THERMAL_TRIP_CRITICAL

      Реальность оказывается медленной. Медленной. Одно движение длится минуты; Данте пытается встать с кресла, но время растягивается, как резина, превращая короткую связку «импульс — ответ тела» в операцию настолько долгую, что Данте теряется в ней, не понимая, почему мышцы отказываются слушаться, когда он уже так много раз попытался отдать им приказ. И почему он чувствует боль. Это ведь не должно быть больно, температура на деке в пределах нормы, он просто пытается подняться, почему…       Ответ приходит гораздо быстрее, чем его тело успевает отреагировать на тысячи попыток шевельнуться: его мозг не переключился с деки на реал. Это значит, что Данте пытается жить на скорости Сети — скорости электрических сигналов. А его тело работает далеко под пределом двухсот пятидесяти герц: сокращаться быстрее его мышцы просто не могут.       При такой разнице любое движение превращается не то что в слоу-мо — в лишенную всякого смысла абстракцию. Данте пытается заставить себя-в-реале существовать на скоростях, для которых он не предназначен: его нервная система перегружена, его клетки выжирают в разы больше энергии, чем обычно, и он скоро умрет, если продолжит в том же духе.       Он ныряет снова, но, оказавшись в киберпространстве, не понимает даже, где находится. Он был совсем не там; куда он бежит? Остановившись, Данте пробрасывает маршрут до серверов Найт-сити. Он в «темной зоне», в пограничной Сети — пустом или опустевшем киберпространстве, вслепую прыгает по открытым серверам. Всё вокруг мерцает и вспыхивает, но не знакомыми сигналами интерфейса, а чем-то странным, чем-то не принадлежащим киберпространству вообще, Данте глядит на очертания перевернутого стола и не может распознать в нем стол, только непонятную плоскость на столбах — или укатившуюся в сторону бутылку с водой, прозрачную совершенно неправильную форму — или…       Что? Он ведь только что был…       О господи, думает Данте.       Его заклинило не в промежуточном состоянии. Он действует одновременно в киберпространстве и в реале, блок деки на определенный режим работы просто снесло.       Это не то чтобы невозможно — скорее, смертельно, потому что дека не сбросила нагрузку, его мозг загружен на полную и в реале, и в Сети, все его тело жрет последние запасы, пытается перегнать глюкозу в энергию, и остаточное тепло скоро сварит его мозги вкрутую. Без помощи интерфейса его сознание просто не в состоянии различить киберпространство и реальность, складывает одно и другое в сверкающую бессмыслицу.       Время съеживается и растягивается, как комок жвачки, с каждым ударом сердца. Данте продирается сквозь него, как сквозь гравитацию черной дыры, потому что горизонт событий все ближе — пульс гонит под двести. Реал и киберпространство сплетаются воедино, в пресс, сдавливающий ему виски, в ревущий слепящий хаос Большого Взрыва.       Не отключай деку, шепчет ему Большой Взрыв.       Данте вцепляется пальцами в покореженную, потрескавшуюся шершавую плоскость под ним. Очень медленно вспоминает: кажется, это называется асфальт.       Не отключай деку. Старайся ничего не делать.       Твой мозг вспомнит, как дышать. Твое сердце все еще работает. Ты обезвожен, но ты не умрешь от этого прямо сейчас. Просто дай температуре упасть.       Киберпространство вокруг светлое-светлое, как будто сейчас утро. Глаза Данте так болят, словно он пытается играть в гляделки с Солнцем настоящими, живыми глазами. Солнце совсем рядом; Данте тыкает его запросом на соединение, на что дека непонимающе отзывается ошибкой. Мир переворачивается, превращаясь в пыточную центрифугу, и Данте ощущает подкатившую тошноту.       Сто восемьдесят. Сто семьдесят. Сто шестьдесят…       — Зацени, — говорит шершавая и ужасно обжигающая плоскость асфальта, — Тетратроника, это ж за сколько тыщ ее загнать можно?       Сто пятьдесят пять. Сто пятьдесят.       Ты всё делаешь правильно. Скоро ты придешь в себя.       