Жестокая Румыния и волшебно-порочные цветы

Исполинский зелёный дракон с золотистым гребнем лежал, прикрыв глаза. Из пасти и из ноздрей вырывался дребезжащий звук и струйки дыма, но пламени он не извергал. Под его туловищем, под всеми лапами и толстым свёрнутым хвостом, со всех сторон от него, скрывая пол, высились кучи серовато-бежевой золы. Сложно было представить как это громадное создание вместилось в небольшое пространство пещеры. Дракон лежал на боку, сложив крылья, подобно громадной летучей мыши. Джинни приблизилась и погладила его длинный живот. Дракон открыл огромные глаза. Сказать, что у Джинни захватило дух, значит ничего не сказать. Словно звёздную безбрежность, она увидела все золотисто-огненные прожилки, обрамляющие чёрную бездну гигантского зрачка. — Значит, это ты возлюбленная молодого охотника, что победил меня с помощью гнусных кентавров? — раздался тихий, но могучий и благородный голос в голове Джинни. — Да, я самая классная девчонка на свете, — подтвердила Джинни нахально. — О, я вижу. Дракон пристально изучил внешний вид девушки. — Для человеческого существа впервые заговорившего с Познавшим Мудрость ты очень дерзкая, — заметил дракон. — В твоём запахе я не чую ни нотки страха. — Я вся в своего брата — Чарли, потомственная драконщица, мы таких как вы по струнке ходить пускаем, — заявила Джинни. — Прелестно, — фыркнул крылатый ящер. И махнул хвостом. Мелкие камешки покатились по пещере и в районе хвост поднялось облако зольной пыли. — Это всё правда? Ты можешь выполнить самое сокровенное желание моей души? — спросила Джинни. — Нет, не совсем, — последовал ответ после некоторой паузы. — ЧТО-О!? — Я обманул твоего дружочка, на самом деле у меня нет способностей выполнять желаний, — признался дракон. Джинни стало очень и очень не по себе. Гарри сказал, что доверяет дракону, и только это сделало Джинни такой смелой, а теперь этот злобный ящер признаётся в обмане. Так ли она в безопасности и не стоит ли ей сейчас же броситься из пещеры наутёк, сверкая голыми пятками? — Оки-доки, — проговорила Джинни. — На что же ты рассчитывал? Теперь Гарри просто убьёт тебя. — Я рассчитывал на тебя, — ответил дракон. — Я возможно не умею выполнять желаний, но что я умею великолепно — так это читать мысли и видеть помыслы любых живых существ насквозь. Я знал, что если я пообещаю твоему парню Желание Души, то он подарит его тебе и приведёт тебя ко мне. Я прекрасно видел, что этот молодой человек настолько опьянён любовью к своей подружке, настолько сходит с ума по тебе, что это будет просто единственное, что придёт ему в голову. И вот ты здесь. — И что дальше?.. — настороженно спросила Джинни. — А дальше ты снимешь заклятия и отпустишь меня на все четыре стороны, потому что ты добрая и жалостливая, в отличии от дружка, — уверенно проговорил дракон. — Ну-у, нет! — возмутилась Джинни. — Что это ты такое выдумал себе!? Я безжалостная и гораздо более кровожадная, чем Гарри! Понял! Не надейся, что я тебя тут отпущу по доброте душевной. — А зачем я тебе? Признайся, ты не сможешь стать пособницей в убийстве разумного живого существа. — Я хочу что-нибудь получить от тебя, крылатый засранец, — топнула ногой Джинни. — Драконы тысячелетиями славились своей алчностью, своей охотой до золота и накапливанием всевозможных земных сокровищ. Но мы давно бросили это бессмысленное дело, — тон дракона прозвучал ностальгически. — Кому как не нам, предназначалось однажды понять, что все земные сокровища суть пыль и грязь. Кому как не нам, предназначалось понять, что в мире нет ничего достойного, чтобы этого желать. Ты пришла