®“Записки сумасшедшей”

она умела любить. умела заботиться. но ее единственной ошибкой все два раза было одно и то же: растворяться, сходить с ума и просить хоть капельку внимания. просить о настолько простых вещах — она вообще в своем уме?! дважды она повторялась. дважды оступалась. с нее довольно. на любой вопрос о парнях у нее был один резкий и короткий ответ: «хватит». действительно, хватит. хватит с нее пытаться добиться внимания, хватит отдавать всю себя без остатка там, где это не нужно. хватит влюбляться в тех, кто ее не достоин. хватит любить тех, кому не сдались ни она, ни ее чувства. она винила себя во всем: в своей наивности, в детском желании любить и быть любимой. она была того, видимо, не достойна. первая любовь пришла за ней в подростковые пятнадцать. она закрылась и не приняла тех чувств. лишь через какое-то время поняв, что упустила. без подробностей и вкратце: там вышло грязно, отвратительно и вообще, лучше не вспоминать. вторая симпатия появилась через два года. во взросло-юные семнадцать. там, в общем-то, вышло все в разы хуже. так, что пришлось проходить курс психотерапии. не помогло. ей пришлось самой выбираться. получилось. через отвратительные полгода. тогда, когда она выгравировала в сознании железный закон: хватит слушать сердце. хватит чувствовать.

* * *

разговор с парнями стал коротким. иногда с убогими нотами надменности. «познакомимся?» «не вывезешь» действительно. не вывезут. она сама то еле справлялась. она больше не позволит сделать себе больно. она больше не позволит себя унизить, ранить или сломать. ни-ког-да. боль-ше. «стервой быть больно» — твердили ей близкие. «позволять собой пользоваться больнее» — злостно отрезала она. циничная, холодная, малоэмоциональная и беспринципная — такой она стала после… после них. выгода — на первом месте. удобство — на втором. пользование — на третьем. чувства в эти планы точно не входили. ей чертовски нравилось ее новая ипостась. «быть стервой классно» — вкусила она.

* * *

в сознании укоренилось восприятие парней только как друзей. так появился он. с самой тупой историей знакомства, какая только возможна в жизни. такой же беспринципный и отвязный. ее заинтересовало общение. не каждый с первой встречи выбьет дверью нос и в качестве извинения решит предложить выпить то, что в принципе не пьют. завязалось увлекательное общение. впервые с парнем было так по-свойски легко и непринужденно. комфортно, без чувства зажатости или какого-то желания рассмотреть его как что-то большее. «отпустило» — поняла она. с ним было интересно и весело. они общались каждый день. и часто виделись. ей действительно нравилась эта дружба. легкая, непринужденная, комфортная. впервые кто-то не стеснялся ее новой ипостаси и не осуждал за то, какая она есть. за хлыщущий фонтаном черный юмор, отсутствие каких-то моральных ценностей и вообще, не было такого, чтобы хоть раз он что-то делал в отношении нее с нежеланием. об отвращении даже и речи не было. впервые кто-то понимал ее настолько беззвучно. по одному отведенному не в ту сторону взгляду, скованному жесту, интонации голоса, секундной паузы в разговоре. но прошлое не отпускало полностью. оно цеплялось измученными пальцами за горло и душило в периоды прилива сил. когда воспоминания и триггеры достигали пика, ее начинало трясти до эпилептической точки. и никому не позволяла помогать — она знала, что справится сама. тут было все просто — ей становилось паршиво, она закрывалась ото всех. она забивалась в угол, прижимала колени к подбородку, уставлялась в пустую точку. обнимала ноги и качалась из стороны в сторону, до крови разжевывая губы. точно умалишенная. и никому не позволяла подходить на расстояние ближе двух метров. в попытке подойти и попытаться успокоить, близкие слышали, как она визжала и истошно орала, как билась ногами и руками, когда кто-либо дотрагивался до нее. она не доверяла никому своих демонов. никто не поймет. все осудят. после знакомства с ним все изменилось. точнее, все осталось, как и было до этого. но только у него получилось добраться до нее. ворвавшись ее комнату в первый раз, его окатило холодом. он не был готов к тому, что она настолько сломана. не испугался — был шокирован, и попытался успокоить. она орала, билась и брыкалась. ему было все равно. он прижал ее к себе так крепко, что ее силы мгновенно отхлынули от тела. она не могла ни плакать, ни обнять в ответ. размякла тряпичной куклой в его объятиях и уставилась в пустоту стеклянными глазами.

* * *

ее приближения к тому состоянию с тех пор у него удавалось купировать. он никогда не давал ей почувствовать себя одинокой, которой она себя ощущала почти всегда. она не так сильно стала бояться просить помощи. и он не отказывал ни в чем. когда грань подбивалась к истерике, он делал все, чтобы ее не случилось. и хотя она все так же закрывалась в такие периоды, раскрыть ее было легче. разговорить, нажать на нужные рычаги и успокоить. поддержать. он знал, в чем она нуждалась и давал ей то. не прося взамен ровным счетом ничего, кроме ее улыбки и несносных конченых шуток, которые он так любил. без него ей становилось одиноко, но с ним сыпался по песчинкам образ высокомерной стервы. она выбирала не свою выколоченную болью ипостась, а дружбу, которой так дорожила. он умело ей манипулировал в том русле, в котором нужно было ему. а ему нужно было, чтобы она была по-настоящему счастлива.

