Западня

      Анатолий пришёл домой непросительно поздно и надеялся, что домашние уже спали, но на пороге его встретила встревоженная мать, у которой на лице читалось беспокойство вперемешку с возмущением.       — Молодой человек, объясните мне, пожалуйста, почему мне утром, после того как ты такой нарядный ушёл, звонит твой классный руководитель и говорит, что моего сына в школе нет? — с каждым словом её голос становился всё громче и тоньше. Она себя накрутила за весь день ожидания и теперь закономерно выплёскивала эмоции на виновнике её состояния.       Анатолий аккуратно снял ботинки и попробовал показать ей жест, чтобы мать не кричала, но она отхлестала его полотенцем, совершенно не смотря, куда бьёт. Несмертельно, но неприятно. Он вытерпел, абсолютно невозмутимо проходя в ванную, обстоятельно вымывая руки, и затем уселся на кухне, готовясь к полосканию мозгов, как часто это называл отец.       — Ты о своём будущем думаешь? А о репутации? За тобой смотрит КГБ, мой юный друг, вдумайся в эти слова! Так с какой стати ты наплевательски относишься к своей жизни? Всего одного слова Молокова достаточно, чтобы поставить на тебе крест. Твоя репутация должна быть идеальна, ты меня понимаешь?       Анатолий обреченно кивал головой в знак согласия и ждал, пока сможет вставить хоть слово.       На плите грелся чайник, на столе стоял прикрытый полотенцем ужин, уже остывший, но оттого не менее трогательный. Мама успокоится — и он ей сможет всё объяснить. Да и ничего он не сделал, это всего лишь несколько уроков. Он часто пропускал школу: по болезни, из-за лени или по причине иногородних шахматных турниров. Наконец, мать иссякла и расстроенно уселась на соседний стул, от души давая сыну напоследок материнский лечебный подзатыльник.       — Мама, Молоков в курсе. Я встретился с Фредди и просто показал ему город, а потом мы вместе пошли на шахматы и увлеклись, вот я поздно и пришёл.       — Уже Фредди? Твой новый лучший друг?       — Ну ма-а-ам, не мог же я его бросить, — до того как чайник начал свистеть и мог бы перебудить тех домашних, кто ещё не проснулся от семейных разборок, Анатолий снял его с плиты и выключить конфорку. — Мы сыграли в ничью, и я ему поддался. А ещё я единственный, кто нашёл с ним общий язык. Мне кажется, это очень хорошо.       — Ну да, прям гордость берёт, — если бы сарказмом можно было убить, Анатолий уже был бы смертельно ранен. — А школу пропустил почему?       — Я же сказал, город ему показывал.       — Весь день до вечера? Мать поставил бы хотя бы в известность! Я что, не человек, что ли?       — Человек, но я не мог домой зайти, правда. Мне немного… неловко.       — Да, у нас не шикарный ремонт, твой дружок мог бы и простить тебя за это. А кому не нравится, инструменты у нас в кладовой. Вперёд, делать ремонт!       — Мам, я не думаю, что для Фредди состояние моего дома проблема. Просто…       — Не хочу ничего больше слышать. Ешь давай быстро, купаться и спать. И чтоб завтра на всех уроках был, иначе я лично буду сидеть у школьных дверей и смотреть, чтобы ты никуда не сбежал. Понятно тебе?       — Понятно, ну мам, это единичный случай, — он вздохнул. — А тебе отдыхать надо, ложись спать. Спокойной ночи.