сюда за Самым Сокровенным Желанием Души, и вот скажи мне, что ты собиралась у меня попросить? Что бы ты попросила, если бы я действительно мог тебе это дать? Джинни вздёрнула нос и повернулась к дракону спиной. Потом сказала: — У меня была пара вариантов... Но вообще, я думала, что если ты исполняешь сокровенные желания, то ТЫ мне скажешь, какое у меня САМОЕ сокровенное желание. Есть же зеркало Еиналеж, в котором отражается твоя мечта, Гарри мне рассказывал. Я думала, что ты так же увидишь моё главное желание, по волшебству. — Понятно, — усмехнулся дракон, — пара вариантов... Что за пара вариантов у тебя была на тот случай, если я не смогу тебе сказать о том, что есть самого сокровенного в твоей душе? — Ну-у, это личное, — смутилась Джинни, — теперь я не стану тебе об этом говорить, раз ты всё равно ничего не можешь сделать. — Ты обманываешь, — твёрдо заявил дракон. — В твоей голове не было никаких вариантов, когда ты заходила в пещеру. Ты хотела заглянуть в меня, как в зеркало Еиналеж, это всё. Но сама ты не знаешь, чего ты хочешь. — О, да? — с вызовом бросила Джинни. — А не пошёл-ка ты! Дракон весело мигнул огромными глазищами. Его хвост снова шевельнулся, игриво, словно у собаки. — Лучшая ложь, как известно, та, в которой есть частичка правды. И уж если я лгу, то всегда по-настоящему хорошо. Была бы ты повнимательнее, ты бы заметила, что я сказал о своей способности выполнить сокровенное желание души «нет, не совсем», а не «нет, абсолютно». Кое что я всё-таки могу сделать. — А попроще? — Я вижу тебя насквозь, нахальная девица, я вижу тебя сейчас, я вижу твоё прошлое и будущее, я вижу тебя во всех измерениях, я вижу тебя яснее, чем любое волшебное зеркало. — То есть, ты видишь даже то, что у меня сейчас под одеждой?! — возмутилась Джинни. — Больше. Я вижу все сексуальные действия, в которых ты когда-либо участвовала и будешь участвовать в будущем, я вижу даже тот сексуальный акт, в котором ты была зачата. — Отвратительно. КАК ТЫ СМЕ-Е-ЕШЬ?! — Для меня это так же скучно, как для тебя наблюдать за совокуплением зайчиков или ворон, — заметил дракон. — Ну ладно, — смягчилась Джинни. — Ещё я вижу кое-что сокровенное в твое душе. Я могу тебе показать. — Хммм, — засомневалась Джинни. — Я могу показать, что тебе не нужно меня просить об исполнении желания. Я могу тебе показать, что твоё Самое Сокровенное Желание Души уже давно исполнено, но ты просто забыла об этом. — Уж я бы помнила, если бы такое моё желание было исполнено, — язвительно проговорила Джинни, — не надо мне лапшу на уши вешать. На память никогда докторам не жаловалась. Если бы ТАКОЕ моё желание было исполнено, я бы себя чувствовала явно по другому. — Я просто покажу тебе один момент из твоей жизни. Ты сама поймёшь, о чём я говорю, — настаивал дракон. — Не знаю даже... — Именно. Ты ничего не знаешь, ты не знаешь даже, чего ты по-настоящему хочешь, ради чего ты живёшь. Неужели тебя не мучает любопытство, просто скажи «да». Повторюсь, ты сама всё поймёшь, когда увидишь один преинтереснейший отрывок из своей жизни. Джинни пораскинула мозгами. — Хорошо, — согласилась она. — Да. Но учти, если ты меня съешь, Гарри уничтожит тебя и всех твоих родичей, и вообще весь твой вид, это уж точно. — Разумеется. Просто сядь и расслабься. Позволь нашей телепатической связи стать всеобъёмлещей. — Ты знаешь, а у меня в голове шмель. Это не помешает? — Никоим образом, — заверил дракон. Тогда Джинни присела на плоский камушек, предварительно стряхнув с него золу и пыль, и прижалась спиной к мягкому драконьему животу. Глубоко вздохнув, она отпустила все мысли.

