(не)бояться лучше вместе

В комнате Ильи пахло чем-то пряным, чем-то не по-летнему новогодним. Когда они проходили мимо комендантши, та так странно посмотрела на Серёжу, что ему стало будто бы стыдно, хотя видимой причины тому не было. Горошко в принципе с момента их совместного с Ильёй ухода чувствовал себя немножко смущенным, немножко неловким, немножко более счастливым, чем в баре. В баре он был в привычной обстановке: всюду люди, музыка, алкоголь, айкосы, рядом его друзья. Но а тут… Тут что-то новое. Серёжа привыкал нырять в новое с головой, если того требовали обстоятельства или если он сам того хотел (в случае с Ильёй, его переполняли любопытство вперемешку с каким-то новым, незнакомым ему чувством). В таких новых «увлечениях» он прятался от жизни, от насущных проблем, от дурных мыслей, от себя самого. Сублимация, не иначе. В защиту себя парень всегда размышлял: «Ну я же далеко не один так делаю. Существует ещё миллиард человек, чья ситуация гораздо хуже». А потом он поднимал глаза на зеркало, местами треснувшее и склеенное заново, и понимал, что говорит сам с собой на протяжении целого часа. Он не понимал себя, он терялся в себе. Но главным «грехом» Серёжи Горошко было то, что он не мог принять, не мог смириться со ВСЕМ собой. Ему не нравилась его внешность, не нравилось поведение, из-за чего он частенько стал играть не только на сцене, но и перед людьми в повседневной жизни. Он анализировал, злился, потом расстраивался и, наконец, полностью опустошенный очередным конфликтом с самим собой, ложился спать. Так проходили те вечера, когда он не мог разделить его с кем-то, но сегодня — не один из них.

