Скандал

      Он бежит со всех ног. Дыхание в горле вероломно сбивается, а ноги гудят из-за слишком продолжительного бега. Но он не позволяет себе остановиться, упорно двигаясь за мельтешащей впереди тенью. Сворачивая, мысль о том, что ещё почти, и цель будет достигнута, прокрадывается в его голову. Однако долгожданного радостного облегчения это не приносит, потому что он натыкается на серую, леденящую всё нутро стену. Он непонимающе оглядывается, а вместо привычного мрачного леса замечает тёмную комнату без окон и дверей. Самое ужасное — это то, что он здесь один. Или, по крайней мере, так думает.       Дыхание по-прежнему сбивчиво и прерывисто, а из-за подступающей паники даже не стремится сбавить обороты. Наоборот, теперь ещё и сердце гулко колотится быстрее обычного. Перед глазами темнеет, и он чуть ли не падает на пол, скатываясь медленно по стене. В голове — вата, удушливый туман, застилающий и перекрывающий собой все органы чувств, так что паника постепенно забирает бразды правления. Он испытывает отчётливый ужас, и тот, кто так умело над ним измывается, определённо вошёл во вкус и останавливаться не собирается.       Он затыкает уши ладонями, чтобы не слышать сотрясающий крохотную комнатку громкий хохот, отдалённо смахивающий на дьявольский, и ему начинает казаться, что сам Дьявол снизошёл до него из преисподней ради представляющегося размытым возмездия. До него дотрагиваются липкие и такие омерзительные конечности, словно силясь отхватить самый лакомый кусочек его тела. Он пытается отбиться ногами, но старания лишены успеха. Мерзкие существа не оставляют попыток добраться до него, а он заперт в клетке, из которой шансы на побег изначально равны нулю.       Он открывает глаза, не в силах больше выдержать эту пытку, и сразу же чувствует на щеках слёзы. Он плачет?.. Они кажутся ему ненастоящими. Перед ним никого нет, но он ощущает кожей, что не один. Здесь тихо. Настолько тихо, что даже всхлипывания не слышны, словно все посторонние звуки не важны, словно не он испытывает животный ужас. Он ждёт. Не знает чего, кого или сколько. Просто сидит, притулившись к холодной стене, и старается ртом вдохнуть спасительный кислород. Но не может. Его накрывает самой что ни на есть паникой, что он не может дышать. Он всё открывает и закрывает рот, но воздуха в его лёгкие не поступает. Он не знает, что происходит и что ему делать, потому что полностью обескуражен.       Вдруг он видит блеклый силуэт вдали. Не торопясь подняться, ему остаётся безмолвно сидеть, моментально испытывая в груди чудовищную боль и чувство вины. Перед ним появляется знакомая тёплая улыбка, которая подразумевает толику печали. Постепенно вырисовывается лицо, и человек, будто разочарованно, мотает головой. Глаза светлые, горят, словно в них поселилось само солнце, и кажутся самым ярким, что может существовать в этой комнате. Через окантовку голубых глаз прослеживается небывалая любовь и желание заботиться, но вместе с тем они полны необъятной грусти. Он плачет. Он, не переставая, плачет. Ему хочется убраться отсюда как можно дальше, борясь с желанием оказаться рядом, обнять и сказать, что скучает. Но не может, потому что понимает…       Он в своей голове. А потому, пробраться сквозь решётки, не представляется возможным. Потому что собственные страхи жаждут сожрать его с потрохами, если он не окажет им должного сопротивления.       Чейз, подрываясь на кровати в холодном поту, проснулся с сорвавшимся с уст криком: — Мама!..