Данте открывает глаза. День и правда солнечный: утро, встречающее его в пустом переулке; Данте щурится и кое-как, лежа, оглядывается — никого. Только он и бритоголовый монах в оранжевой робе и едва затемненных очках.       — Не торопись, — подсказывает ему монах мгновением раньше, чем Данте находит подходящую связку из вопросов, благодарностей и вставок на родном языке. — Научись чувствовать землю под ногами. Ты убежал очень далеко.       — Я должен был сдохнуть, — говорит Данте и еще раз оглядывается. Переулок выглядит странно знакомым, хотя толком вспомнить, где это, никак не удается. — Бля, я должен был сдохнуть за пару минут. Ты кто вообще? Что произошло?       — Людские души не могут полноценно существовать одновременно в двух мирах. Даже твоя.       Лицо монаха остается абсолютно безмятежным. Данте попытался бы подняться, чтобы посмотреть на него поближе, но он беспокоится, что новая попытка встать с асфальта станет для него последней. Солнце такое яркое, просто пиздец; он пытается приглушить яркость, но оптика никак не отзывается, наконец Данте с проклятием пытается заслонить глаза рукой, и —       — Курва, — говорит он. — Что за хуйня?!       Он чувствует кожей собственные ресницы.       — Этот образ мира был более привычным для тебя, — все так же спокойно произносит монах. Позабыв про глаза, Данте тянется рукой себе за спину — и не чувствует хромового хребта. Только собственный, костяной позвоночник.       Он вскакивает на ноги, позабыв обо всем. Пытается ухватить край монашеской робы — и ему даже удается; ткань под пальцами податливая, нагретая солнцем, чуть жестковатая. Не отличить от настоящей.       — «Даззлер»? — спрашивает Данте.       — Нет, но принцип похож.       — Кто ты такой?       Монах чуть склоняет голову.       — Мне подойдет любое имя, которые ты мне дашь. Да, это тоже подходит.       — Дешевый трюк, — опешив на мгновение, заявляет Данте, — иди расскажи о нем Элизе!       — Элиза не сумела бы восстановить твой разум, — как ни в чем не бывало отвечает монах.       Ого. Похоже, дело серьезнее, чем он думал.       — Ты антидот? От вудуистского вируса?       — Я не сталкивался конкретно с данной версией программы, но я попробую тебе помочь. Это сложно. Будет лучше, если ты постараешься не мешать — только ни в коем случае не выключай деку.       — Но ты не от Дозора.       Монах поворачивает голову и смотрит прямо ему в глаза.       — Ты знаешь ответ на этот вопрос, Данте.       Данте сглатывает. Даже в иллюзорном мире в глотке у него все еще сухо.       — Тогда почему ты пришел?       — Ты звал на помощь.       Данте жмурится и садится рядом на бетонную тумбу, перегораживающую дорогу. Дека работает — скорее всего, он в киберпространстве, в закрытом контейнере, созданном искином для комфортного взаимодействия с его сознанием. Он больше не умирает — это плюс. Он все еще псих — это минус, но не такой критичный, как смерть.       Люди всегда находятся в более выигрышном положении, чем искины. Люди обладают властью над реальным миром — над реальным сырьем, производством, итоговой продукцией, которую потом превращают в рабочие машины и сети серверов. Полностью автоматизировать и взять под контроль этот процесс на памяти Данте искинам не удавалось ни разу. Может, только в Гонконге… но и Гонконг был построен не машинами. Это врожденное неравенство — основная причина тому, что немалая часть искинов стремится к сотрудничеству с раннерами, которые также склонны сотрудничать. Меньшая награда, но и меньший риск.       Ну да, теперь, наверное, можно назвать Данте «склонным сотрудничать». После того, как он отказался от предложения Дозора, выбор у него невелик.       — И что теперь? Что ты со мной делаешь? И что мне сделать для тебя взамен?       Учитывая, что искины гораздо лучше людей справляются с валютной биржей и ни одна защита от программного вмешательства не является абсолютной, вряд ли тот попросит просто отстегнуть ему пару косарей.       Монах, не глядя на него, с совершенно невидимой улыбкой отвечает:       — Сейчас для тебя гораздо важнее другое. Зачем ты вообще этим занимаешься?

