились, но никто из них ни разу не посмотрел в сторону кибитки Гермионы и ни в чём не заподозрил пленницу. Под утро Гермиона устала и забылась крепким, освежающим сном. Проснувшись днём, Гермиона с нетерпением стала ожидать прихода ещё одной ночи. Ветер всё так же гулял у неё в голове, но откуда-то Гермиона знала, что днём он будет слаб и лишь в ночи её ветер наберёт полную силу. И вот стало смеркаться. И произошёл полный пиздец. Джинни стояла на речном бережку и слушала историю Гермионы, раскрыв рот и постепенно округляя глаза. Когда Гермиона закончила рассказывать, что случилось в третью ночь, Джинни проглотила слюну, и закричала: — НИХУ-УЯ-А-А-А-А-А-А СЕБЕ!