* * *

Это начало происходить, когда Джинни перевалило за восемьдесят, и первое предупреждение о том, что она изменилась, сделала её переписка с друзьями. Её сообщения стали безликими. Писала она хорошо. Не блестяще, возможно, не гениально, но каждое слово в своих сообщениях Джинни тщательно выверяла. Все привыкли, что на сообщения она отвечала немедленно, быть может, не всегда усердно, но добросовестно, серьёзно и заинтересованно. Читать ответы Джинни было всё равно что читать произведение исскуства, Джинни всегда находила, что сказать. Теперь же, с некоторых пор, Джинни днями и неделями медлила с ответом, и, когда наконец отвечала, сообщения её были изуродованы извинениями, стиль их стал высокопарен и изобиловал длиннотами; и писала она с ошибками. А мастерски сделанные, детализированные комментарии, всегда содержавшие искреннее сочувствие адресату, утратили свою теплоту. Когда человек теряет то, что можно назвать изюминкой, выражением его прекрасных свойств, подобное изменение растёт и прогрессирует, а затем с пугающей быстротой овладевает всей его личностью. Именно это и случилось с Джинни. Очень скоро она позабыла все дни рождения. А также имена, лица и обещания. Она, которая всегда приходила первой, стала опаздывать. Её запоздалые подарки были слишком глупыми, громоздкими, безликими и сопровождались мучительными извинениями. Никогда больше не приносила она с любовью выношенные подарки, которые сама же и творила в своей мастерской. Никогда больше не посылала красивые и трогательные рождественские открытки с засушенными цветами; теперь она покупала дорогие глянцевые открытки с уже напечатанными пожеланиями счастья. Джинни знала: с ней что-то произошло, но она не понимала, что именно. Её вынужденные поступки и взаимоотношения с близкими людьми, взаимоотношения, что стали всего лишь добровольным приспособлением к обстоятельствам и уступкой с её стороны, требовали неимоверных усилий старушки Джинни. Она мучилась, постоянно упрекая себя в чём-то. А самым трудным становилось, пожалуй, время, удары часов — необходимость следить за временем. Когда умер Гарри, время излечило её. Она не могла горевать вечно. Пришли новые дни, жизнь продолжалась вместе с детьми и внуками. Но однажды время начало её предавать. Её дни, прерывавшиеся или зачастую кончавшиеся приглашением в гости, обрели странное времяисчисление, они были нескончаемы и внушали ей страх уже с самого утра. Сначала, охваченная чувством ожидания, Джинни занималась приведением в порядок вещей, которые хотела взять с собой, когда уйдёт из дому. Потом в душе её появлялась страшная неуверенность, касавшаяся имен, лиц и произносимых ею слов. Исчезало ощущение взаимосвязи между отдельными людьми, и ощущение полноты чувств по отношению к тем, кого любишь. Когда назначенное время выхода приближалось, беспокойство Джинни становилось нестерпимым. Она совершала странные ошибки: неправильно определяла время на часах, начинала заниматься мелкими посторонними делами, её одолевала усталость, и она засыпала в кресле. А заведя будильник, выходила в сад или на чердак вовсе безо всякой надобности именно в тот момент, когда он звонил. Когда же эта бедная старая женщина умудрялась наконец явиться в гости с опозданием, она не переставая мучила хозяев дома своими слишком отчаянными извинениями. Время шло, лучше ей не становилось. Посреди какой-либо фразы тётушка Джинни забывала, кто из её внучатых племянников мальчик, а кто девочка, и панически замолкала. Она часто просыпалась по ночам и долго не могла заснуть. Она часто сидела у своего окна и наблюдала за переменами времён года. Окно в марте месяце было украшено красивой