®“Записки сумасшедшей”

      Она понимает, что в деревне лучше. В той самой, где провела всё своё детство в окружении верных друзей. Друзей детства.       Безусловно, там хорошо. Было, есть и будет. Но почему-то тёплые и такие родные воспоминания приносят больше боли, нежели удовлетворения.       Она идёт по грунтовой дороге, под ногами шуршат камни, а впереди — лесок. Тот самый, где когда-то проводила большую часть своего свободного времени.

      ***

      Вот так вот кстати вышло, что Она в этот день гуляет со своей спаниелькой Лаки в леске. Собака погавкивает, бегая вокруг и ища что-то интересное, а Она слушает музыку на телефоне. Вот идиллия деревенских детских будней.              Она слышит шаги по тропинке позади себя и оборачивается на шум. Задерживает дыхание то ли от восхищения, то ли от толики чувства страха, подбирающегося к горлу.       — Лаки, ко мне! — командует она спаниелю, скрывшемуся в высокой траве. Собака тут же издаёт короткий лай и выпрыгивает на тропинку — прямо рядом с хозяйкой.       Она цепляет поводок за ошейник и стоит. Неподвижно, тихо. Крепко держа рулетку в руке.       — Привет! Не бойся, — успокаивает Яна, ведя у ноги огромного чёрного пса, который при её-то росте в почти метр шестьдесят пять достаёт до пупка.       Она любит собак. Больших особенно. А этот чёрный пёс как раз идеально подходит под описание «большой» собаки.       — Я не боюсь, — честно отвечает Она. — Он не знает ни меня, ни Лаки. Я просто осторожна, — будто оправдывается, оглядывая красивого статного кобеля.       Что-что, но в правилах знакомства с собаками ей равных не было и нет. Она знает, как нужно вести себя на первой встрече с незнакомой собакой.       — Это Джон, — говорит Яна, подходя ближе.       Она дёргает натянутый Лаки поводок, ведь той тоже невтерпеж познакомиться с новым будущим другом (а как без этого, ведь их хозяйки достаточно близкие друзья). Протягивает открытую ладонь к огромной морде собаки, чтобы тот обнюхал нового человека. И теперь Она видит, Джон не чёрный отнюдь. Он тигровый. Тёмно-коричневый в тёмно-рыжую рябую полоску.       — Что за порода?       — Кане корсо.       — Он красивый, но что с глазами? — спрашивает Она, ещё вдалеке заметив красные шишки в уголках глаз Джона.       — Болеет. Нужна операция, — тяжело выдохнув, Яна похлопывает по спине своего пса, обнюхивающего бело-рыжее ушастое нечто перед ним.       — Аденома третьего века? — Она больше спрашивает, но всё же верит в то, что её догадка верна.       Яна удивлённо раскрывает глаза, замирая:       — Ты откуда знаешь?       — Читаю много, — Она пожимает плечами так, словно каждый второй ребёнок читает ветеринарную литературу.       После знакомства с Джоном, они вчетвером гуляют здесь чуть ли не каждый день.       …       Ровно до тех пор, пока Джона не крадут, Лаки не умирает, Она не переезжает, а у Яны не рождается дочь.

      ***

      Тут всё изменилось. Не такое, как раньше. Появились новые деревья, некоторые были сломаны сломлены необъятными тяготами жизни и бесповоротно текущем в своём направлении времени. Пруд стал словно грязней: виднеющаяся ещё с берега муть так и отталкивала от воды. А ведь чуть больше четырёх лет назад Она купалась здесь со своей младшей сестрой, разбрызгивая в стороны голубые капли и подкидывая четырёхцветный пляжный мяч вверх.       А где-то впереди, за соснами в высокой траве, их старенький разбитый шалаш. Она шагает в траву, сходя с дороги, и идёт по тропиночке, мутным и нечётким росчерком нарисованной в памяти.       — Давно сюда никто не ходил… — бубнит под нос, что напрочь приглушается шелестом листьев, травы под ногами и хрустом веточек.       Хочет развернуться, уйти. Нет, убежать, чтобы не предаваться болезненным воспоминаниям. Но нет, она хочет вспомнить, как всё было. Хочет вновь ощутить те чувства, пусть и сбитые очередным уколом боли от зависти к самой себе, от желания всё вернуть, от понимания того, что нужно было ценить.       Поворот, горка. Вот он. Она останавливается. На лице дрогнут мышцы.       Нет, так не должно быть.       Крыша пробита, дверь из последних сил висит на нижнем шарнире, оконные рамы вовсе выбиты.       Он совсем заброшен.