***

— Это все твои? Сразу, как они зашли, Илья сообщил, что соседей у него временно нет, а потому вся «квартира» в его распоряжении. Он провёл Серёжу до своей комнаты, напомнил, чтобы тот вымыл руки, а сам материализовался на кухне у плиты. Вернувшись с чаем и двумя бутербродами с колбасой и плавленым сыром, он застал Серёжу за разглядыванием его книжных полок. — Да, — легко ответил парень. — Все до единой — мои. Некоторые привёз из дома, некоторые купил уже здесь. — Это невероятно круто, Якуб, — это забавное прозвище, которое Горошко дал Илье, за три года плотно вошло в лексикон их сокурсников. Серёжа переводил восторженные глаза то на Илью, то на книги, но в итоге его вниманием завладела старая гитара в углу комнаты за переносной батареей. Илья поставил поднос с чаем и едой на письменный стол. — Она расстроена, Серёж, — заговорил он, видя интерес друга к вещице. — Я когда-то пытался учиться играть, даже на курсы ходил, но бесполезно. Можешь её взять, если хочешь. — Взять сейчас, или насовсем? — Серёжа достал гитару и сел на кровать, в попытке её настроить. — А то у меня и своя есть так то, но… — он резко замолчал и оторвал пальцы от колков. Потом выразительно посмотрел на Якубовского, как бы готовя его к тому, что сейчас произойдёт. И полилась музыка. Он заиграл перебором, использовал кажется аккорда три, не больше, но звучало это так чарующе, так волшебно, что Илья, чуть отойдя назад, прислонился к стене и выключил свет в комнате. Вместо него включилась гирлянда на подоконнике. Серёжа не прекращал, не сбивался, играл, как под действием заклинания, подчиняя ловкость изящных пальцев воле струн. Под его напором гитара ни разу не сфальшивила — всё отыграла идеально! Он начал сбавлять темп перебора и закончил красивым повтором и заглушкой. — Браво… — Илья сказал это шёпотом, дабы не нарушать идеальный баланс момента. Свет тоже не включил, просто подошёл и сел рядом. — У тебя невероятный дар! Ни разу в жизни я не слышал такой виртуозной игры на гитаре, — всё это он продолжал говорить шёпотом, но на лице его блистала такая яркая искренняя улыбка, что было понятно — если бы он мог, он бы кричал об этом! И это он, Илья Якубовский, человек, которого можно не заметить или попросту забыть о его присутствии лишь потому, что тот слишком неприметный и тихий. И он бы кричал, кричал во всё горло об этаком таланте, если бы прямо сейчас, забыв о гитаре, чужие губы не перекрыли бы ему доступ к кислороду. Миг… Всего лишь на миг он почувствовал такое робкое, боязливое движение, закрыл глаза, но тут же всё пропало. Ещё пару секунд он сидел и боялся открыть глаза. «А вдруг это сон? Может, я всё придумал, и не было никакой посиделки с друзьями?» — успел подумать он, и всё же разрушил хрупкий мир темноты опущенных век. Кругом полумрак, на подоконнике мерцает гирлянда, напротив с гитарой на коленях сидит Сережа. На лице у Серёжи паника. «О нет… Нет, нет, нет, нет» — думает Илья. — «Кажется, я действительно ошибся. Он не хотел этого…» Осознание того, что, возможно, они сделали что-то неправильно, тяжёлым комом давило на грудь. Видя, как серёжины руки терзали одна другую в попытке успокоить их владельца, Якубовский просто не мог не сказать: — Все нормально. Серёжа, успокойся пожалуйста, всё в порядке, — он придвинулся чуть ближе, на что Горошко отреагировал, дёрнувшись в попытке встать. Илья поднял обе руки вверх, как бы говоря «я сдаюсь, Серёж», и продолжил: — Мы ничего не сделали, и, если хочешь, мы забудем об этом. Ты можешь уйти, опять же, если хочешь. — Я н-не знаю, — его голос слегка подрагивал. Серёжа всё-таки встал и сильно зажмурил глаза. Постоял, закрыл лицо руками. — Прости… — еле слышно проговорил он. — Что? — Илья опешил от такой реакции. — За что? — Да за это всё! — Горошко убрал руки от лица, скрестив их на груди. На Илью упорно не смотрел. — За этот…цирк, который я устроил. Ничего себе, вау! Горошко сыграл доброго друга, напросился в гости и полез целоваться! Хороший, блять, друг получается! — он эмоционально всплеснул руками, развернулся к окну и опёрся на подоконник, опустив голову. Якубовский наконец очнулся от недолгих размышлений, вспомнив о чае. Искоса поглядывая на Серёжу, дабы тот не решил спрыгнуть от стыда и отчаяния из окна, он прошёл до стола почти бесшумно, взял две кружки и оказался возле друга. Кружки, свою с космосом и каким-то законом физики и серёжину — нежно-голубую с принтом из коричневых книг и перьев, поставил прямо на холодный подоконник, из-за чего стало видно поднимающийся пар. Подоконник был широким, поэтому сам Илья запрыгнул и сел на свободное место. Серёжа держался обеими руками за голову, но не психовал, а, скорее, тихо осознавал производящее. Чай все же отвлёк его от очередного сеанса самокритики. — Он с ромашкой, — тихим спокойным тоном сказал Илья. Серёжа, не отрывая глаза от сумрака за окном, взял свою кружку и притянул её к губам. Илья непростительно завис на этом движении, но вовремя одёрнул себя. «Так нельзя! Это не будет приятно ему, а я потом только больше страдать буду…»

