Из-под снега

      Се Ван находит его на опушке — маленькое смятое тельце без головы, жалкое и обескровленное — и, взяв его в ладони, несет к Байи.

***

      — Ну и зачем ты его притащил? — тот ставит топор у колоды и подходит ближе, чтобы рассмотреть, — хорек постарался. Их тут много бегает.       — Когда птицы умирают, случается что-то плохое, — объясняет Се Ван и, пряча от недовольного взгляда, накрывает трупик ладонью.       — Горе ты мое луковое, — Байи отвешивает ему легкий подзатыльник, — столько лет, а в голове до сих пор пусто. Пройдись по лесу, посмотри, сколько их каждый день ловят — и совы, и змеи, и хорьки — и что дальше? После каждой беды ждать?       — Я должен ее похоронить.       Понимая, что спорить бесполезно, Байи только вздыхает.       — Займись, если делать нечего.       Се Ван растворяется в сумерках, слыша, как за спиной стучит топор.

***

      Промерзшая земля плохо поддается, но постепенно уступает упрямству Се Вана. Медленно, как вода капля за каплей точит камень, он выцарапывает ямку под птичий труп. Заканчивает в темноте и, поднявшись на ноги, рассматривает могилу среди разворошенного снега.       У Се Вана плохое предчувствие.       Он устилает дно лежалыми кленовыми листьями, бурыми, немного склизкими на ощупь — ничего другого под рукой нет, — и кладет на них снегиря. Красная грудка горит кровавым пятном. Отводя взгляд, Се Ван засыпает ее землей и, пока ноги не начинают болеть от холода, стоит на коленях, рассматривая результат своих трудов.

***

      Комната освещена всего одной свечой, и ханьфу сидящего рядом с ней Байи — большое светлое пятно в непроглядной темноте. Он оборачивается на звук шагов и роняет пиалу, разливая чай.       — Ты с ума сошел?       Расстояние между ними умещается в два широких шага, Байи берет Се Вана за локоть и тянет за собой, к тускло мерцающему огоньку, рассматривает пятна грязи вокруг коленей и на рукавах, поднимает к глазам ладони — сплошные ссадины и подсохшая кровь вокруг ногтей.       Вдохнуть полной грудью никак не получается, а по языку расползается кислый вкус.       — Когда птицы умирают, — дрожащим голосом объясняет Се Ван, — случается что-то плохое.       Байи сажает его на постель, мысленно благодаря себя за то, что решил нагреть воды для чая, и наливает в большую миску кипятка. Разбавив его холодной водой, он возвращается и берет ободранные ладони в свои.       Есть вещи, перед которыми бессилен даже он.       — Я постараюсь быть аккуратным, но может быть больно. Потерпи, хорошо?       Вода окрашивается в багровый. Се Ван отворачивается, потому что боится, что его стошнит.

***

      Когда Байи садится рядом, становится легче, и постель больше не кажется такой холодной. Се Ван смотрит на свои аккуратно забинтованные руки. Он заботливо умыт и раздет, и, наверное, должен чувствовать благодарность.       — Послушай, пожалуйста, — Байи берет его за подбородок и разворачивает к себе, — ничего не случится, пока я здесь.       Не дождавшись ответа, он тушит свечу и ложится рядом. Се Ван подползает ближе, обвиваясь вокруг, опутывает руками и ногами, будто боится, что посреди ночи Байи могут украсть.       Впервые за долгое время ни поцелуй в висок, ни объятия не приносят облегчения.       Се Вану с каждым днем хуже.       Байи знает, что это не из-за птиц.