      «Мы будем прибираться и следить за ним. Только приезжай почаще»

      В нос бьёт солоноватый запах воспоминаний, словно каким-то старым кинофильмом прокручивающимися в голове. Ну, всё по-честному. Она не приезжала — они не следили. Но всё равно жаль. Жаль, что так вышло       И Она решает зайти внутрь. Смешно полагать и надеяться, что там всё так же, как и раньше: кухонька, шкафчики, вешалка, кресло и сундук. Вместе с тайничком под полом.       Но может…       Да, как ни странно, здесь всё осталось таким же. Правда, замусоренным, грязным, местами — подгнившим, но таким же.       Как-то смешно, но Ей приходится сильно наклоняться перед тем, как пройти с кухни в то, что они с друзьями некогда называли комнатой.

      «Заходишь — прихожка с кухней, а дальше комната»

«Не большой ли шалаш? Это же целый дом»

«Не тупи, нас много. В самый раз»

      Она и не заметила, каким был маленьким этот шалаш… Раньше они вмещались сюда вшестером, а сейчас и троим будет тесно. Но не соберёшь сейчас и троих. Все разъехались. Действительно ведь, кому нужна богом забытая глухая деревушка, которой через лет пятнадцать суждено быть стёртой с карт, лица земли и памяти людей?       Даже некогда синий ковёр лежит всё так же — чётким ромбом — посреди комнаты. Она подходит к противоположному от входа углу. В голове всё крутится: «должен быть здесь, пожалуйста». Приподнимая край коврика трясущимися руками, Она даже не боится испачкаться. Сердце замирает в страхе, ведь не сдержать слёз, если все те предметы до сих пор там.       Видит аккуратно вырезанный кусочек доски от пола, но чтобы открыть, нужно чем-то подцепить. Внимательно оглядывает всё вокруг себя, нужна хотя бы палочка. Здесь таковой не оказывается, тогда Она выходит в кухню, снова сгибаясь чуть ли не пополам, и открывает шкафчик с посудой, там должны быть вилки. И не прогадывает с идеей.       Возвращается обратно. В руке алюминиевая вилка, но Она замирает буквально тогда, когда собирается открывать тайник. Действительно, а если там ничего нет? Это предательство. Самое настоящее предательство общих воспоминаний.       Но должно же быть, раз всё, что здесь было, здесь до сих пор есть. До сих пор не тронуто.       Руки начинают трястись от волнения, она жуёт губы, чтобы не заплакать.       Не помогает.       Внутри всё то же самое. Поржавевшая крышечка от бутылки лимонада лежит зубьями вверх; детское колечко с цветочком настолько маленькое, что вмещается в эту крышку; чёрный маркер вряд ли пишет, хотя именно им был вырисован чертёж этого домика, намечена длина досок и всё остальное.       И Она едва ли не воет от спазмирующих лёгкие и грудь всхлипы.       И не знает, что лучше. Лучше бы было то, что их забрали, плюнув на когда-то данное обещание друг другу? Или то, что все вещи не разграблены и утеряны, а лежат тут, как реликтовая свастика детской дружбы.       И остаётся лишь надеяться, что эти драгоценные Ей и некогда всем им вещи не растворятся в воспоминаниях так же, как и это всё сгниёт с течением времени, затерявшись в лесу.