***

— Теперь полегчало? Спустя какое-то время Сережа допил свой чай, ставя кружку обратно на подоконник. — Теперь точно, — он тоже стал говорить тихо, вторя интонации Якубовского. Ему все ещё было стыдно, но беспросветное отчаяние отступило вместе с последними глотками чудного напитка. — Может, перекур? — Определенно да. Куда можно? — Да прямо тут, просто окно открой. И с окурками аккуратнее, ладно? — Хорошо. Илья сходил за курткой — как знал, что у Серёжи не осталось больше — и положил перед ним пачку. Сам ретировался с посудой на кухню. Серёжа курил: скурил одну, потом другую. Благо, до третьей не дошло, уж больно ему захотелось есть. Бутерброды! Удивительно для самого себя, он так обрадовался им, что, не дождавшись Ильи, взял те со стола, и тут же съел свой целиком, кроме сыра. Сыр Сережа не любил. — Ты чего? — донеслось из дверного проема. Серёжа вздрогнул от неожиданности и, тут же обернувшись, залепетал: — Боже, прости пожалуйста, что тебя не дождался. Я просто дико проголодался после сигарет, да и вообще… — он резко замолчал, ибо Илья, стоящий в дверном проёме с двумя чашками свежезаваренного чая, разразился громким хохотом. Слишком громким для привычного Ильи. Серёжа так и стоял в непонятках с полминуты, пока Якубовский не пришел в себя. — Что? — Прости, прости, — говорил он. — Ты просто с таким лицом обернулся, будто нашкодивший ребенок, а я — твоя мама. Это очень смешно, прости, — он продолжал тихо хихикать. От осознания своей комичности Серёжу тоже пропёрло. Так они вместе с чаем и бутербродом Ильи сели на кровать, продолжая смеяться. — Ну что, — переводя дыхание, начал Якубовский. — Перехотел уходить? — Даже думать об этом забыл, Якуб! Сейчас у тебя — лучше, чем где бы то ни было, — и улыбнулся так, будто это было правдой. С лица Ильи не сползала улыбка, но в душе поселилась какая-то тоска, не дающая боле так же смеяться.

***

— А почему ты сыр оставил? — спросил Илья, когда решил таки доесть свой бутерброд. — Да я совсем сыр не ем, не нравится. — Интересно как… — Якубовский перевёл взгляд в тарелку. — А я вот колбасу не ем обычно, но в холодильнике она у меня всегда есть. — Странно. — Я в принципе странный, — Илья улыбнулся- Я думал, ты уже понял. — Как по мне, такая странность — это круто, — Сережа смял рукой низ футболки. — С такими людьми никогда не бывает скучно, не бывает тоскливо… Серёжа сидел с опущенными глазами, упорно не шёл на контакт, хотя Илья рассматривал его уже минуты две. Такие интересные черты: острые скулы, глаза зелёные с тёмной примесью, проколотые уши, чуть видные неровные белые пятна по всему лицу. Интересно, а они у него по всему телу? — Серёж… — М? — Я устал так, что не соображаю уже, — Илья протяжно зевнул, прикрывшись ладонью. — Может, у меня останешься? — А можно? — после всего этого вечера такой тон вопроса казался Илье преступлением. — Ну конечно! Давай я принесу тебе подушку в другую спальню… — тут он, подумав, добавил. — Ну или если хочешь, то можешь лечь тут, у меня. Горошко слегка завис от такой гостеприимности, но согласился на спальню рядом. Через двадцать минут свет в квартире был погашен полностью. Илья тщетно пытался заснуть, Серёжа ёрзал на чужой кровати за стеной. Якубовский предложил ему для сна самые огромные футболки из своего гардероба, но и те оказались немного малы Серёже. Ему было неудобно, но голышом он бы не стал спать в чужой общаге, на чужой кровати, через стенку от своего друга