ледяной решеткой. Сосульки были толстыми и изумительно отполированными проточной водой, вечерами они становились голубыми. Никто не звонил ей, и никто не приходил. Она думала, что окно — это огромный глаз, взирающий на тихий английский городок, на улицу, ведущую к парку. Непривычные тишина и пустота в квартире были для неё не только утратой близких, но и своего рода облегчением. Джинни чувствовала себя воздушным шаром, выпущенным из рук и блуждающим по воле ветра. «Но, — думала она всерьёз, — это — воздушный шар, который забивается под крышу и не может двинуться дальше». Она думала, что так жить нельзя, человек не создан, чтобы бессмысленно парить в воздухе, он нуждается в земной точке опоры, в смысле жизни и заботах, чтобы не затеряться. Однажды, когда началась весеняя капель, Джинни решила потренировать свою память и вернуться к прежнему понятному образу жизни. Она составила список преданных ей людей, которых смогла вспомнить, своих детей и внуков, а также других родственников, и попыталась припомнить, когда они все родились. Лист бумаги оказался слишком мал. Джинни развернула на обеденном столе большой рулон бумаги и укрепила его кнопками. Она написала имя и дату рождения каждого родственника, а против каждого имени изобразила человечка, название же своей работы тетушка поместила в маленьком красивом овале, детей — совсем близко от родителей и соединила с ними красными линиями. Все любовные связи она начертала розовым карандашом, двойными же линиями — все незаконные и запретные отношения. Джинни почувствовала глубокую заинтересованность. На бумаге появились человечки, окруженные обширным розовым ореолом, словно галактики, гигантские звездные системы. Джинни впервые довелось испытать подобное переживание — составить картину родственных отношений и любовных связей, причем картину необычную. Она накупила карандашей разных цветов. Она продолжала добросовестно рисовать: разводы обозначала она фиолетовым, а ненависть — красно-лаковым, линии верности — светлым. Умершие были серого цвета. Она оставляла место для описаний тех фактов и дат, которые составляют человеческую жизнь. Теперь у неё было время для воспоминаний. Время не представляло больше опасности: оно существовало параллельно с ней самой, поскольку ей нужно было запечатлеть его в маленьком красочном овале. Джинни отмечала кражи вещей, кражи детей, кражи работы, а также кражи любви и доверия. Из забвения рождались звуки, рождались голоса, рождались лица, которые сливались воедино и обнажались, и губы, людей, которые говорили и говорили без конца. Джинни собрала всех родственников вместе, она позаботилась обо всех. Весна продолжалась, а Джинни переносила свою большую карту жизни на пергамент. Ей немного мешало то, что там встречались повторы, которые могли показаться банальными, но все поведение людей диктуется своими определенными паттернами. У неё на карте, помимо длительных и повторяющихся событий, отражались и единовременные дела, например попытки убийства — их она обозначала пурпурным цветом. Джинни начертала все прекрасные человеческие взаимоотношения такими светлыми цветами, что они стёрлись в процессе работы. Теперь она шлифовала лишь слова, составляя краткие энергичные предложения, где каждое содержало её выводы. Каждое слово было предназначено для некоей персоны, которая очень внимательно слушала. «Ты знал, что виноват в его смерти? Ты знал, что ты — не отец своей дочери? И что твой друг — дурного мнения о тебе?» И карта менялась, а Джинни проводила свою линию золотой краской. Это была ужасающая и неотразимая игра мысли, а называлась она — «слова, которые убивают». В неё можно было играть