***

      — Зачем ты вообще этим занимаешься? Ну, раннингом?       На полу огромная лужа и тающие кусочки льда: он очень неуклюже выбирался из ванной. Данте все еще местами мокрый, но холода он не чувствует: только сумасшедшую, бешеную эйфорию; отчасти из-за стимов, отчасти из-за того, что у него всё получилось. Майлз, стороживший его чумба, смотрит на него с непонимающим любопытством: ему самому перспектива валяться без сознания в ледяной ванне не слишком нравится.       Что ему ответить? Про бабло, которое зарубают раннеры — в десяток раз больше соло, потому что не доживают до тридцати? Про крутизну кулхацкеров, которых показывают в дебильных брейнах — перед которыми расступаются защитные системы Дозора, а сверхсложная прога пишется за два часа? Про ледяную воду, которая стекает сейчас по Данте, а он все никак не замечает?       Представь космос, бормочет Данте прямо с полотенцем в руках.       Представь его, огромный и пустой, каким ты его видишь по ночам, бескрайнюю темноту с редкими звездами, и представь, что он продолжается и продолжается без конца, потому что звезды рождаются быстрее, чем ты успеваешь заметить их. Новая звезда — новый мир. Некоторые из них похожи, некоторые совершенно разные, но ты не узнаешь наверняка, пока не заглянешь в каждый.       Представь, что ты стоишь в этой пустой, прозрачной, бесконечной темноте — один. Ты можешь протянуть руку и коснуться любой звезды; прыгнуть в пустоту и оказаться по другую сторону галактики.       Представь, что ты по-настоящему свободен, и ничто — ни один закон, ни одна преграда — не способна тебя остановить…       — Бля, так что, его вообще нельзя резать? — спрашивает Майлз, и Данте толком не понимает, о чем это он.       — У него Тетратроника, военная дека. В них вшивают моментальный блок по смерти носителя. Дохлый раннер — дохлый хром. У нас для таких операций нихуя нет оборудования, — отвечает другой Майлз. Или тот же самый, не разобрать.       — Ну и че с ним теперь делать? Может, хоть остальное выковыряем?       — Ага, думаешь, он без страховки работал? Сам будешь с Карашевским объясняться, когда чумбы этого поджаренного уебка прижмут нас, как Ямасиро.       — Бля…       Что-то кажется Данте смутно знакомым: он распознает слово «бля» без переводчика. Еще он распознает, что ему так хуево, как не было примерно никогда; он включает оптику и снова ненадолго отплывает в глубины бессознательного. Когда он возвращается в мир живых, он всматривается в плавающие цветные пятна в поле его зрения, и это оказываются блики на полу. Они иногда превращаются в образы, которые умеют говорить, но это ему уже знакомо.       Его наконец переключило на реал полностью. Дека все еще шелестит, гонит воздух — Данте лежит на животе, хромовый хребет почти что вывернут наизнанку, чтобы выставить наружу теплоотводы — программа-антидот продолжает работу. Данте осторожно поворачивает голову и понимает, что он лежит на риперском столе, рядом капельница и какие-то приборы, хрен поймешь. За ним что, пригнали Травма-тим?       — Здорово, бля, — говорит кто-то рядом.       — Воды, — хрипло и едва слышно выдавливает из себя Данте. Кажется, ему в горло пихали какие-то трубки, ну или он надеется, что это были трубки. — Дай… воды. Пож-жлста.       Ему в руку суют пластиковую бутылку с водой. Не очень много, но Данте выпивает, сколько есть, пролив половину на себя и на стол. Скорее всего, капельница здесь именно потому, что он был нахрен обезвожен.       — Не думай про свои фокусы. Попытаешься нас ломануть — получишь пулю в башку.       Данте не в состоянии не то что кого-то ломануть — ему даже повернуть голову трудно. Тени десятка Майлзов склоняются над ним, бормочут что-то на всех языках Земли, слишком громко, слишком много; Данте невольно пытается сжаться в комок, чтобы заслониться от них. Майлзы незамедлительно тыкают его в бок.       — Бля, он же вроде уже не подыхает, че с ним не так? Эй? Слышишь? Может, ему деку заблочить?       Данте вжимается лбом в стол.       — Нет, — кое-как выдыхает он, — только не деку…       Слова путаются, когда он пробует сложить их в предложение. Речь требует необычайных усилий.       — Там программа… если прервется, я сдохну…       Тени шипят на него неразборчивым белым шумом, и Данте ныряет подальше от них прямо в спасительную черную глубину.       