THERMAL_TRIP_CRITICAL

      Его мозг периодически превращается в радио, настроенное на все частоты сразу, и если поначалу это было прикольно, то сейчас Данте ненавидит все эти сраные глюки. Из-за того, что он нетраннер и знает, чего должен бояться — его подсознание рисует ему именно это.       Невозможно перепутать реальность и киберпространство, если ты не под наркотическим дерьмом. Или если ты не под «даззлером».       Когда-то «даззлеры» были попроще. По сути, это были симуляторы — симуляторы системы, которую они защищали; они создавали для раннера иллюзию, что он бежит по настоящей крепости данных, а не по виртуальной симуляции. Хорошие «даззлеры» было очень непросто распознать, а избавиться от таких — еще сложнее. Но это было в двадцатых, во времена Бартмосса. В семидесятых «даззлеры» могут симулировать реал. Раннер думает, что давно уже вынырнул и живет своей жизнью, но на самом деле он медленно умирает от истощения, лежа на кресле. Никакие обнуляторы не нужны, если у тебя есть такой вирус.       Данте закуривает сигарету из какой-то старой пачки, которую он нашел завалявшейся дома. Разумеется, это не приносит никакого облегчения, потому что когда постоянно гоняешь через свои синапсы раннерскую нагрузку, вирусы и электронную наркоту, сигареты дают эффект не больше конфетки к чаю. Ему и слабые пшикалки нипочем, раннерам нужно грузиться дерьмом пожестче — не совсем как мальстремовцам с их выжженными мозгами, но почти. Или колоться, как в старые добрые. Данте отлично об этом знает, но сигарета в руке приносит дополнительную уверенность в реальности происходящего.       «Даззлеры» ведь не могут симулировать вообще всё; они часто прокалываются в деталях — к тому времени, как раннер обратит внимание на детали, его уже угробит лёд или жажда. Поэтому Данте все еще старается убедить себя в том, что его последние воспоминания — не фальшивка, он в самом деле вышел в реал, он не спит сейчас на нетраннерском кресле, пока вудуистская дрянь превращает его мозги в фарш.       Данте выкидывает бычок себе под ноги прямо под мрачными взглядами прохожих. Японцы любят чистоту, а Данте — не очень.       Все-таки странное место Джапан-таун. Один из самых бедных районов — следующий после Уотсона, наверное — где любой киоск с хот-догами крышует якудза, а дешевых шлюх в центре больше, чем рабочих светофоров. И при этом японцы косятся на тех, кто кидает окурки на землю.       Огромная голографическая сакура перед Данте вздрагивает и роняет сияющие лепестки под невидимым порывом ветра. Те кружатся в сумеречной темноте почти как настоящие. Только наткнувшись на рукав куртки Данте, лепестки превращаются в кляксы света, теряя все волшебство искусно созданной голограммы.       Такая же обманка, как «даззлер», только в реале. Может быть, для тех, кто никогда не видел живых деревьев; в Найт-сити сады остались только в центре и, может быть, в Норт-оук. Данте пару раз бывал там, но в центре некуда плюнуть, чтобы не попасть в корпов, хрен знает, как там вообще люди Дино работают — киберпанкам там места маловато.       — Ты в порядке?       Это спрашивает один из монахов, стоящих недалеко от сакуры. Бритоголовые и полуголые в своих монашеских тряпках, без единого импланта, они настолько выбиваются из всего, что составляет Найт-сити, что Данте предпочитает обходить их стороной. Может быть, у него крыша слегка покосилась из-за раннинга, но что происходит в головах у этих ребят — еще таинственней.       — Я не обдолбанный, если что, — сообщает монаху Данте на всякий случай. Посылать бритоголовых нахер с первой же фразы ему не хочется: те вежливые и не делают ничего плохого. Ну и что, что они странные до усрачки.       Монах кивает. Он не начинает заливать про свою религию, про то, что импланты — зло, или еще какую-нибудь херню, просто глядит на Данте еще немного, видимо, пытаясь понять, правду он сказал или нет, и потом возвращается к своим делам и компашке таких же лысых и полуголых, как он сам, дзен-буддистов или кто там они такие. Пожалуй, самое лучшее в них то, что они мастерски умеют вовремя отвалить.       «Даззлер», конечно, уже давно убил бы его, но как еще объяснить это странное чувство, зудящее в его висках; чувство, что что-то не так, что-то неправильно, у мира слишком странные очертания, у людей искаженные голоса и размывающиеся лица, которые становятся настоящими, только когда он пялится на них дольше секунды. Ему все еще мерещатся тени, следящие за каждым его движением. Когда он разбирает бормотание в звуках, которые живут в его голове, игнорировать их сложнее, чем заевшее радио, хотя оно чаще всего складывается в невнятный бред. Нечто похожее у Данте бывало под левой электронкой, но дерьмовые трипы заканчивались, а это…       Данте пытается выщелкнуть еще одну сигу из пачки, но оказывается, что их там уже нет. Он точно помнит, что пачка была почти целой, а теперь там уже ни хрена, и отчетливо он помнит только три сигареты: одну в перерыве между сессиями раннинга, еще одну на пути к автомату со снеками, и последнюю — только что. Логично предположить, что остальные исчезли схожим способом, вряд ли призраки его разума стрельнули у него пару сигарет, но Данте в самом деле…       В самом деле, всерьез, абсолютно ничего об этом не помнит.       Пустую пачку он выкидывает в сторону, сопроводив ее краткой прощальной речью про курву и мать. Шагая в сторону метро, Данте забуривается чуть глубже в информационные потоки Сети, и вдруг понимает, что лёд деки сигналил ему о попытках вторжения уже несколько раз.       Он ныряет прямо в метро, в полупустом вагоне, едва упав на сиденье. Интерфейс подгружается медленней обычного, но Данте насрать, он материализуется в черном пустом пространстве и сразу же видит сверкающие росчерки, как от трассирующих пуль, — следы ледоколов взломщика. Это не случайный вирус, который он сагрил, неосторожно пробежав по опасной зоне. Это раннер. Какая-то сволочь пытается его вскрыть.       Данте врубает стелс. Температура на деке неумолимо ползет вверх: он сидит в вагоне, прижавшись к спинке сиденья, деке в таком положении не развернуть теплоотводы, но это неважно, потому что так или иначе продлится это недолго.       Сияющий огонек, видимый только ему, превращается в нить, и Данте сливается с ней воедино, едва коснувшись зовущего света. «Вергилий» ведет его звездным лабиринтом — от сервера к серверу; Данте становится собой уже по ту сторону бесконечной бездны, и огонек сканера занимает своё место над его плечом. Будь взломщик осторожней, скан «вергилия» не был бы таким бесшумным, но Данте не замечал вторжения очень долго по меркам Сети, и ублюдок расслабился. Вот он, едва замыленное стелс-демонами облако в пустоте, то и дело озаряющееся вспышками света: это отзывается его командам сюита ледоколов.       Никакого блядского уважения.       Данте прикидывает, сколько протянет его лёд, и вызывает парочку демонов, чтобы запутать атакующие его систему вирусы. Рано или поздно взломщик поймет, что его дурят, и тогда, скорее всего, спешно свалит. Но если Данте успеет хлопнуть на него «джека», то сваливать будет поздно. «Джек», конечно, не суперблок Дозора, который наглухо перекрывает все выходы из Сети, но он задержит раннера в киберпространстве на некоторое время; Данте этого достаточно, поэтому он начинает мягко и очень осторожно сканировать лёд взломщика на уязвимости. Прогнать придурка было бы нетрудно, но гораздо важнее узнать, на хрена тот вообще к нему полез.       Взломщик выглядит как чувак, который всю жизнь бегал по простым заказам с софтом, который можно приобрести на любой борде, а потом купил что-то чуть-чуть покруче, сделал что-то чуть-чуть покруче и решил, что он Рэйч Бартмосс. Под пристальными взглядами сканеров Данте бесформенное облако обретает вид: аватара раннера выглядит как крылатый дракон или скорее змеептица, грубо сложенная из огненно искрящихся полигонов. Красиво, но пафосно до пизды. Точно кто-то из местных: азиаты от такой херни с ума сходят.       