только вечером у окна. Проскочил май. Долго-долго, допоздна в светлые июньские ночи она сидела у своего окна и играла в великую опасную игру. Она не зажигала ламп, ночь была голубой, прозрачной и медленно меняющей краски, которые приходят вместе с летом. Ей не надо было смотреть на карту, она знала её наизусть. Как и раньше, слова ее превращались в фразы и произносились, линии и овалы менялись местами, а краски постоянно чередовались. Впервые за долгие годы Джинни переживала сладостное и горестное осознание своей власти. Когда потеплело, она открыла окно, надела плащ, накрыла шерстяным пледом ноги и, сидя в кресле, стала смотреть на город. Она слышала шаги и голоса внизу на улице, каждый звук был совершенно ясен и отчетлив. Все, проходившие мимо, казалось, держали путь в парк. Джинни почувствовала, что комнаты, в которых она жила, больше не окружают ее, они отвернулись от неё, они повернулись к улице. Необычайно светлая ночь внезапно стала тревожной и овеяла её грустью. Она думала о том неизвестном ей, что происходило в этот момент снаружи. Каждую минуту на улице что-то происходило. Джинни долгое время сидела совсем тихо, затем, отшвырнув плед, вышла в прихожую. Позвонив племяннику, она спросила, не хочет ли он немного поговорить о своей картине, но он был занят и не мог. — Живопись… — сказал он. — Это было так давно, тётя Джинни. Теперь я работаю у папы. Положив трубку, она сошла на кухню. Карта была неотчетливо различима в полутьме, теперь она напоминала чрезвычайно древнее изображение земли, видимое с небес. Джинни была перфекционистом; она сочла, что дело, сотворённое лишь наполовину, не имеет никакого смысла. Время обмануло её, это ужасное время, которое она снова упустила. Её карта оказалась недействительной. Она медленно свернула её, перетянула рулон тремя резинками и сверху написала: «Сжечь непрочитанным после моей смерти». «Это была прекрасная работа, — подумала Джинни. — Воспоминания, которые никому не нужны. Всё, что от нас остаётся — дурацкие воспоминания, до которых никому нет дела, потому что новая жизнь начинается и происходит каждый день». Она положила карту на самую верхнюю полку шкафа в прихожей и закрыла окно; шаги и голоса на улице исчезли. Затем она позвонила любимому внуку — Алехандро, сыну младшей дочери Лили, и попросила отвезти её в Румынию, в заповедник драконов, в место, где более семидесяти лет назад она провела самое счастливое лето в своей жизни.

* * *

Каменная громада замка Каса де Ярнэ осталась неизменной спустя три четверти века. Но зато на берегу появилось несколько больше домиков. Алехандро договорился о том, чтобы взять в своё распоряжение самый крайний, он располагался рядом с зарослями белых кувшинок, их поездка как раз совпал с порой цветения этих кувшинок. Вокруг домика плотной тёмно-зеленой стеной, отгородясь от всего мира, стояли ели. Эванджелин никогда не встречалась с бабушкой своего парня Алехандро, только видела её фотографии, и восхищалась её благородным профилем и седыми волосами. Алехандро уверял, что бабуля ничего не имеет против их свободных отношений. «Эви, — говорил он, — мой котёнок, она очень современна и даже выглядит моложе своих девяноста лет! Ты сама увидишь!» За неделю до того, как переехать, Джинни чувствовала себя утомленной; она ощупью бродила по квартире, словно не зная, где она и что-то искала… А когда внук хотел помочь, она только присаживалась и смотрела на него, и улыбалась, и говорила: — Мой маленький оленёнок, не тревожься… Большая олениха чуточку устала. Это, пожалуй, пройдёт. Алехандро тревожился. В конце концов ему пришлось поговорить об этом с Эванджелин. Эванджелин расспросила его