***

      Только стоя с зубной щёткой перед зеркалом, Чейз потихоньку отошёл от удручающего сновидения. На утро страх, такой реальный и необоримый, испарился. Вместо него воцарилась привычная пустота и усталость. Удивлению здесь места не было, так как юноше нечему было удивляться — подобные кошмары преследовали его с одиннадцати лет. Как раз после смерти его матери. Он, досадно поморщившись, сплюнул зубную пасту в раковину и направился на кухню.       Приготовив обыкновенный завтрак в виде омлета, Чейз по-быстрому перекусил и закурил, не изменяя своей традиции начинать утро с сигареты и неизменно веря в то, что это залог его хорошего дня. Спешить было некуда, потому что Хадсона на неделю отстранили от уроков. Не то чтобы он так сильно переживал из-за этого. Просто Чарли как всегда впряглась за него и оттянула срок того, когда он сможет наконец-то навсегда покинуть стены надоевшего учреждения.       Если бы его и исключили, Чейз выдохнул бы с облегчением, так как надобности в своей дальнейшей учёбе не видел. На кой чёрта ему учиться, когда он себя с пятнадцати начал обеспечивать? А сейчас, на секундочку, ему уже полных восемнадцать лет. Сначала, правда, отец помогал материально, предоставив дом, в котором он на данный момент жил, но Чейз всё равно чересчур быстро превратился во взрослого и самостоятельного юношу. С отцом он не общался, хоть и знал, что у того давно другая семья и дети. Хадсон не злился, потому что проглотил обиду глубоко в детстве, когда отец его оставил одного. А ещё он не тот человек, считающий образование своим главным смыслом в жизни. Дамелио раздражала наивностью, потому что упрямо верила в то, что поступит с ним в один университет и дальше всё будет, как в сценарии дешёвого ромкома.       Его это всегда раздражало, но поделать с этой избалованной девчонкой ничего не мог. Между ними была «связь», которую при другой возможности Чейз постарался бы всеми методами не приобретать. Она слишком заботилась о нём, пытаясь привлечь внимание, и Хадсон был уверен, что даже после того, как он прямо укажет на то, что не нуждается в её помощи, Чарли не прекратит докучать. Так что плюсов в его отстранении он видел уйму. Единственными минусами являлся кружок рисования и… Ноен. И, судя по всему, важность минусов превалировала над плюсами.       Он тосковал по Ноену. Этот мальчик, вихрем ворвавшийся в его обыденную школьную жизнь, изменил его за пару недель до неузнаваемости. Они толком не общались, но Чейза тянуло к нему как магнитом. Зелёные глаза, напоминающие ему таинственный лес с живущими в нём магическими существами, невольно вызывали ассоциацию с ангелом, спустившимся с небес на землю прямиком к Хадсону для того, чтобы спасти его бренную душу.       Несмотря на ярое желание пометить бледную кожу следами собственных зубов, ему хотелось узнать его поближе и дотронуться до внутреннего мира, взамен открывая свой. И взгляд парня, выражающий веру и уверенность в его невиновности, бередил всё до потери сознания и окутывал той самой нежностью, которой он забыл, как делиться. Чейз желал узнать своего ангела-хранителя в лице Ноена и отблагодарить всем, на что только был способен.       Насчёт Мурмайера и Хосслера Хадсон не переживал, так как знал, что они или спишутся или свидятся. Да и не считал он их своими близкими друзьями, несмотря на то, что те были единственными, кто настолько сумел приблизиться к нему. Чейз, давно свыкнувшись с мыслью о том, что никому нельзя доверять, кроме себя, не верил, что их дружба продолжится после окончания школы. Но то, что они были самыми адекватными из всей их компании двенадцатиклассников, являлось фактом. Он понял, что им можно доверять, когда Джейден и Пэйтон не только не выдали его, когда случилась очередная потасовка с соседней школой, но даже предложили свою помощь. Долю уважения и благодарности Чейз к ним всё же питал.       