На слое глубже, где змеептица превращается в ландшафт чужой системы, луч «вергилия» высвечивает щели в безупречных зеркальных стенах. Отмычка срабатывает. А следом срабатывает «джек».       Данте сбрасывает стелс и добавляет к «джеку» пару демонов, которые затормозят взломщику деку так, что тот останется практически беззащитен, и еще скрытый обнулятор на таймере. Пока раннер пытается сообразить, что произошло, отзывает свои ледоколы и бросает последние ресурсы на поиск удерживающего его блока, Данте стоит перед ним, не скрываясь: темно-синий силуэт, перечеркнутый двумя красными полосами, перед мечущейся в невидимых цепях огненной змеептицей.       Раннер замечает его. И боевой софт, струящийся кислотной маджентой по рукам аватары Данте, замечает тоже.       Данте даёт ему пару микросекунд на осознание проблемы, прежде чем нацелить на него «хеллболт». Сверкающая очередь заставляет птицу застыть на месте, едва подрагивая. Такая дрожь говорит о случайных сигналах, которые мозг подаёт системе — побочный эффект от превращения деки в пародию на электрический стул.       «Хеллболтом» трудно убить раннера. Их нейропроцессоры учитывают возможность перегрузки, их искусственно укрепленная нервная система вытренирована плохими забегами. Вероятность, что Птица откинется, как Ян Саттон, довольно мала — но что ублюдок сейчас корчится от боли на своём нетраннерском кресле, Данте может гарантировать.       — Заказ? — коротко спрашивает он после небольшой паузы, чтобы Птица пришел в себя. Представляться незачем. Птица отлично знает, кто он такой, и знает, что честного боя уже не будет.       нет       хотел потыкать твой лед, у меня рансомвар, не черный       отпусти       — Рансомвар на раннера? Не пизди, — Данте снова активирует «хеллболт». Аватару Птицы колбасит: интерфейс не знает, как интерпретировать смешанные команды, которые идут с его деки. Рансомвар — шифровальщики с требованием выкупа — не кидают на раннеров, их берегут для корп, для богатых див и важных шишек, короче, для больших кошельков. У раннеров тоже водятся деньги, но пытаться ограбить чувака с боевой декой, зарабатывающего бегом по Сети и способного ухудшить твою жизнь до полного ее прекращения — попросту глупо.       хватит       я сейчас сдохну хватит пожалуйста       у тебя репутация на местных бордах я хотел попробовать тебя вскрыть, рансом просто так       Это уже больше похоже на правду. Мелкий раннер решил заработать себе славу, вскрыв хакера с Эджилити. С рансомом, правда, игра рискованная: за такое некоторые могли бы начать ответную охоту, но обычный взлом… попался — сам виноват.       — А кто тебе сказал, что меня можно вскрыть? — мягко интересуется Данте.       ходят слухи что тебя потрепали вудуисты что у тебя психи       видел на acid sun и на других, не знаю от кого       — И ты решил, что пытаться вскрыть раннера, у которого «психи», хорошая идея?       Ублюдок собирался его обнулить. Вот и всё. Он бы вскрыл его, «психа», поджарил бы ему мозги, и где-то на своих ссаных азиатских бордах стал бы местным героем за избавление от ебанутого раннера, который бегает по Джапан-тауну с черным софтом. После шумихи, которую устроил Энсель, никто не стал бы и возражать.       Попался — сам виноват.       я же не знал что ты в норме       Данте пожалуйста дай мне отключиться       я скажу нашим чтобы тебя больше не трогали       — Я им сам скажу, — любезно отвечает Данте.       Он деактивирует «хеллболт» и врубает другой софт. Аватара Птицы, вспыхнув неестественно красным пламенем, дергается в последний раз — быстрыми-быстрыми рывками — и замирает навсегда. С огненных крыльев медленно начинают осыпаться сияющие воксели, чтобы раствориться в бескрайней темноте; Данте стоит перед остаточным образом, задержавшимся в киберпространстве отражением. Полурассыпавшиеся птичьи крылья напоминают ему стрекозиные, а вскоре не напоминают уже ничего.       