***

Илья так и не заснул. Уже час, наверное, прошёл, а он все сидел и смотрел в окно на занимающуюся зарю. Красиво, но тоскливо, всё-таки… Он встал, опустил жалюзи и хотел было идти на кухню, чтобы занять себя хоть чем-то, но столкнулся в проёме с Горошко. — Илья? — Серёж? Шёпот наполнил комнату. — Ты… — Не спится, видимо, как и тебе. — А можно… — в темноте было плохо видно, но Илья с точностью узнал этот жест. Серёжа опустил глаза, а с ними и голову в немом смущении. — А можно побыть тут с тобой? Вместо ответа Илья медленно-медленно протянул к нему руки и положил на пояс. Потом подошёл ближе, обнял, уложил голову на грудь друга. В этом жесте было много всего: умиротворение, привязанность, нежность, принятие. Так приятно Серёже было ощущать тепло рядом, что он забыл, как дышать. Стояли так ещё минуту в полной тишине, а потом… — Якуб… — Что, Серёж? — А можно, мы попробуем… Ещё раз? Илья улыбнулся, как ещё не улыбался до этого. И пусть Серёжа сейчас видит только его силуэт, очертания его кудрявых волос и покатых плеч, но улыбка эта выражала высшей степени благодарность, хотя пока и не за что было. — Можно. И вновь Илья закрыл глаза, но в этот раз он потянулся первым. И пусть пришлось встать на носочки, но этот поцелуй он не забудет уже никогда. Сначала едва прикоснулись, затем его губы завладели губами Серёжи, играли с ними, пытаясь распробовать. Потом Горошко наклонился, и Илья, наконец, смог спокойно стоять, но такая перемена в положении подстегнула Серёжу к наступлению. Он запустил одну руку в якубовские кудри, а другой прижал его ближе, положил её между лопаток. Илья углубил поцелуй, случайно чуть прикусил серёжину губу, но тут же прошёлся языком по месту укуса. Чтобы не грохнуться в обморок, пришлось оторваться от чужих губ, но только они разорвали поцелуй, как Горошко принялся покрывать ими шею Ильи. — Серёж, я прошу тебя, — шептал Якубовский, не помня себя. — Я прошу, не останавливайся. Серёжа остановился лишь раз, когда дошел до конца ворота ночной рубашки. Он вопросительно посмотрел на Якуба и, получив согласие на дальнейшие действия, нарочито медленно стал расстёгивать пуговицы. «Как у него хватает терпения?» — думал Илья, перемещая руки с пояса всё выше и выше в попытке снять с Серёжи футболку. Рубашка повисла на якубовских плечах, футболка была отброшена к столу. Серёжа переместился на ключицы и плечи, а руки Ильи — на шею и затылок Горошко. — У тебя такие красивые пятна на теле, — шептал Якубовский. — Они как карта мира. Если я захочу, я окажусь где угодно. Серёжа по шее поднялся до щеки и после короткого поцелуя в губы спросил: — А куда бы тебе хотелось? — Прямо сейчас — в рай. В зелёных глазах блеснули искорки. — Дамы и господа, пристегните свои ремни! — неожиданно продекламировал Горошко и подхватил Илью, как рюкзак. Тот обвил Серёжу ногами и руками и довольно хмыкнул. Серёжа прошел буквально пару шагов, а затем по случайности неаккуратно, но не больно, уронил Илью на его кровать. — Оу… И что теперь? — Теперь рай, Ильюш, — он стал прокладывать влажную дорожку от мочки уха до солнечного сплетения, потом до живота, пересчитывая все рёбра, и, наконец, приложился щекой к твёрдо стоящему члену. Сквозь ткань пижамных штанов не заметить чужое возбуждение было крайне трудно, а удержаться и не залезть под резинку было бы ещё трудней. Илья закрыл глаза и почувствовал, как тёплая шероховатая ладонь скользнула по всей длине. Изо рта вырвался смазанный стон, и Серёже окончательно сорвало крышу. Он быстро расстегнул свои брюки, выпутался из штанин, что через секунду вместе с трусами оказались на полу, и забрался обратно. Рывком стянув с Ильи штаны, он устроился меж разведенных колен и почти лег на Илью сверху. Опёрся левой рукой на кровать, а правой обхватил оба члена и на пробу провел от головки до основания и обратно. Илья не сдержался и издал короткий, но громкий стон. — Хорошо, — только и успел сказать Горошко и начал ритмично проводить большой ладонью, соблюдая ритм, но постепенно ускоряясь. Шумное дыхание сверху, тепло человеческого тела и старые похабные мысли сделали своё дело: Илья дëрнулся и излился себе на живот, впиваясь короткими ногтями в спину нависающего сверху Серёжи, который отстал от него всего на пару мгновений. Расслабленный, совершенно без сил, он рухнул на грудь Илье и протянул к нему руки. Якубовский притянул его ближе, и они вместе перевернулись на бок. Серёжа с подушкой Якуба у самой стенки, Илья — на серёжиной груди вместо подушки, закинул на того ногу и уже в полудрёме прошептал: — Рай.