о реальном положении дел. Смогла бы его бабушка справиться в течение трех недель поездки? Алехандро воскликнул: — Эви, котёночек мой, мне это нелегко! Но я люблю старушку, да и мы отдохнём. — Да, я знаю, пусечка! Старушка Джинни и её внук Алехандро вышли из автобуса у перекрёстка и прошли длинной лесной тропой к дому. У Эванджелин обед был готов. Алехандро привёз вино и каждой даме по букету цветов. Он был во время обеда очень оживлен — и не переставая рассказывал всевозможные истории. Когда он смолк, Джинни, повернувшись к нему, сказала: — Но мой маленький оленёнок не поставил на стол пепельницу? И он ответил таким же ласковым голосом: — Но большая олениха курит слишком-слишком много… Он зажёг её сигарету, а Джинни чуть игриво хлопнула его по руке и произнесла: — Ну-ну, не будем преувеличивать… Эванджелин поставила пепельницу, убрала со стола и принесла кофе. — Какая замечательная девушка. Как, ещё раз, твоё имя? — Эванджелин, — с игривым негодованием повторила она в десятый раз. И сдула прядь чёрных волос, упавших на маленькие пухлые губы. — Наверное, я никогда его не запомню, такое сложное, — покачала головой Джинни. Чудесные летние денёчки, один краше другого, сменяли друг-друга в старинном заповеднике. Как будто так было всегда. — Эви, — спросил Алехандро, — как по-твоему, бабуле здесь хорошо? — Пожалуй, я бы так сказала, — ответила Эванджелин, — Она сказала, что в мои годы провела здесь самое лучшее лето в своей жизни. Слушай, а как вы додумались до этих оленьих прозвищ? Алехандро сказал: — Я мог бы мыть посуду, наверное, трудно, когда нас трое вместо двоих… — Вовсе нет, — ответила Эванджелин, — мне не трудно. Только не стоит сидеть дома, пока погода стоит прекрасная. Алехандро купил садовую мебель в весёлых тонах и зонтик от солнца, всё это было выставлено на косогоре у зарослей белых кувшинок. Джинни говорила: — Хочу, чтобы они распустились. Алехандро и Эванджелин неизменно отвечали: — Скоро. Стояла прекрасная погода. — Мой оленёнок, — спросила Джинни, — почему она так молчалива? — Она? Эви? Да хз… И Алехандро, поправив зонтик, ушёл столярничать в мастерскую. Это случилось, когда пошла вторая неделя их отпуска; из леса вдруг выпрыгнул олень; он беспорядочно метался взад-вперёд, пока не уселся неподалёку от стула старушки Джинни и не стал глазеть на неё, как казалось, с большим вниманием. — Он смотрел на меня! Смотрел долго! — рассказывала потом Джинни. — Словно хотел от меня чего-то… Его надо накормить… Алехандро поставил таерлку с едой для оленя рядом с бабулиным стулом, она сидела в ожидании под зонтиком, и любопытное, дерзкое животное становилось всё важнее и важнее для неё. В конце концов олень всё же стал есть из её руки. Алехандро сидел на стуле напротив и не всегда понимал, с кем мирно беседовала бабуля — с оленем или с ним. Джинни сказала: — Когда же распустятся кувшинки, чтобы кругом не было так мрачно? Большая олениха думает, что теперь здесь куда более мрачно, чем раньше. Она поглядела на Алехандро и скорбно улыбнулась, а он произнёс: — Я знаю. Но тут уж ничего не поделаешь. Они замолчали, а солнце над ельником привычно клонилось к закату, отражаясь короткой огненно-рыжей дорожкой на водной глади озера. Однажды утром олень исчез. Целый день не приближался он к своей кормушке. Джинни всё ждала и ждала его, но олень не появлялся, и Джинни чувствовала себя такой удручённой, что это мог понять только Алехандро. Войдя в дом, он сказал: — Эви, мы должны найти этого оленя. Она была вынуждена уже два раза выпить успокаивающего зелья в полдень. Я не в силах её успокоить! Понимаешь, этот олень что-то значит!.. — Я это заметила, — произнесла в