Думать трудно. Господи, как же трудно думать. Данте как будто пытается выскрестись из-подо льда, вот только льда нет, его мозг просто превращается в кашу. Откуда на Acid Sun такая инфа? Наверное, о психозе догадались бы Нам и Спектрал, но Данте почти не выходил с ними на связь с тех пор, как подхватил нейровирус, да и им незачем его кидать. Слил бы его Цайтгайст? Или, скорее, за сколько слил бы его Цайтгайст?       Вагон электрички встречает его оповещением следующей станции. Он даже не успел доехать до своей остановки. Данте поворачивается, стараясь дать нагревшейся деке хоть немного пространства, пусть и под курткой, и пингует Эджилити.       — Ты шутишь? — спрашивает Цайтгайст. — Я занимаюсь рансомом, а не таким вот дерьмом.       Цайтгайст — спец по «большим данным», и в основном потому, что он профессионально занимается кражей данных и последующим вымогательством большой кучи эдди. Именно по этой причине Данте сейчас смотрит на его стремную аватару, даже не пытаясь скрывать черный софт на своей деке.       — Я тоже видел на Acid Sun наводки на тебя. Больше похоже на обычную охоту на уязвимых раннеров, с которых можно что-то поиметь.       — Сочту за комплимент, — говорит Данте. Хотел бы он вспомнить, что за демона он бросил на придурка, который пытался его вскрыть, но он даже не уверен, был это черный или обычный софт. Ему становится хуже всё быстрее и быстрее. В словах уважаемого коллеги есть доля истины — скрывать это от раннеров, зарабатывающих анализом инфы и паттернов в ней, уже невозможно. — Цайт, я, бля, скоро сдохну. Ты что-нибудь нашел?       Шестикрылая стрекоза сворачивается в шар и расползается кляксой с торчащими реберными костями. От нее исходит почти неслышное жужжание на грани ультразвука, которое сводит Данте с ума, но он знает, что звук ненастоящий, его просто глючит.       — За такой срок? Почти…       — Курва, Цайт, хорош, я знаю, как ты работаешь, — обрывает его Данте, не дослушав. Цайтгайст просеивает через свои мозги и машины весь цифровой Джапан-таун ежедневно — ежеминутно, скорее, учитывая темпы Сети — выискивая компромат, наводки, крохи информации, из которых можно сложить что-то стоящее. Киберпсихи — громкая тема, не может быть, чтобы по ней не было совсем ничего.       — Есть несколько наводок. Одна выглядит перспективно, проверить не успел — если окажется лажа, это будут твои проблемы, — коротко отвечает Цайт. Он не любит, когда его торопят, но Данте сейчас не до этикета. — Цифровая лаборатория или типа того, где исследуют электронки и киберпсихозный софт. Много зацепок, ставлю на то, что там что-то будет.       Данте это не нравится. Такой хуйни в Сети больше, чем всратых сект. Исследовать киберпсихоз пытались все, от огромных корп до универских профессоров и частных благотворительных фондов, чаще всего это просто маркетинговый ход, иногда — действительно исследование, правда, совершенно бесполезное, и очень редко — что-то важное. Но Цайт знает всё это не хуже него, и если он говорит, что наводка перспективная, ему стоит поверить.       — Другие очень расплывчатые. На раннеров, которые по очень давним и очень редким слухам, продавали связанный с киберпсихозом софт. Отыскать их нынешние отпечатки и личности не так просто. Вроде как был искин, который вызывал киберпсихоз у раннеров, но он пропал за Черным заслоном. — Клякса зудит, трансформирует свои торчащие ребра и превращается в миниатюрный тессеракт. — На твоем месте я бы поглядел на первую. Если, конечно…       Данте пристально смотрит на тессеракт, и под его взглядом тот расплывается снова в кляксу из красно-серых нулей и единиц.       — Тебе придется разогнаться, — наконец говорит Цайтгайст. — И будь там осторожней, Данте. Я не успел ничего проверить.