Больше всего он тосковал по кружку рисования. Ни одному из учеников в голову не могло и прийти то, что Чейз посещал его, причём с завидной регулярностью. Единственным, кто знал об этом, являлся, непосредственно, сам преподаватель, ведущий этот кружок — мистер Робертс. Он был не менее изумлён, когда именитый своим поведением Чейз Хадсон со серьёзным лицом вошёл, занял место в конце класса и, кинув рюкзак где-то рядом, взялся за кисть и сосредоточенно принялся творить. Всё-таки репутация юноши бежала впереди него, поэтому очевидная растерянность учителя не вызвала у него никакой реакции.       Чейзу было наплевать на то, как это выглядело со стороны, даже когда мистер Робертс откровенно опешил, увидев рисунок учащегося. Безрадостной аурой у него получалось передать все свои эмоции так, как никто из учеников мужчины, который оказался приятно поражён. Хадсон не искал одобрения, не просил помощи, изредка лишь задавая вопросы. Он приходил каждый день, в одно и то же время, и неизменно рисовал. Преподаватель ничего не говорил, не отвлекая, и занимался своими делами, будто бы здесь и вовсе никого не было. Чейз появлялся тут ради себя, и вскоре это стало их общим «секретом».       Он проводил всё свободное время в кабинете рисования, а мистер Робертс неустанно повторял, что у Хадсона определённо есть талант, на что он лишь фыркал и закатывал глаза, не прекращая творить. Рисунки были разными, но по атмосфере всегда совпадали: угрюмые, тяжёлые, меланхоличные. Мужчина понимал, что юноше не помешало бы проконсультироваться с психологом, в то же время догадываясь, что он и под пушечным выстрелом туда не пошёл бы. Ему не нужны разговоры по душам, где кто-то пытается вытащить всю грязь на поверхность, ему комфортно выражать себя в творчестве.       Поэтому учитель впал в оцепенение, когда однажды вместо привычной тоски на холсте возникли яркие краски. Этот ученик не переставал его удивлять. Никто не мог догадаться, что за грозным видом скрывалось доброе и чувствительное сердце. Узнавать Чейза с такой стороны казалось несусветным чудом, да и вообще её наличие таким казалось, хотя зрение мистера Робертса точно не подводило. Светлые краски, появляющиеся на рисунке, не являлись чем-то конкретным, но определённо являлись для Хадсона каким-то чётким образом. Краски вызывали тёплые и волнительные чувства, будто бы при первой влюблённости, и на них было намного приятнее смотреть, чем на предыдущие понурые линии.       Всё это время он был вдохновлён одним лишь образом: Ноеном. Он злился, что не получалось запечатлеть его красоту правильно. Каждый раз выходило то, что Чейза не устраивало и даже близко не походило на его представление о миловидном парне. И это выводило из себя, потому что рисунок должен передавать не просто черты лица, а отражать душу Юбэнкса, которая представлялась благоухающим садом. Если скулы, лоб, подбородок, шею, с которой он тоже вдоволь намучился, да те же острые скулы удавалось нарисовать едва ли не за считанные минуты, то глаза постоянно приходилось стирать и заново рисовать.       Они не получались такими яркими, выразительными. Ноен с рисунка не смотрел на него так, словно переворачивал всё внутри вверх тормашками. Тень, блики, цвета — всё было верным, но взгляд оставался стеклянным, мёртвым. Перед ним был рисунок, а не живой человек. Если бы ему хотелось воссоздать куклу, то этот портрет вполне бы подошёл. Однако Чейзу хотелось прочувствовать перед собой настоящего Ноена, Ноена, который пугливо и робко смотрел на него невинными зелёными глазами.       