ответ Эванджелин. — Не принимай близко к сердцу, старые люди по-своему воспринимают разные мелочи. — И, повернувшись к очагу, добавила: — Может, его поймали охотники. Алехандро в поисках оленя отправился в лес. Он звал и приманивал его, а вернувшись назад, сказал: — Он, наверно, переселился куда-нибудь в другое место! Что ещё он мог сказать! Джинни воскликнула: — Но он же что-то значил! Это меня так пугает! Тогда он устало добавил: — Ты говоришь вздор! Это никакого отношения к тебе не имеет, в румынском лесу водится тысяча дурацких оленей, и они означают всего-навсего тысячу дурацких оленей! И ничего другого! Джинни всплакнула, совсем тихо, и он попытался утешить её и попросил прощения. Они помирились только перед обедом. Ночью, обнимая Эванджелин, он прошептал: — Мой маленький котёнок… А она, отодвинувшись от него, сказала: — Кончай с этим! Это такая тупизна! Следующим утром по всему озеру распустились белые кувшинки. Алехандро перетащил бабулин стул вниз, к бережку. — Красиво, не правда ли, — сказала Эванджелин; она сходила за сигаретами, спичками и пепельницей. — Оставь меня! — сказал Алехандро. Он зажёг бабуле сигарету и поставил зонтик так, чтобы солнце не слепило ей глаза. — Спасибо! — поблагодарила она. — Мой оленёнок! Ты всегда заботишься о том, чтобы мне было хорошо. Ты так похож на своего деда, ты знаешь об этом? — Да, — повторил он, — да… — И удалился, чтобы заняться своими делами в мастерской. — Дорогая Эванджелин, — сказала Джинни, — мне кажется, я хочу помочить ноги. Не спустишься со мной вниз? — Когда они подошли к краю озера, она промолвила: — Теперь не смотри, я не хочу показывать свои старые ноги никому. Эванджелин отвернулась и стала ждать. Похоже, день выдастся очень жаркий! Джинни сняла башмаки и чулки и сунула ноги в чёрную воду, но не нащупала дна и попыталась продвинуться чуть дальше, но упала вниз лицом. Эванджелин вытащила её на берег — она была довольно тяжёлая, лицо покрылось чёрной тиной, но воды она наглоталась немного. Прибежал Алехандро, он бросился на землю рядом с бабулей и стал кричать, без конца повторяя: — Эви, что ты наделала! Что ты сделала с бабулей! И как раз в этот момент, как ни в чем не бывало, на травянистую лужайку выпрыгнул из леса олень. Эванджелин отправилась затопить баньку, это было единственным, что она смогла придумать. Несколько дней Джинни вечером до наступления темноты выходила на берег и бродила по нему, собирала мусор. Поднимала гвозди, кусочки бумаги, ткани или пластика, обломки перепачканных мазутом досок и разные жестянки. Потом Джинни садилась на камни пляжа и разводила костёр, предавая всё найденное огню. Как же я оставлю всё это представление, подумалось Джинни. Она с трудом дошла до дома и вошла в свою комнату, разделась, раскрыла окно, и комната наполнилась ночной свежестью. Бабуля Джинни легла и с наслаждением вытянула ноги. Она погасила свет, было слышно, как по ту сторону стены Алехандро с Эванджелин тоже укладываются спать. Пахло смолой и сырой шерстью. Засыпая, она вспомнила о горшке, стоявшем под кроватью, этом ненавистном признаке беспомощности. Она согласилась взять его, чтобы не вступать в лишние споры. Горшок облегчает дела, но на следующий день его приходится украдкой выносить, а всё, что делается украдкой, тяготит душу. Проснувшись, Джинни ещё долго лежала, раздумывая, выходить ей или нет. Снаружи подкарауливала непроглядная тьма, а ноги болели. Крыльцо было неудобным — слишком высокие ступеньки, а ещё спуск к уборной и обратный путь. И лучше не зажигать свет: от него только теряешь ориентацию, когда выйдешь во двор, и кажется, что кругом ещё темнее. Сначала нужно свесить ноги с