***

      «Будь осторожней». Кто вообще осторожничает, бегая по Краю?       Данте стоит у невидимой черты внешнего периметра; маленький огонек мерцает над его плечом. Они незримы для наблюдателей, сторожащих границу, но скоро это изменится. Пока что он оценивает масштаб работы, и это нелегко: снаружи невозможно понять почти ничего, а после взлома периметра у него будет очень мало времени. Буквально войти и выйти. Не из-за внутренней защиты крепости — из-за того, что больше его мозги просто не выдержат.       В другое время ему было бы не по себе от совершенно неоправданного риска, потому что он бежит один, но сейчас ему довольно-таки похуй. В этот раз дело не в киберпанке — дело в том, что он вкатил себе стимы, и этого было мало; физически его мозги работали как надо, химия сделала свое дело, но внутри…       По счастью, у него есть способ справиться с тем, что внутри. Пока риперы типа Вика Вектора развлекаются с брейн-терапией и таблетками, раннеры пишут электронную дурь, которая годится не только для того, чтобы ловить с нее кайф.       Замерев у границы периметра, Данте врубает электронку, выкручивающую его мозг на максимум. Он видит звуки и чувствует на вкус цвета. Через него мчится сумасшедший поток информации, и он не тонет — он бежит наравне с ней. Когда он касается световой линии соединения, он чувствует, как свет вибрирует у него под пальцами и срастается с его скелетом, делая его частью колоссальной Сети; песчинкой в пустыне, пылинкой в Магеллановом облаке, готовой сложиться в новое скопление. Он — ядро актиноурана за мгновение до того, как в него врежется свободный нейтрон.       Поэтому он не думает, когда вызывает сюиту своих ледоколов. Он не вспоминает команды обращения к программам и не задумывается над видом графическим оболочек; он отдаёт приказы демонам так же, как отдаёт приказы собственному телу. Между реалом и киберпространством меньше разницы, чем думают те, кто никогда не нырял так глубоко.       И теперь он стоит здесь, с бескрайней-безграничной-бесконечной темнотой позади, с маленьким огоньком, освещающим его дорогу, и адским пламенем, которое он готов обрушить на тонкую линию границы, преграждающую ему путь. Никакого стелса: на него не хватит ресурсов. Никакой помощи: если он облажается, ему и платить. Он вроде как Рэйч Бартмосс, только не Рэйч Бартмосс, Рэйч сто лет как кончился, оставив их наедине с темнотой на самом ее краю.       И Данте делает то, для чего он здесь. Он разгоняет деку до мощности, на которой прекращает действовать любая гарантия, и с безрассудством Того-Самого-Подыхающего-Психа-С-Эджилити въебывает по периметру всей своей убийственной сюитой атакующих демонов.       Периметр визжит вспышками света, лает на все голоса адских псов, но Данте только дразнит их своими шифровальщиками и пробегает мимо, пока охранные системы крепости пытаются разобраться в его следе. Киберпространство вокруг вспыхивает, как фабрика фейерверков, когда с его ладоней начинает стекать жидкое синее пламя, въедающееся в защитную броню крепости данных. За ним тут же увязываются разом прозревшие обнуляторы, но Данте бежит так быстро, что демоны не успевают за ним. Когда сквозь его лёд все же частично пробивается какая-то дрянь, встряхивающая его электрическим импульсом сбойнувшей Тетратроники, Данте почти не чувствует боли — только темноту размывает в слепящий свет на пару мгновений, а потом он бежит дальше, бежит на пределе своей скорости, быстрее, чем мог бы когда-либо в нормальном состоянии, и с каждой отданной им командой времени у него остаётся всё меньше.       