Будучи отстранённым на неделю и не имея пока никаких дел, Хадсон твёрдо решил добиться своей цели. Достав чистый холст, акриловые краски и простой карандаш, он сел перед пока что пустым полотном. В голову лезли самые разные мысли, начиная от невиданной уверенности в себе и заканчивая сомнениями. Сосредоточившись, Чейз крепче, чтобы не передумать, схватился за карандаш и стал набрасывать образ, в котором постепенно можно было различить очертания новенького.       Он впервые так нервничал, будто бы рисовал для международного конкурса, и это было заметно по дрожащим рукам и нерасторопности. Чейз психовал, вытирал неудачные линии и боролся с желанием скинуться с окна. Понимая, что такими темпами ничего путного не выйдет, он встал, скурил три сигареты для полного успокоения и лишь затем вернулся за холст. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, юноша прикрыл глаза и попытался вспомнить день, когда Джейден с Пэйтоном по его поручению привезли брыкающегося и возмущающегося Ноена к нему домой. Он воспроизводил в памяти, каким смущённым и напуганным с долей любопытства во взгляде выглядел Юбэнкс, когда Чейз с ним открыто флиртовал.       От воспоминаний об их лёгком и поначалу непринуждённом диалоге на душе стало спокойно, словно Ноен одним только своим видом способен укротить бушующий смерч внутри. Хадсон, улыбнувшись, представил в голове шею парня: бледную, с острыми ключицами, наверняка мягкую на ощупь… Изображение, в котором Чейз прокусывал её клыками, оставляя отметины, заставляло дуреть. Картинка рассыпалась, стоило ему открыть глаза. Теперь оставалось самое сложное: запечатлеть то, что удалось вообразить настолько ярко, как будто Ноен сейчас находился возле него.       Выуживая из памяти все моменты, которые юноша пережил с Юбэнксом, ему стало намного легче зарисовывать чужие черты, потому что, прокручивая воспоминания, он по новой испытывал то, что давно уже превратилось в мгновение. Он нарисовал практически всё, но остался последний камень преткновения — глаза. С этим намного труднее, Чейз не забывал, так что его ненадолго одолел ступор. Рисунок получался живым, и он боялся испортить всё оставшимся мановением кисти. Сделав вдох поглубже и набравшись решительности, Хадсон прикрыл глаза и погрузился в день, когда разъярённый вышел из кабинета директора и столкнулся с Ноеном.       Злость вмиг отступила на задний план, а мимические морщины разгладились. Парень был смущён, растерян, расстроен. А Чейз почувствовал небывалое умиротворение в душе. Ему так хотелось в тот момент подойти, наплевав на всё, обнять своего ангела и забрать с собой, но он понимал, что это не лучшая идея. Он искренне улыбнулся, и эта улыбка посвящалась только ему. Хадсон заметил, как Юбэнкс в ту же секунду расцвёл, как его милые впалые щёки покраснели при взгляде на Чейза и как зелёные глазки, в которых блестели недавние слёзы, выражали преданность…       Юноша очнулся от воспоминаний и обомлел. На него смотрели те самые яркие, выразительные глаза, в которых сквозила нежность и поддержка. Те самые глаза, которые приковывали к себе внимание даже больше, чем к приветливой улыбке. Выйдя из своеобразного транса, Чейз принялся делать последние штрихи. Его взгляд возвращался то к глазам, которые получились настолько яркими, что отключали рассудок к чертям, то к губам. Хадсон, притихнув, смотрел на них и не мог отвести глаз. Всё нутро горело желанием впиться в них остервенелым и страстным поцелуем.       Он тяжело сглотнул. Этот рисунок являлся его главным шедевром. Делиться значительным прогрессом он ни с кем не собирался, даже с мистером Робертсом, даже с Ноеном, чей портрет написал. Хадсон встал, размял затёкшие мышцы и, накрыв холст тканью, вышел покурить с единственной мыслью: «Этот портрет останется моей тайной».