кровати и подождать, пока перестанет кружиться голова. А после сделать четыре шага к двери, снять крючок и снова подождать, потом осилить пять ступенек, держась за перила. Она не боялась упасть или оступиться, хотя знала, что вокруг кромешная тьма, и хорошо представляла себе, что чувствуешь, когда рука теряет опору и ухватиться не за что. — Ничего страшного, — пробормотала про себя Джинни, — я и так запомнила, как тут всё выглядит, так что видеть мне не обязательно. Она спустила ноги с кровати и подождала немного, потом на ощупь сделала четыре шага к двери и сняла крючок. Ночь была чёрная, приятный колючий холодок пронизал бабушку Джинни. Очень медленно она спустилась по ступенькам и заковыляла от дома. Всё оказалось не таким трудным, как представлялось. Дойдя до поленницы, она хорошо знала, в какой стороне дом, в какой стороне замок, а в какой озеро и лес. На озере тарахтел мотор плывущего катера, но огней не было видно. Джинни присела на поленницу и подождала, пока пройдет головокружение. Оно прошло скоро, но Джинни не вставала. В воздухе пахло сырым песком и цветами. К острову приближалась моторная лодка. Наверно, рыбачья, с автомобильным мотором, непонятно только, почему так поздно, и что магловская техника делает на озере в волшебном заповеднике. Во всяком случае, она не плывёт к берегу, а уходит от него. Тяжело стуча, лодка прошла мимо и стала удаляться, пульсирующие удары раздавались всё дальше и дальше, но никак не стихали. — Вот дела, — вслух произнесла Джинни. — Да это же у меня разрыв сердца, совершенно ясно, а никакая не лодка. — Она замерла в нерешительности: пойти позвать внука или посидеть ещё? Наверное, лучше посидеть ещё немного.

* * *

Сознание Джинни медленно вернулось в пещеру с драконом. Собственное молодое тело показалось ненормально маленьким и лёгким. — Вот. Ты увидела последние годы своей жизни и непосредственно день своей смерти, — сказал дракон. — Что ты об этом скажешь? — Что я должна об этом сказать? — едва слышимо проговорила Джинни, её горло сильно пересохло. — Какой самый главный порок объединяющий всех нас, живых существ? — спросил дракон. Джинни не ответила. Она наслаждалась дыханием, которое давалось ей так непривычно легко. — Главный порок всех живых существ, — уверенным тоном сказал дракон, — состоит в том, что нам всем предстоит умереть. Все живые существа — всего лишь цветы, которые расцветают на очень короткое время, а затем увядают и разрушаются. И, тем не менее, в нас есть некое волшебство и какая-то бессмысленная красота. Все мы такие — волшебно-порочные цветы. — Время — наш главный, беспощадный и неодолимый враг, — произнесла Джинни свои собственные мысли из старости. — Именно, — подтвердил дракон. — Так какое же у души может быть сокровенное желание? Какое может быть желание, если ничего нельзя сохранить? Даже память. Как не старайся, ты ничего не можешь обрести, ты ничего не сможешь сохранить. — Есть только одно реальное желание, которое достойно иметь человеку — жить вечно, — сказала Джинни. — Правильно, — согласился дракон, — но посмотри на мир вокруг себя. Он уже вечен. Он был всегда и будет всегда, ему никогда не настанет конца. Погибнет эта Земля — во вселенной расцветут миллионы других. — Мир-то может быть и будет длится без конца, но что мне с этого толку, если я в любом случае закончусь? — удивилась Джинни ходу мысли дракона. — Просто посмотри, как это красиво, — тихо ответил дракон. — Мы все умрём, но прямо сейчас нас окружает вечность. Это так невыносимо красиво. Ты знала об этом когда-то, но забыла. Такова беда людей. Драконы удачливее — они вспомнили. И всё, что нужно тебе — тоже просто вспомнить.