Периметр плохо поддаётся на верхних уровнях: его классические ледоколы не оставляют и царапины на безупречном черном зеркале крепости, но Данте погружается глубже и ещё глубже, пока от очертаний ландшафта не остаётся одно только абстрактное искусство. Там, где стены превращаются в предельно тонкие сверкающие алым нити, способные разрезать его пополам, он бежит, следуя за ведущим его огоньком, потому что «вергилий» — вытренированный множеством забегов в пограничную Сеть искин — прокладывает дорогу лучше него. За сорок восемь микросекунд до того, как самообучающийся лёд смыкает барьеры полностью, Данте переходит периметр.       Ревущая, текущая сквозь него всем электромагнитным спектром реальность за его спиной смолкает.       Вокруг ничего нет.       Данте ждет полсекунды, пока дека сбрасывает нагрузку с его мозгов. Осматривается внимательней. Вызывает наугад свои ледоколы — но взламывать больше нечего. Здесь нет никаких замков и двойных периметров, никаких тайных контейнеров и зашифрованных секретов. Он стоит на идеально пустой сетке киберпространства, в идеально пустой коробке сервера, только ТАИГи мерно покачивают кислотно-яркие линии света в темноте.       И вокруг больше ничего нет.       Когда к нему протягивается нить соединения, он едва не пускает в ход обнулятор, но вовремя замечает, что та — голубая — прошита насквозь золотым пунктиром. И, когда он видит знакомый силуэт, он наконец…       О. Он наконец понимает, в чём дело.       — Здравствуй, Данте. Похоже, у тебя скверно идут дела.       Не зря Цайт говорил, что у Дозора встаёт на киберпсихов. Волны ТАИГов предательски начинают наплывать друг на друга, и Данте безуспешно пытается заставить их встать на места.       Призрачный Алан слегка склоняет голову.       — Тебе осталось недолго. Лёд крепости и то, что тебя разогнало, значительно сократили запас твоего времени, но его хватит на один разговор.       Алан протягивает вперед руку, и на его раскрытой ладони мягко загорается небольшой кубик. Архив. Когда Данте сканирует его взглядом «вергилия», ему кажется, что само киберпространство чуть подалось в стороны, поблекло перед неярким сиянием.       Это то, что он искал. Почти. Не сорскод киберпсихозного софта, но этого хватит, чтобы выправить ему мозги — это программа против одного конкретного подвида вирусов, он считывает знакомые сигнатуры, те вспыхивают в темноте неоновыми вудуистскими иероглифами.       Конечно, у Дозора есть антидот. У кого, если не у них.       — Я слышал, как ты кричал, — негромко говорит Алан. — Как ты звал на помощь, но Жан-ки-ри решил промолчать. Его сетевые лоа тебе не ответили, а твои друзья-раннеры не могут тебе помочь. Но мы можем. В обмен на сотрудничество.       «Вергилий» тревожно вздрагивает: обнаружены аномальные паттерны. Данте, не выдержав, усмехается. Конечно. В руках Дозора ничто не является тем, чем кажется.       — И софт, который должен спасти мне жизнь, послужит заодно и гарантией, что я вас не кину?       Алан не отрицает, что собирается подсунуть ему полувирусное дерьмо.       — В какой-то мере.       Тысяча и одна байка про «терапию», превращающую психов в психов Макс-така, а раннеров — в цепных псов Дозора, крутится у Данте в голове, как тот гребаный брейн. Можно выжечь в башке что угодно, если знать, как. Им даже не нужно заходить так далеко — поставить ему следящий софт и подключить к деке фейлсейф, который взорвет ему башку, если он сделает что-то выходящее за рамки внутреннего кодекса корпы.       Конечно же, Алан не хуже него знает, что выбор у него невелик. Может быть, он даже пробил его своими сканерами и смотрит сейчас на данные его биомона. Биомон считает, что Данте пора вызывать Травма-тим, иначе светлое завтра Найт-сити встретит уже без него.       Данте отключает тревожные сигналы деки. Он и так знает, что действие стимов заканчивается, и скоро по нему ебнет откат, который, вероятно, расскажет ему, есть ли жизнь после киберпсихоза. Тело выдержит — с раннерским здоровьем можно идти в космонавты; но вот то, что оставил нейровирус от его разума…       — Курва, — почти весело говорит Данте, — рансомщики и то только на бабло разводят. Вы, бля, могли бы им коуч-семинары по шантажу проводить.       — Могли бы, — как ни в чем не бывало соглашается Алан. — Если хочешь, ты можешь отказаться, и тогда, вероятно, в следующий раз мы встретимся, когда какой-нибудь другой раннер вызовет Дозор на киберпсиха. Но зачем тебе это?       — Зачем? — немного нелепо переспрашивает Данте.       Алан не выглядит так, будто он прикалывается. Он говорит серьезно. Его аватара оказывается чуть ближе — так близко, что Данте может попробовать на ощупь его неуязвимый лёд; по голубому свету скользят едва заметные золотые искры.       — Ты отлично знаешь, о чем я говорю, Данте. Ты можешь отказаться. Возможно, ты даже каким-то чудом выживешь и останешься в своем уме. И что ты сделаешь дальше?       Данте смотрит на него, не говоря ни слова. Золотые искры сканов — безобидные, автоматически триггернутые поверхностным софтом — с любопытством льнут к нему, чтобы растаять в темной синеве его собственного льда.       — Ты мог бы сделать так много, — говорит Алан, и, кажется, он в самом деле искренен — насколько может быть искренен. — Ты хороший раннер, и ты мог бы сделать так много. Но вместо этого ты сжигаешь свою жизнь на херню. На игры в панковскую революцию. Чего ты хочешь добиться? Обнулить столько дозорных, сколько сможешь; слить на борды столько корповских баз, сколько успеешь вскрыть; взломать Черный заслон и вернуть старые добрые двадцатые? Ты ведь знаешь, что это невозможно. Прошло пятьдесят лет, а сетевые бунтари все еще молятся на Бартмосса, потому что с тех пор, как он умер, никто из вольных раннеров так и не сумел сравниться с корпами. Времена меняются.       Алан мягко подбрасывает кубик-архив, и тот зависает в пространстве, медленно вращаясь по ему одному известной орбите. Золото защитной программы течет по идеально ровным граням, стекает в темноту, растворяясь, и никак не кончается.       — Ты отлично понимаешь всё, что я сказал. Но объясни мне, почему ты всё ещё тратишь на это время? Ради чего? Свободы нет, Данте; ты вечно будешь заперт за Заслоном, ты никогда не будешь бегать быстрее любого из дозорных и делать что хочешь. Вся твоя свобода — иллюзия, которую тебе успешно продают корпы, моя и другие. Разве не так? Тогда зачем тебе это?       Всё это правда.       До единого слова, всё это правда.       — Ты всё ещё меня вербуешь? — зачем-то уточняет Данте.       — Да, но я думаю, что ты откажешься всё равно. Можешь считать это моим личным любопытством.       Данте медлит мгновение. Складывать разрозненные мысли воедино становится всё труднее; у него в самом деле почти не осталось времени.       — Я просто пытаюсь делать то, что считаю правильным.       — По-твоему, умереть напрасно — это правильно?       — По-моему, правильно — послать тебя нахер с твоими лекциями про свободу, которую твоя же блядская корпа у нас отняла, — говорит Данте. — У нас нет Бартмосса, чтобы разнести Дозор по кирпичам вместе с вашими правилами, законами, границами и прочей мурой, но пока я могу наебывать вас — я буду это делать.       — Значит, нет? — после короткой паузы спрашивает Алан. По его тону понятно, что это последний вопрос, который он задаст. — Хорошо. Удачи, Данте. Тебе осталось минут десять, проведи их с умом.       Его аватара растворяется в темноте без единого движения; даже нигде не сверкнула нить соединения, уводящая его с сервера. Архив с антивирусным софтом исчез вместе с ним.       Данте выныривает. Пару секунд, пока тело приходит в себя, он ничего не понимает. Он ныряет снова и снова выныривает. И еще раз, и еще.       На двадцать третьей попытке становится предельно ясно, что это больше не помогает.