***

      Молоков с тоской наблюдал за тем, как строптивый американский подросток сближался с его фаворитом. Может быть, никто не замечал эти первые неуклюжие романтические чувства, но он видел их как никто другой. Потому что сам был таким же. Он одновременно упивался своей слежкой, потому что выделил Сергиевского далеко не только из-за того, что тот был смышлёным малым и мог принести в копилку новые достижения и награды, и невыносимо страдал от ревности. Александр лично согласовывал возможность Трампера посетить СССР и курировал иностранного подростка, но не думал, что результат окажется… таким.       Единственное, что ему оставалось — это наблюдать, как наглый мальчишка уводит у него из-под носа вожделенный трофей. Да, Трампер приехал по обмену и надолго не задержится, но от этого не легче. Молоков изо всех сил сдерживался, чтобы не подстроить какой-нибудь несчастный случай и не устранить надоедливого соперника. А Сергиевский будто ничего не замечал — он с радостью упал в первую подростковую любовь, прилежно скрывая романтический интерес за искренней заботой об иностранном госте.       Молоков педантично резал скальпелем по сердцу, любовно коллекционируя каждую несмелую улыбку, случайное прикосновение и добрые слова, обращённые не к нему. Это Трампер был в мыслях Анатолия. Сейчас он наблюдал, как подростки обмениваются рукопожатиями, словно перед официальным матчем, и усаживаются за стол, полностью отдаваясь азарту интеллектуальной игры, которая их так сблизила. Молоков понимал шахматы, он поразительно хорошо знал стратегии и умел мыслить в черно-белом мире, но он никогда бы не смог прочувствовать это состязание и отдаваться ему с той же отверженностью, которая захватывала и Сергиевского, и Трампера. Удивительный мир оживших фигур был ему недоступен, а оттого он злился всё сильнее.       Трампер вёл всё чаще, почти играючи съедая чужие фигуры на доске. Анатолий воспринимал происходящее вполне благодушно, наблюдая за тем, как ему раз за разом порой безумными ходами сокрушали все линии фронта защиты короля. Сейчас они относились к поединку несерьёзно, Молоков видел, что Анатолий не столько хотел победить, сколько изучал эксцентричное мышление своего соперника. Трампер обладал поистине гениальным умом, но было у него и слабое место. Пока его эмоции спят, он оставался грозным противником, но если что-то выводило его из равновесия — американца ждал полный крах. Он не мог сосредоточиться на игре, его раздражали все посторонние звуки, и он мгновенно взрывался, не в силах воспользоваться своим незаурядным талантом. Анатолий же напротив — его ничто не могло поколебать, а если пытаться его намеренно сбить с игры, он сильнее отгораживался от глупых эмоций и оставлял только чётко рационализированный стержень разума.       На время игры Молоков забывал о всех своих метаниях, с замиранием сердца наблюдая за ходом партии, стараясь запомнить всё. И неясно было, нужно ему запечатлеть это в памяти ради дальнейшей выгоды или же из упрямого желания посмотреть на своего фаворита во всей красе. Анатолий почти было проиграл, однако когда Фредди уже расслабился, сверкая насмешливой кривой улыбкой, вывернул пару ходов так, что ситуация в корне изменилась. Молоков едва подавил усмешку, заметив, как скривилось лицо американца.       Не дав начаться буре, Молоков покашлял, привлекая к себе внимание, демонстративно посмотрел на тяжелые часы, где стрелка циферблата упорно ползла к девяти и разогнал засидевшийся кружок, безжалостно обрубая всё веселье. Анатолий неудовлетворённо нахмурился, Фредди же готов был вгрызться в стул, отвоёвывая себе возможность отыграться.       — Никаких задержек, — Молоков даже слушать не хотел. — Я и так выделил вам избыток времени, а у меня, помимо шахмат, есть и другие обязанности.       Анатолия ожидаемо охладили слова наставника, и он покорно поднялся. Фредди его настроения не разделял, отказываясь присоединяться к сборам, и Молоков хотел было уже отчитать дерзкого подростка, но его фаворит, видимо, уже достаточно провёл с ним времени и подобрал ключик подхода к его вздорной натуре.       — Ты запомнил расположение фигур или мне записать? Хоть завтра и суббота, я бы хотел предложить продолжить самостоятельно, — он как-то несмело улыбнулся, будто Трампер мог отказаться.       — Конечно, запомнил! У тебя четыре пешки, ладья, слон и король, что там может быть сложного? — он фыркнул, молниеносно сбрасывая все шахматы в коробку, будто оскорблённый, что кто-то смел сомневаться в его памяти. — Лучше подумай о том, что ты мне дашь взамен того, что я завтра потрачу на тебя время, разметав всю игру за три хода.       Тампер так высоко задрал нос, что чуть не споткнулся о порог, когда выходил из аудитории, Анатолий проводил его тяжёлым вздохом. Молоков похлопал его по плечу, притворно жалея:       — Возможно, в будущем вы сойдётесь уже по-настоящему, — он задумчиво смотрел на лицо своего фаворита. — Хорошо, если ты его изучишь достаточно, чтобы победить.       — Если я смогу пройти все наши отборочные, да?       — Само собой, — Молоков кивнул. Когда он убрал руку, то заметил, что Анатолием будто овладело облегчение. Неужели он его опасается? А впрочем, так даже лучше. — Не забрасывай учёбу, я слышал, что твои родители недовольны.       — Они всегда недовольны, — Анатолий закатил глаза. — Но троек в аттестате у меня не будет.       — Даже по физкультуре? Ты не пропускаешь? Это может стать проблемой для весенних сборов.       — Александр Александрович, хожу на все уроки, — Анатолий для усиления эффекта даже приложил руки к груди. — Могу я идти? Меня ждут.       Появившееся было благодушное настроение будто сквозняком сдуло. Ждут, а как же? Он прекрасно знал, кто выскочил на улицу, будто его черти гнали и теперь торчал у выхода. Воистину он совершил огромную ошибку, когда их познакомил! Но внешне Молоков только сдержанно кивнул, успокаивая неразумную ревность. Ничего, его черед ещё придёт. Нужно лишь тоже подождать.       Анатолий перемены не заметил, внутренне радуясь, что скрылся от очередных допросов о своей успеваемости, которые его преследовали и здесь, и дома. Казалось, что его оценки напрямую влияют не на его будущее, а на будущее родителей и вообще всех окружающих. Если вдруг он получит тройку по физкультуре, то все дороги окажутся ему закрыты и можно будет только гроб себе заказывать.       Фредди весь съёжился на ветру, походя на нахохлившегося воробья. У него были поразительно стильные шмотки, но вот от российской погоды они совершенно не спасали. Лучше пусть будет что-то бурое и не такое красивое, но зато тёплое. Особенно осенью, когда вечерами о себе уже напоминала колючими морозами маячившая перед носом зима.       — Ты чего так быстро вышел? — Анатолий сначала поправил шарф, получше прикрывая чужую длинную шею, а потом задумался, что за подобное вторжение в личное пространство могло бы и прилететь. Фредди никаких возражений не высказал, смотря слезящимися глазами словно в саму его суть. Захотелось самому поёжиться под таким пристальным вниманием зелёных глаз.       — Не хотелось давать поводов для ревности товарищу… — тут он смешно протянул слово, вкладывая в него всё пренебрежение, — …Молокову. Он готов был сожрать меня живьём.       — Да брось. Он совсем не такой эмоциональный, как ты о нём думаешь.       Фредди на такую наивность только головой покачал. Если Анатолий не замечает очевидного, кто виноват? Он не будет в это лезть.       — Неважно. Как мы завтра будем играть? Где?       — Приглашаю к себе, — Анатолий даже сглотнул, не веря, что подобное предложение сорвалось с его губ. Сразу вспомнилось, что их квартира не могла похвастаться роскошью и лоском. В коридоре не было света, плитка в ванной сыпалась, да и окно на кухне было всё в трещинах после неудачной попытки поиграть в футболиста. Раньше это казалось нормальным, — все так жили — но сейчас хотелось спрятать свой непритязательный быт и хотя бы сделать вид, что он соответствует своему новому другу.       — Ох… знакомство с семьёй? — Фредди заинтересованно повернулся, заглядывая ему в лицо. Ни капли превосходства, только любопытство и какое-то необъяснимое предвкушение.       — Нет, — Анатолий выдохнул, успокаиваясь, — у бабушки день рождения, юбилей, и поэтому все домашние уехали в Тверь.       — А ты почему не поехал с ними?       — Ну… я… родственники по матери не очень меня любят. Говорят, что будущее променяю на шахматы.       — Хорошо, — Фредди улыбнулся. — Я согласен. А могу я пойти сейчас, если ты один? Не хочу ночевать в отеле.       Вопрос прозвучал как обещание, из-за которого пересохло в горле. Анатолий только кивнул и, сам не зная почему, поймал руку Фредди в свою, уже бодро шагая в сторону дома. Тот не сопротивлялся, подстраиваясь под быстрый шаг длинных ног. Анатолий мог отдать голову на отсечение, что Фредди за время занятий шахматами и разговора на улице продрог до костей — в аудиториях ещё не включили отопления и, даже сидя, в помещении казалось, что изо рта вот-вот выпорхнет облачко пара. И если все «местные» уже привычны к такому температурному режиму, хоть и зябко ёжились под несколькими кофтами, американцу подобное времяпровождение было смерти подобно.       Та же ситуация была и в жилых квартирах, но от неё спасали горячий чай и тяжёлое верблюжье одеяло, из-за которого, правда, совершенно не хотелось вылезать утром.       Фредди немного помолчал, смотря себе под ноги, чтобы не поскользнуться, но когда показалось серое здание дома Анатолия, будто что-то вспомнил и выпалил совершенно невпопад:       — Где находится Тверь?       