* * *

он начал приглашать ее к себе (девушки в его квартире являлись жестоким табу), со временем она даже оставалась у него. на ночь, на две. и они проводили время вместе все чаще. он вытаскивал ее из дома, пытался развеять и вытащить из состояния, в которое она периодически упрямо себя загоняла. «так не дружат» — говорили все. «предрассудки» — фыркала она. треснуть ее убеждениям помогли сомнения. выдалась действительно паршивая неделька. недавно погиб старый друг, на работе выедали мозги, в учебе вообще свечку можно было за упокой поставить. она обязана была успеть после работы на последний автобус, идущий в родные края. иначе не должно было никак быть. но… ветер хлестал по щекам, волосы путались и лезли в глаза. нет, она не станет плакать! такси моргнуло фарами, и она обессиленно упала на заднее сиденье. у нее вновь не вышло уехать домой. одна слеза, вторая… через несколько минут поездки она вовсю рыдала на заднем сиденье, пока ехала обратно в съемную квартиру. вытащив сумки, предназначавшиеся для поездки домой, она бросила их на мокрый асфальт и села на ступеньки подъездной лестницы. как все достало. как хотелось домой… пальцы утонули в запутавшихся волосах, закрывших слезливое лицо. он почувствовал что-то не то. через сорок минут обнаружил ее у подъезда в самом разгаре истерики. подлетел и поднял ее, крепко обняв. ее вой уносил с собой холодный ветер, вены на висках вздулись и казалось, что голова вот-вот взорвется от напряжения. она задыхалась. у нее не получалось произнести и слова. он предложил увезти ее. домой. как она и хотела. за несколько сотен километров. он со смены в четырнадцать гребаных часов. он не спал почти сутки. она отказывалась, истерично мотая головой и пытаясь уверить, что все в порядке. в порядке, когда она не могла связать и два чертовых слова, не подавившись комом, упрямо застывшим в горле. ему было плевать, что она говорила и как отказывалась. он знал, что ей нужно и что важно. глубоко в дороге он попытался успокоить ее так, чтобы она поспала. сама после ужасной нервотрепки еще и на работе. все три часа темной дороги она не вымолвила и слова, как бы он ни пытался ее разговорить. может дело было в полной измотанности, а может, и в блистере успокоительных, которые она съела как конфетки. все три часа темной дороги она не сомкнула и глаза. наблюдала немигающим взглядом за темным лесом вокруг и мечтала умереть, чтобы не приносить и капли неудобств. «друзья так не поступают. они не идут на такие самопожертвования» — думала она. «так не дружат» — вопили голоса. а что такое тогда дружба? она осознала, — если тогда в ее состоянии и вообще можно было что-то осознать, — что не знала.

* * *

нет, нужно было потихоньку отстраняться. ее одержимость их общением пугала ее. отказываться от своих кредо ей не хотелось ни под каким предлогом. потому перестала писать. не резко, а потихоньку. она могла поклясться — так скучать ни по кому не могла. лезла на стены, мечтала отправить хоть что-то, чтобы услышать его смех в голосовом сообщении, прочесть шутку и просто узнать, как он там. в один момент решила, плевать. она хочет с ним общаться и проводить время, как и раньше — она будет это делать. и они оба искали предлоги и причины для встреч. и все еще твердили, что дружат. — «так друзья друг на друга не смотрят». — «друзья друг на друга должны хотя бы смотреть». они не переступали черту, почему все думали, что они больше, чем друзья?

* * *

он позвал ее к себе. они напились. «будь осторожна, под алкоголем можно натворить глупостей». «да все будет нормально, я себя контролирую» — уверяла она подругу. «нет, не контролирую» — поняла она намного позже. они совершили ошибку. «да это по-дружески» — усмехалась она. «друзья не спят друг с другом!!!» — твердили ей. она отмахивалась, пока не поняла эту истину. любое прикосновение стало желанным, но вороватым, когда она поняла, что нет, он не друг. как долго пряталась от себя. от того, что ощущала рядом с ним. признала такую простую истину, которую видели все вокруг кроме них двоих: он ей нравится. любовь будет громко сказано, думала она. да и не знала, что в действительности из себя представляло это чувство. «любовь — это ошибка, которую совершают друзья, когда достигают физической близости» — поняла она чуть позже. когда он сказал, что у него появилась девушка. ее это сломало. она возненавидела себя еще больше. она больше не намеревалась доверять так, как доверилась ему. она сбежала на долгие месяцы. она возродилась. и теперь могла точно сказать — ее сердце теперь из стали. заржавеет, но не разобьется. «он тебя увидит и не узнает» — говорили ей. «он больше не должен меня узнавать» — чеканила она.