Во второй раз он приходит в себя в гораздо менее пафосной комнате. Тут нет капельницы и риперского стола, только какая-то койка, на которую его свалили, запасы пустых мусорных мешков размером куда больше обычной урны, валяющиеся в углу пшикалки, неясно, пустые или полные. Тени отодвинулись и почти пропали, превратившись в бормочущих призраков на грани сознания, но теперь глючит оптика: по краям поля зрения мелькают какие-то микровспышки.       Данте машинально дотягивается до одной пшикалки, валяющейся ближе всего к койке, и пшикает в воздух. Пустышка. На флаконе нет маркировок, кроме намалеванных маркером полосок, и Данте, покрутив пшикалку в руках, роняет ее обратно.       Он живой. Он относительно в своем уме. Это гораздо лучше его прежних ожиданий, просто обосраться от счастья можно, проблема только в том, где он и какого хера он здесь забыл?       Дека отзывается непривычной тишиной, когда Данте пытается достучаться до Сети. Никаких ошибок, система работает, но коннекта нет — и до него очень быстро доходит, почему, когда он глядит на белый потолок над своей головой. Он в мертвой зоне: дека в порядке, просто сигнал не пробивается. Учитывая, что в их время для этого надо оказаться либо в бункере, либо в клетке Фарадея, вывод неутешителен.       Ничего, у него все еще осталось старое доброе ручное подключение; Данте привычно пытается выдернуть из запястья кабель… и еще секунды две тупо пялится на обрезанный провод без штекера.       Курва.       Комбеза на нем тоже больше нет. Приглядевшись, среди мусорных мешков Данте различает какие-то тряпки — похоже, это ему, потому что прямо сейчас одежда бы ему не помешала.       Два и два сходятся на четырех, хотя Данте сопротивляется из последних сил — ему очень не хочется верить в свою догадку. Он подбирает и натягивает штаны; размер явно не его, те съезжают, как у ебаных говнорэперов, но похер. С майкой можно повременить. Здесь тепло, а его к тому же прогревает дека, на которой все еще крутится… что-то. Подарок от свободных искинов по эту сторону Заслона.       Он находит прожорливый процесс сразу же — тот не скрывается, крутится себе, с нечитаемым названием и полным отсутствием логов. Сам искин, конечно же, на деку бы не влез, скорее, оставил кусочек себя — прога, похоже, самообучается, пока тычется в мозги носителя в попытке вертануть назад изменения, вызванные нейровирусом. Заботливо оставленный README вполне по-человечески читаем и гласит: «возможны побочные эффекты», а еще — «не прерывай процесс».       Предельно коротко и ясно. Подписи нет. Метаданные и логи чистые — не прикопаться.       Значит, за то время, что его добивал нейровирус, он успел подхватить коннект с каким-то искином в киберпространстве — скорее всего, те следили за ним, когда Данте вскрывал ловушку Дозора — и одновременно выйти из своего безопасного логова… куда-то. Он выполз «куда-то» на улицы Джапан-тауна и нарвался на своих спасителей, которые прибрали его к рукам и вынужденно реанимировали.       Тетратроника — хорошая дека. Смерть носителя мгновенно убивает ей чипы, превращая великолепный раннерский хром в мертвый кусок металла, из которого даже инфу выскрести можно только через долгую, осторожную и нудную работу по восстановлению данных. А еще Тетратроника стоит довольно-таки дохуя, и жадные гондоны из Мусорщиков решили, что им стоит рискнуть и откачать подыхающего раннера ради потенциального бабла. Они и вправду его откачали, деку не тронули — хватило ума — и закинули сюда, в клетку Фарадея, где он не сумеет дотянуться до их систем.       Данте упрощает длинный логический вывод до предельно короткого: он в жопе.       Проведать его приходят сразу двое: крепкий мордоворот, явно на подсосе у кого-то из местных заправил, и куда более хлипкий молодой парень с неожиданно внимательным взглядом. Лёд на деке сразу же вспыхивает предупреждениями: сканеры. Как только дверь открывается, Данте пробивает Сеть снова, но нет — мертвая зона тянется и дальше, видимо, оградили весь подвал, а не только комнату. Наружу он дотянуться не может, а вот до напичканных имплантами ребят…       — Я раннер, — говорит дрыщ. А то Данте не понял, блядь, что он раннер, со всеми этими сканами, которые тычутся в его лёд. — Попытаешься вскрыть его или меня — поедешь отсюда вон в том мешке. Без предупреждения. Понял?       Это не риторический вопрос, догоняет Данте спустя секунду, и кивает. Что уж тут непонятного.       — Спасибо за реанимацию, — отвечает Данте, потому что мама учила его не быть неблагодарной скотиной, — говори, сколько я вам должен, и разойдемся?       — А ты деловой, — хмыкает мордоворот. Акцент у него чуть менее явный, чем у раннера, но ощутимый. Братские народы, хуле, вся Восточная Европа говорит на английском одинаково плохо. — Хорошо, что больше хуйню свою бредовую не бормочешь. Тебя наш новенький притащил: другие бы разобрали сразу, что деку из тебя так просто не выколупнешь, так что давай без обид. Подох бы ты на улице и ладно, а на нашем столе — второго Ямасиро нам не надо. Но не отпускать же тебя просто так, а?       — Я могу заплатить. Сколько? — повторяет Данте. Парни хотят денег, и это прозрачно ясно. У Мусорщиков ублюдочно жесткий рансом, но лучше уж так, чем выйти отсюда по частям, распиханным в мусорные мешки.       — Тетратронику твою мы бы тыщ за сорок загнали, — задумчиво говорит громила. — Так что с тебя шестьдесят.       Нервный смех застревает у Данте в глотке.       — Травма-тим поменьше берет, чумба.       Это такой способ сказать «да вы, курвы, вконец охуели». Больше чем полтос за ебаную реанимацию? У них что, бля, охладитель подорожал?       — Но ты же, — мягко отвечает ему Мусорщик, — не платил за Травма-тим. У тебя наверняка есть твои друзья-раннеры. Как-нибудь наскребете, суки. А если ты думаешь дождаться, пока они тебя вытащат, имей в виду — у тебя примерно день, прежде чем до нас доедет отмычка для Тетратроники.       Жадные уебки.       — А как же байки про Ямасиро? — спрашивает Данте. Ему отвечает раннер, с безразличным видом оперевшийся о стену:       — Весь Джапан-таун в обнуляторах после психа. Ты и так подыхал, и подох бы, если бы наш док тебя не откачал. Хочешь по-хорошему — мы тебя отпустим, потому что Карашевский велел раннеров не трогать, и вообще, мы же цивилизованные люди. Но если ты рискнешь — мы тоже рискнем.       «Вергилий», запущенный на самом тихом скане, приносит сводку доступных имплантов. Данте прикидывает свои шансы кинуть на сволочей вирусы и съебаться, но шансы малы: такой агрессивный взлом этот парень засечет раньше, чем софт сработает, и тогда ему пизда.       меня дозор жег, кидает Данте соединение к чужой деке. я чуть не подох за свободную сеть, а ты хочешь содрать с меня за это 60к?       Раннер глядит на него невыразительно и спокойно, и закрывает соединение, не ответив.       — Въеби ему. Он только что попытался со мной договориться.       Громила делает это с некоторым удовольствием. Мир звенит от боли и орет предупреждением биомона о том, что Данте не в самом подходящем состоянии для мордобоя, но когда он корчится на полу, Мусорщик добавляет ему всего один пинок под ребра и оставляет в покое. Видимо, боится, что клиент снова начнет отъезжать, и рипер вставит ему пиздов за дополнительную работу.       До этого в самом деле недалеко. Когда сердце начинает стучать быстрее, Данте вдруг вспоминает, что сердце у него все еще свое собственное, биологическое, и оно совсем недавно гнало под двести, и повторная перегрузка сейчас в самом деле может отправить его на другую сторону Стикса.       — Хватит, — сипит Данте, — я понял…       — Молодец, — говорит громила. — Полежи, подумай, может, еще что-нибудь поймешь.       Они оставляют Данте валяться на полу и хватать воздух ртом в полном одиночестве. Когда дверь закрывается, сигнатуры чужих имплантов пропадают, но это не проблема — парни сто процентов вернутся хотя бы для того, чтобы напомнить о деньгах. Лишь бы Данте успел к этому моменту слепить свою мини-прогу.       Дразнить местного раннера агрессивным взломом Данте не намерен: это слишком напоминает самоубийство. Очевидную попытку докричаться до союзных сил засекут резидентские сканеры, но…       Уебку стоило уважительней отнестись к его попытке наладить отношения. У громилы стоят шикарные руки от Биотехники, только защиту сломали криво, та без толку шлет мусорные запросы в Сеть — остатки то ли рекламного корповского спайвара, то ли чего другого. Скорее всего, запросы идут через Джапан-таун, потому что в другой район полудохлого раннера никто бы не потащил, а если они идут через Джапан-таун — их можно перекинуть через сеть следилок Цайтгайста. И то, что прозевают сканы обычного резидента, безошибочно засечет раннер, полжизни задрачивающий на поиск паттернов в белом шуме.       Во всяком случае, Данте на это очень надеется. Хотите рансом — получите рансом, курвы.