Анатолий даже запнулся, зависая над вопросом на несколько долгих секунд. Потом он вспомнил, что Фредди из другой страны и наверно не знал географию городов, и с улыбкой ответил, чувствуя себя наставником-хранителем:       — Несколько часов от Москвы на электричке. Это как поезд, только на более…       — Я знаю, что такое электрички, спасибо!       Анатолий открыл подъездную дверь, вновь чертыхаясь на то, что кто-то выкрутил лампочку на первом этаже, и вызвал громыхающий лифт с тяжелыми створками и светло-коричными панелями внутренней обшивки. Когда-то там подразумевалось зеркало, но его благополучно умыкнули.       В квартире Фредди с крутил любопытно крутил головой, забывая даже поначалу снять верхнюю одежду. Цепкий взгляд выхватывал из быта все шероховатости — и пожелтевший линолеум, и коврик непонятного цвета, на котором принято разуваться, и крючки, на которых висели разномастные куртки и шубы. Светлый плащ Фредди среди серо-бурых пятен смотрелся чужеродно. Анатолий чувствовал себя необычно робко, будто привёл домой не друга, а критика, который мог едкими замечаниями опустить всю обстановку и выставить всё так, что в Советах люди совсем отстали от цивилизации. Однако критик молчал, позволяя себя привести на кухоньку и усадить на одну из табуреток.       — Ну вот как-то так я и живу, — Анатолий почесал затылок, не зная, куда деть руки. — Могу поставить чайник, да и в холодильнике вроде как осталась картошка с мясом.       Фредди наклонил голову вбок, смотря почти по-птичьи на белый холодильник, утыканный магнитами. На губах его блуждала улыбка, словно его совершенно ничего не смущало.       — Чай.       Анатолий достал свои любимые кружки, несмотря даже на то, что одна из них считалась альбининой. Да-а, если сестра узнает, она будет рвать и метать.       — В принципе, можно доиграть и сегодня партию, как думаешь? — он дождался, пока тяжелый чайник начнёт свистеть, и налил кипятка, разбавляя заварку, потом поставил сахарницу на стол, не зная, сколько ложек требуется Фредди.       — Уже поздно. — Фредди отказывался от шахмат? Анатолий оказался заинтригован.       — Хорошо… тогда чем займёмся? Учти, телевизор я включать отказываюсь, а из интересного у меня только книги и карты.       Фредди неопределённо хмыкнул и повёл плечами, будто Анатолий был полным идиотом. Возможно, так оно и являлось на самом деле, но он упорно не понимал, что делал не так. Вообще по намёкам и полутонам он не мог похвастаться сообразительностью. Единственное, что он понимал — от него чего-то ждут, а вот чего конкретно: большой вопрос. И Анатолий очень не любил подобные неопределённые и подвешенные состояния, где любое действие, будто неосторожный шаг по минному полю, могло привести к катастрофе. Он нервничал, чуть не снёс сахарницу неосторожным движением, потом запнулся о ножки табуретки и облился остатками чая с заваркой, пока пытался собрать посуду в раковину, и это всё на глазах человека, перед которым хотелось выглядеть идеально.       Фредди мог бы стебать его до конца жизни, однако он ни сказал ни одного хотя бы мало-мальски насмешливого комментария. И потом, когда Анатолий весь красный от смущения и неловкости, уложил все чашки-ложки сушиться и повернулся, желая спросить у Фредди, нужно ли ему искупаться перед сном и показать ли рыбок в аквариуме в гостиной, тот схватил его за запястье и дёрнул на себя, чтобы ткнуться губами в губы, обрывая все полунамёки и неопределённость. Анатолий вздрогнул, едва успевая найти опору, чтобы не рухнуть прямо на пол, охнул, приобретая, наверное, совсем глупое выражение лица, и после нелепого поцелуя абсолютно круглыми глазами уставился на Фредди.       В голове оказалось гулко и пусто, горели губы и щёки, а от напряжённого лица напротив всё становилось только хуже. Жестокий удар исподтишка, сокрушительное поражение, шах и мат одним ходом.       — Я… я… — Анатолий потерянно хватал ртом воздух, не имея возможности сложить слова в связную речь и только беспомощно хлопал ресницами. Фредди нахмурился, и Анатолий, испугавшись, что глупыми фразами мог навредить, умолк, опустился на колени и стиснул его в кольце своих рук, желая хотя бы так показать отношение к происходящему.       Если Фредди даст заднюю и сбежит, он этого не переживёт, а потому надо было оборвать все пути отступления ещё до того, как они могли обрисоваться в невозможной голове этого, несомненно, невыносимого человека.             — Предупреждать о таком надо, блин.       Анатолий уткнулся ему в живот, вдыхая запах какого-то наверняка очень дорогого заграничного мыла или геля для душа. Фредди, наконец, тоже ожил и осторожно запустил запустил пальцы в его волосы, перебирая пальцами пряди волос и слегка царапая ногтями кожу головы, из-за чего по затылку побежали мурашки и разлилось приятное онемение. Анатолий даже и не подозревал, что простое почёсывание могло оказаться настолько приятным. Корни волос встали дыбом, и он тяжело выдохнул, пряча удовольствие на лице; надеясь, что Фредди не прекратит так делать целую вечность.