***

      Последующие дни Ноен витал в облаках, напрягая Гейджа постоянной улыбкой. Каждая его мысль крутилась вокруг улыбнувшегося ему Чейза. Он был так смущён, что не обращал ни на что внимания, даже на Бурека, твердящего о том, что его щёки на протяжении целых дней не меняются с красного цвета на обычный. Пока Хадсона не было в школе, всё, что ему оставалось — это представлять их «случайные» встречи, разговоры, прогулки, неторопливо перетекающие в свадьбу, совместное проживание с двумя собаками, тремя котами и парой хомячков.       Не прекращающего расспросы Гейджа Юбэнкс игнорировал, не пытаясь что-либо объяснить. Да и не был он в состоянии, потому что улыбка Чейза, обращённая к нему, скрашивала будни и мешала рационально мыслить. Всё, о чём он думал — Чейз-Чейз-Чейз. Подобная зависимость юношей из двенадцатого класса волновала друга, но поделать что-либо с ней он был не в силах.       Настолько беспечно Ноен ходил по школе, когда был минимально уверен, что Хадсон есть в школе и в случае чего сможет спасти от нападок Сида. Но сейчас-то его не было, а вот Томсон вернулся совсем скоро. Серьёзных травм у него не обнаружилось, и он, отлежавшись несколько дней дома, пришёл обратно на занятия. Юбэнкс теперь не мог себе позволить ходить опрометчиво, поэтому прятал улыбку и глаза за чёлкой.       Сид косо смотрел в его сторону, чего Ноен старался попросту не замечать. Одноклассник со своими дружками больше парня не трогали, и Юбэнкс подумал, что может облегчённо выдохнуть. Мыслей о том, что это затишье перед бурей, не возникало. Три дня прошли относительно спокойно. Ноен уже и не предполагал, что Сид обратится к нему, но сильный толчок в локер развеял радостные мысли.       Юбэнкс собирался идти домой после окончания последнего урока и остановился, чтобы оставить учебники. Он не обращал внимания на происходящее, будучи полностью погружённым в свои мысли. Удар о шкафчик отрезвил витающего в облаках парня. Ноен непонимающе посмотрел, уловив перед собой перекошенное злостью лицо Сида. Страх постепенно стал подниматься из глубин и обуревать им.       Юбэнкс тяжко сглотнул, в панике оглядываясь по сторонам и надеясь на спасение. Томсон ударил ладонью по локеру, занеся руку над головой Ноена. Юбэнкса передёрнуло, и он начал задумываться над самостоятельным поиском путей к отступлению. — Какого хуя, Юбэнкс?.. — недовольно прошипел обидчик, наблюдая бегающими зрачками за парнем. — Я… Я не понимаю, о чём ты… — ощущая жажду в горле, ответил Ноен, стараясь не смотреть в глаза. — Не еби мне мозг!.. — он ещё раз ударил по шкафчику, из-за чего Юбэнкс вздрогнул. — Какого хуя ты рассказал всё Хадсону? Маленькую глупенькую шлюшку не научили молчать? Я с радостью смогу преподать несколько уроков, — оскалившись, угрожающе проговорил Томсон. — Я н-ничего ем-му не г-говорил, — начиная всхлипывать и заикаясь, сказал Юбэнкс. — Оставь меня в покое, пожалуйста!.. — истерически вскрикнул он, стараясь выбраться из-под парня чуть ниже его самого. — Это легко можно устроить, — ухмыльнулся обидчик. — Если прекратишь липнуть и доносить всё Хадсону, я оставлю тебя в покое, — прошептал он, медленно наклонившись к уху. Ноен внимательно слушал, затаив дыхание. — Ну а в ином случае… Тебе придётся очень несладко, «детка», — передразнил Сид. — Ну и что ты можешь мне сделать? Судьба на тебе и так отыгралась, я вижу, так что не советую рассчитывать на её милосердие, — силясь храбриться, дерзко рассмеялся Юбэнкс, но смех вышел очень натянутым. Томсон пуще прежнего взбесился, смотря горящими ненавистью глазами. — Допиздишься, Юбэнкс, — зловеще прошипел он всё так же на ухо, поправив лавандовую прядь волос. Обидчик не спеша переместил руки на шею парня и крепко сжал, едва ли не сразу перекрывая доступ к кислороду. Ноен начал задыхаться, пытаясь ртом схватить необходимый воздух. — Продолжишь мне дерзить — тебя ждёт нестерпимое наказание, а мне будет только в кайф наблюдать за твоими жалкими попытками спастись, — явно наслаждаясь чужой беспомощностью, шумно выдохнул Сид, втягивая носом запах духов парня. Он перевёл взгляд на задыхающегося Юбэнкса, смотрящего с неподдельным ужасом в глазах. — Кивни, если ты понял, — Ноен быстро закивал. — Вот и умница, — он так же резко, как и схватил за шею, отпустил парня, который стал судорожно делать глубокие вдохи, хватая ртом желанный кислород. Довольный своей проделкой, Томсон отошёл от Юбэнкса с ухмылкой на лице. Ноен проследил за уходящим Сидом с отчётливым страхом в глазах, держась за раздирающее кашлем горло и боясь появления синяков…